Курьер для Сциллы

Если ты читаешь эти строки, значит, они нашли сменщика. Наверное, мне стоит испытывать угрызения совести, ведь надежду на свободу я покупаю за счет другого. Или другой? Не знаю, кто ты, и, надеюсь, не узнаю, но как показывает практика, женщины куда более склонны к безрассудному геройству, чем мужчины. В конце концов, если бы Ника дала мне умереть на больничной койке, то я бы сейчас не писал инструкцию по выживанию для совершенно незнакомого человека.

Итак, ты теперь курьер. Твой инвентарь: черный короб без опознавательных знаков, плащ-ветровка с глухим капюшоном такого же могильного цвета и зеленые часы с монохромным экраном. Заряда обычно хватает на всю ночь, но всегда носи пауэрбанк – без часов нельзя сдать заказ и ни в коем случае, слышишь, нельзя заканчивать смену с незакрытым счетом.

Поверь, штрафами ты не отделаешься за такое. У руководства довольно своеобразные методы в вопросах дисциплины. Например, этот текст я пишу левой рукой, хотя всегда был правшой.

Смены длятся с десяти вечера до четырех утра. Переработок не будет, так что не переживай.

Ровно в 22:00 ты надеваешь плащ, накидываешь на спину короб и нажимаешь на кнопку «начало смены».

Пользоваться транспортом нельзя. Ни метро, ни автобусом, ни машиной — только пешком. Так что, надеюсь, ты не переоценил свои силы, отмечая доступный район. А еще – что любишь ходить и не боишься темноты. Не советую перевыполнять план: на следующую ночь получишь в два раза в больше заказов в благодарность. Но и не ленись, иначе в следующую смену выйдешь только под сильным обезболом.

Чаще всего твой путь будет лежать к заброшенным зданиям, незаселенным апартаментам или местам, где хозяева умерли, а новые не въехали.

Порой по адресу тебя встретят люди. Бездомные, сироты, дальние родственники, квартиранты, которым некуда деться. Они не знают, кто ты, но обязательно пустят, увидев тебя на пороге. Не смотри им в глаза и спрячь лицо. По ночам – ты не более, чем тень. Иногда с тобой захотят поговорить. Сознаться в грехах, преступлениях, излить душу. Можешь их послушать, но не пытайся помочь. Тебя там нет. Ты всего лишь безымянный курьер.

Забрав заказ, иди сразу на склад. Торопись, хотя, мне кажется, нет смысла тебя подгонять. Короб внезапно станет очень тяжелым, ты почувствуешь вонь как от пачки китайской закуски, а в самом коробе что-то зашевелится, словно туда забрался котенок. Не заглядывай внутрь. Не открывай короб вне склада. Не снимай поклажу.

И не останавливайся.

Зайдя внутрь и закрыв дверь изнутри, немедленно снимай короб и ставь на пол. Через десять минут к тебе подойдет сотрудник склада в серой спецовке. «Иди», тебе прикажут, и ты пойдешь в комнату отдыха. Там тепло и уютно, есть микроволновка, чайник и мини-холодильник. Я даже буду скучать по тому, как ел лапшу быстрого приготовления, запивая сладким чаем, пока снаружи лил ледяной дождь, а ураганный ветер колотился в окна.

Может быть, через час, может быть, через два, раздастся стук.

Не беги сразу открывать. Подожди две-три минуты. Допей чай, доешь лапшу. Когда выйдешь в коридор, увидишь пустой короб, готовый наполниться доставкой по второму кругу.

Теперь не мешкай. Иди за заказом.

Запросы будут приходить всю ночь. Все, что после четырех утра, идет в счет следующей смены. А вот все, что до…

Короче, нельзя закончить ночь, не закрыв все заказы. Пусть заказ пришел без десяти четыре – это твои проблемы, придется бежать сломя голову. А потом обратно на склад, надеясь, что кладовщик (черт его знает, как называется должность, пусть будет кладовщик) еще не ушел.

Он, в общем-то, не садист, дождется. Моя меня всегда дожидалась, но об этом позже.

Если все удачно, ты можешь идти домой. Ты будешь уставшим, очень уставшим, но обязательно сходи в душ, чтобы смыть с себя ночь. Короб спрячь на антресоль или на лоджию. Сочувствую, если живешь в микростудии, тогда просто закидай тряпками. Или поставь под стол. Главное, чтобы ты днем его не видел. Позволь себе хотя бы несколько часов подумать, что твоя жизнь нормальная.

Выспись. Хорошо, если тебе привычно ложиться под утро. Проще будет перестроиться.

Деньги за ночь придут ровно в пять вечера. Столько, сколько выполнил заказов минус штрафы. Руководство весьма щедро к хорошим курьерам, но так же безжалостно к плохим. Постарайся быть просто незаметным.

Сюда не заманивают деньгами, хотя увидев на счету карты за день работы сумму достаточную, чтобы оплатить аренду в не самом плохом районе города, ты заставишь совесть замолчать. Деньги — это стимул оставаться. Деньги — надежда, что ты сможешь купить нормальность, когда закончится работа курьером.

Но деньги — это не единственное, чем они ловят. Если бы люди были столь жадными до благополучия, то у нас бы все страна работала закладчиками и эскортницами. Нет, Сцилла обещает нечто большое, нечто более благородное.

Исцеление. Счастье для всех даром. Свет в конце туннеля.

Но не обольщайся. Что бы тебе ни обещали, это все морок, дым на ветру. Но уже поздно, ты подписал договор, раз читаешь эти строки, ведь я оставил записи в комнате отдыха, а сюда вход разрешен только сотрудникам.

В чем же сущность твоей работы? Это сложно объяснить так, чтобы ты не подумал, будто я издеваюсь. Упрощая – это та же доставка. Пришел, зашел, унес, принес.

Здесь работают разные люди. С образованием и без, граждане и мигранты, судимые и несовершеннолетние. У кого-то в прошлом большие деньги и большие косяки. Кто-то же благополучно заруинил себе все будущее, потому что Сцилла не отпустит – и путь отныне будет лежать только на самое дно.

Если бы я сказал тебе свое имя, ты бы легко отыскал и мои фотографии, и записи. Мы выступали на крупных фестивалях и собирали концертные залы. Иногда я играл в театре — в спектаклях, мюзиклах — даже числился официально в труппе.

Я всю жизнь пел. Больше ничем и не хотел заниматься, кроме сцены. В шестнадцать лет впервые собрал с друзьями на даче первую нашу группу. Когда выступал, то будто надевал личину и становился кем-то другим. Уходя же за кулисы, я порой не знал, чем себя занять. Даже не очень понимал кто я, когда замолкала музыка.

Потом в моей жизни появилась Ника, и я стал уходить со сцены сразу к ней.

Ника была гримером в театре, иногда подрабатывала на свадьбах и юбилеях. Ее порой звали Лисой — она бесшумно скользила между реквизитом, всегда оставаясь в тени, и знала обо всех больше, чем говорила. У нее были рыжие волосы и тонкий шрам на переносице, напоминание о падении с лестницы в далеком детстве.

Но если Ника оказывалась в зале, то я выступал только для нее. Остальные люди исчезали.

Лиса была моим самым жестким критиком, и самой верной фанаткой. Знала, когда у меня репетиции, с кем иметь, а дело, а с кем нет. Никогда ничего не забывала, а если планируемый график выступлений становился совсем уж невыносимым, то приходила к нашему гитаристу (он же директор, он же основатель группы) – и требовала относиться ко мне по-человечески.

Ника говорила, что понятия не имела, как я выгляжу. Просто однажды ей попалась песня. Песня о черном драконе и о древнем воителе, что берет волшебный меч и идет спасать королевну. Только и королевна была не столь проста, и меч не меч. Дракон оказывался на третьем куплете монстром из-за грани бытия, и только рыцарь оставался сказочным героем и в конце, естественно, побеждал. Ника говорила, что влюбилась в голос, и долго не решалась поискать, как я выгляжу, чтобы не разочароваться. А потом никак не набиралась смелости подойти, хоть и работала в том же театре, где я иногда выступал.

Порой мне кажется, что Ника все еще где-то рядом, что, когда я вернусь домой под утро, она будет ждать меня на кухне со свежезаваренным чаем. Но я знаю, что дома меня ждет только пустота.

Ведь Сцилла весьма своеобразно выполняет обещания.

Видишь ли, это только кажется, что музыканты и певцы — птицы свободного полета, возносящиеся силой своего таланта над толпой. Мы люди подневольные. Нельзя болеть, нельзя косячить. Я был фронтменом в группе — и меня было некем заменить, если бы вдруг однажды я решил поберечь здоровье.

И когда в горле появилась боль, то подумал, что мало ли заразы всякой с 2020 года в воздухе? Просто будто наждачкой провели по слизистой, неприятно, но бывает.

Потом появилось ощущение, что в горле что-то застряло и как я ни откашливался, оно не проходило. Голос быстро садился, и я часто еще на репетиции понимал, что ни черта я сегодня не выступлю. Иногда связки внезапно брали по нелепому высокие ноты, а затем я и вовсе переставал говорить.

Ника разозлилась, услышав мои жалобы, и тут же потащила к врачу. И не к терапевту или лору. Нет, она всегда исходила из худшего варианта, поэтому отправила прямиком к онкологу.

Было муторное обследование, пункция, и долгие дни ожиданий, когда я был почти уверен, что все со мной в порядке.

Ага, конечно.

Рак гортани. Третья стадия. Метастазы уже пошли по всему горлу, а врач только пожала плечами, мол, ну и где вы ходили так долго.

Ужас ситуации до меня дошел чуть позже — когда осознал, что начинает пропадать голос. Потому что тогда я понял одно: даже если выздоровею, даже если вернусь к нормальной жизни, петь я больше не смогу никогда.

Первое время меня поддерживали. Писали пожелания в соцсетях, скидывали деньги, восхищались Никой, которая как-то случайно вышла на передний план, удачно попав в архетип верной жены.

А потом все стало потихоньку исчезать. Меньше писало незнакомых людей, потом исчезли и знакомые. Через год в группе объявили кастинг на место фронтмена, а друзья и родственники стали избегать нас с Никой слово чумных, еще и придумав, что рак гортани у меня из-за того, что в микрофон кричал.

Ага, еще бы сказали, что музыку дьявола исполнял, юмористы хреновы.

От боли и невозможности работать ехала крыша. А Ника верила, что сможет меня спасти.

– Я рыцарь, а твоя болезнь — дракон, — однажды прошептала жена. Она чуть-чуть выпила, и алкоголь развязал ей не столько язык, сколько эмоции, — и я тебя спасу.

Сбережения стали заканчивался, у нас их так осталось не так много после пандемии, войны и инфляции.

А болезнь становилась все серьезнее. Третья стадия стала четвертой, и онколог сообщила, что либо я умру через полгода, либо я соглашаюсь на трахеостомию: полное удаление гортани. Ничего, ты вроде при деньгах, рокер, найдешь деньги на имплант. Только денег уже и не было, а имплант все равно не вернул бы мне голос.

Ника заплакала, услышав об операции. Если сделают операцию, то жить мне до гробовой доски с дыркой в горле, даже дышать носом не смогу.

И тогда я закричал на жену, сказал, уходить. Бросай меня, больного и ненужного, сообщил я. Ты выходила замуж на человека, который стадионы собирал, а сейчас я даже говорить не могу, а от боли почти не сплю. Я проживу один. А вот Ника со мной просто сгинет.

Она посмотрела на меня так, будто я ее ударил. В тот вечер она и правда ушла. Я злился – на себя, что заболел, на нее, что послушалась и действительно исчезла.

Наутро Ника вернулась. Улыбалась и говорила, что все у нас будет хорошо.

С собой она принесла черный короб.

У меня не было сил его разглядывать, поэтому и не заметил, что ни логотипа, ни молнии на коробе нет. Просто черная коробка.

А Ника начала работать по ночам.

Жена уходила в десять вечера и возвращалась под утро, уставшая и как будто испуганная.

Я расспрашивал ее, иногда пытался шутить, мол, чем она там по ночам занимается. Она не говорила, только убеждала меня, что все будет хорошо.

Так продолжалось… сколько? Неделю, месяц, полгода? Время текло странно, как в мороке.

А затем произошло чудо.

Началась ремиссия. Онколог смотрела на анализы с таким видом, будто узрела пришествие инопланетян – в уже назначенной операции по удалению гортани внезапно отпала необходимость. Болезнь отступила. Чудо какое-то, не иначе.

Я снова начал строить планы. Быть может, снова смогу петь? Снова смогу вернуться на сцену? Я все меньше проводил времени в больнице и все больше дома, хоть четыре стены давили как в тюрьме.

А вот Ника начала сдавать.

То ли сказался стресс, то ли недосып, то ли все вместе. Лицо стало желто-серого цвета, в волосы закралась первая седина. Даже выглядеть жена стала лет на десять старше.

— Все будет хорошо, — говорила она, — вот увидишь, и голос вернется.

— Там особо некуда возвращаться,— прохрипел я.

— Про рак твой тоже говорили, что мол, надо все бросать и проводить последние месяцы твоей жизни вместе, и ничего. А знаешь,— вдруг сказала она, — я больше не хочу быть гримером. И мэйкапером тоже быть не хочу. Вот отработаю все по договору и сменю профессию. Знаешь, я всегда хотела быть гидом-проводником. Да не смейся!

— Я не смеюсь, — улыбнулся я. Гид-проводник, вот уж точно внезапный поворот, — Может и мне вспомнить про диплом преподавателя информатики? Говорила мама, получай высшее.

Ника взяла меня за руку, и мне показалось, что ее кожа холодная, будто на улице стояла не июльская жара, а зимняя стужа.

— Я буду водить группы в горы! Сначала помощником гида, а потом самостоятельно. Буду уезжать из города, дышать свежим воздухом, уходить так далеко, как только хватит сил. Надоело работать ночами, надоело сидеть в гримерке и выслушивать стенания недо-актеров предпоследнего эшелона. Надоела ночь, надоела тень. Я буду вставать на рассвете и идти, куда захочу!

– И выслушивать стенания туристов, которые заплатили тебе за сопровождение.

Ника засмеялась. И вдруг ее смех прервался тяжелым кашлем. Кашель был надрывным, будто Ника пыталась выплюнуть легкие. Но вот он прекратился, и жена, вытерев губы, серьезно взглянула на меня.

Потом дотронулась пальцами до щеки, и я заметил, что ее ногти, всегда такие ухоженные, обгрызены до крови.

– Нет, — сказала она, — Все будет как прежде. Ты будешь снова собирать залы, а я ждать тебя в гримерке.

– Боюсь, сейчас я максимум могу читать рэп, и то недолго. И шепотом.

Взгляд ее сделался одержимым.

— Нет, голос тебе вернется. Я обещаю.

Вечером погода резко испортилась. На улице бушевал невесть откуда взявшийся в наших краях ураганный ветер.

– Ложись спать, — сказала Ника, надевая спецовку и накидывая черный короб,— буду утром.

– Ты что, с ума сошла? Останься дома, ну хочешь я… — голос предательски пропал. Я исчерпал количество слов на один раз.

– У меня договор. Я не могу пропускать смены.

– Природный катаклизм даже в армии аргумент.

– А ты как будто служил.

– Я официально артист государственного театра, у меня бронь.

– Пожалуйста, мне надо идти. Уже опаздываю, — Ника коснулась часов. Теперь я знаю, что этим касанием она начинала смену.

Бросился в коридор, пытаясь перехватить Нику у порога, но она вдруг легко выскользнула в подъезд и захлопнула дверь.

- Ника, ну еб…— но, когда я выскочил наружу, жена уже исчезла в ночи. Пришлось вернуться в пропахшую лекарствами квартиру.

Начал искать смартфон. Набрал Нике… и услышал, как «Черный дракон» играет в спальне.

Что должен вообще случиться у современного человека, чтобы он не взял смартфон с собой?

Я провел бессонную ночь на кухне. Корил себя – за слабость, не дающую мне толком выйти наружу, за невнимательность.

Что там за работа? Может быть, секта? Или что-то другое? Ходит на смены Ника одетая словно собирается копать могилы, но все же…

Но ведь мне правда стало лучше! Или это временно? Врач ведь тоже сказал не обольщаться.

Буря прекратилась к четырем утрам. А в пять Ника вернулась.

Я задремал, когда прекратились раскаты грома, поэтому не сразу услышал, как повернулся ключ в замке. Не слышал, как жена отнесла короб на балкон, как включила в ванной воду и как, переодевшись, рухнула на кровать рядом со мной.

Проснулся я от запаха крови.

Ника лежала на спине и смотрела в потолок. Ее глаза были широко раскрыты, она медленно дышала, и периодически раздавались едва слышные хрипы. А сквозь футболку сочилась кровь.

Она именно сочилась. Как из губки. Просто из кожи Ники проступала кровь, как пот. Отовсюду.

Ее футболка и шорты уже полностью промокли. На простынях отпечаталось пятно с очертаниями человека.

- Ника! – я хлопнул ее по щеке, — Ника проснись!

Она чуть приоткрыла рот, издала тихий хрип. А потом повернула голову и уставилась на меня.

- Сцилла, — отчетливо сказала Ника, — Сцилла идет за мной.

И потеряла сознание.

Я кое-как дотащил Нику до ванной. Раньше легко мог носить жену на плечах, а сейчас мне показалось, что вот-вот надорвусь. Раздел, бросил окровавленную пижаму на пол. Надо смазать рану. Обработать, перевязать.

Только вот рана то сама где?

Ника сидела на бортике ванной, ухватившись за него руками. При ярком белом свете я увидел, как исхудала моя жена, чуть ли не сильнее, чем я. Живот покрывали язвы, на руке белел тонкий рубец.

А кровь все сочилась и сочилась.

- Что ты делаешь?! – вскрикнула Ника, и я от неожиданности отпрянул, из-за чего она чуть не упала с бортика, — Что… где я? – она подняла руки к лицу, разглядывая красные пятна.

- Ник… что с тобой происходит?

- Ничего! – схватив полотенце, она обмоталась им, словно стесняясь.

- Ника, что они с тобой делают? – шепотом спросил я, — куда ты ходишь по ночам?

- Работаю. Все, хорошо, отдыхай.

Я стукнул кулаком о стену.

- Да в каком месте хорошо?! Ник, у тебя кровь шла. Отовсюду, буквально!

- Тебе показалось, — пробурчала она.

- Ну конечно! – я резко дернул полотенце на себя и бросил его на пол.

Кровь больше не шла. Пахнущие железом пятна остались, но не более того.

- Мне надо помыться, — тихо сказала она, залезая в ванную. Взгляд снова расфокусировался, и мне показалось, что Ника вот-вот потеряет сознание.

- Сиди, — вздохнул я, чувствуя, как стягивает горло. Включив душевую лейку, встал на колени так, чтобы быть на одном уровне с женой, и стал поливать ее теплой водой. Ника ничего не говорила и просто тупо смотрела в одну точку.

Вода моментально окрасилась в красный, но вскоре исчезла в сливе. Ника раскачивалась из стороны в сторону, как делают очень уставшие люди.

Потом она сделала глубокий вдох, встала и, игнорируя меня и не пытаясь прикрыться, ушла в спальню, где рухнула на подсохшее пятно крови на простынях.

Я закрыл дверь и зашел на кухню. Чувствовал себя так, будто всю ночь играл на концерте.

В квартиру светило рассветное солнце, и я чувствовал как прогревается воздух, обещая душный жаркий день.

Краем глаза заметил черный короб на балконе. Несмотря на свет, нагревающий лоджию, короб был… холодным.

Знаю, звучит так, будто у меня русский не родной, откуда мне было знать, какова эта дрянь на ощупь?

Представь, что ты проводишь зиму в деревенском доме. И вот ночью в лютый мороз ты открыл дверь. Что-то будет в этой черноте потустороннее. Так вот, короб выглядел в жаркое июльское утро именно так.

Как дверь в потустороннюю стужу.

Я присел на корточки. Поднял короб – и правда пустой. Но открыть никак не получалось.

- Отойди!

От крика Ники я подпрыгнул и ударился головой о косяк. Жена подбежала к коробу и набросила на него халат, будто пытаясь потушить огонь.

- Не трогай! Не трогай!

У Ники был какой-то безумный взгляд. Она вытолкала меня на кухню, чуть ли не в истерике.

Видишь ли – есть такое правило у курьеров.

Никто не должен знать. Ни одна живая или неживая душа. Все аспекты работы – чистая секретность. Тайна короба – полностью твоя ответственность. А Сцилла очень не любит, когда не справляются с возложенными задачами.

Весь день мы провели в молчании. Ника то и дело подходила ко мне, будто пытаясь извиниться, но так ничего и не сказала.

В десять вечера она надела походную одежду, накинула плащ и снова заглянула в комнату.

- Дай мне доработать. И у нас все будет хорошо.

Ника ушла в ночь, а я встал с кровати. Натянул джинсы и толстовку. Накинул куртку и последовал за женой.

Она шла на заказ – шла быстро, и мне казалось, что короб тянет ей плечи, хотя она никак не могла успеть его заполнить.

Ее целью стала девятиэтажка. Огни дружелюбно горели в темноте. Я ждал, что Ника позвонит в домофон, но дверь открылась сама, будто у жены был ключ.

Я побежал, надеясь успеть, пока дверь не закроется, но поздно – металлическая дверь захлопнулась.

Минут двадцать я пытался попасть в подъезд. Кто-то обозвал меня наркоманом, а сидящая у окна старушка на первом этаже приняла меня за своего внука-зека.

Наконец, кому-то понадобилось выйти наружу, и я проскользнул в подъезд.

Там пахло сыростью и кошачьей мочой. Мимо пробежала крыса.

На каждом этаже было по пять квартир: две слева, две справа и одна в центре у лифта. Я поднялся на второй, потом на третий. Не очень понимал, что именно ищу, и что-то мне подсказывало, что доставка не занимает полчаса.

На четвертом я увидел ободранную полуоткрытую дверь. Из квартиры веяло таким же черным холодом, как и от короба. Я коснулся ручки. Не заперто.

- Ника? – я был уверен, что она именно там, — Ник, пошли домой, — в горле снова запершило и вернулась немота.

Квартира была заброшена. Везде валялся мусор и пахло смертью. В таких квартирах под кучей хлама потом находят трупы хозяев спустя пару-тройку дней.

На кухне никого, только гниющие пакеты. Дверь в единственную комнату болталась на петлях, и стоило мне ее коснуться, как что-то внутри меня начало кричать, мол, беги, не трогай, уходи, тебя не должно здесь быть.

Но, как ты можешь догадаться, я не послушал.

По пустой комнате ползали тени. Живые и осязаемые, словно червеобразные ветки. В центре на гниющем грязном ковре стоял черный короб, и я не сразу понял, что ветви-черви выползают из него.

Ника стояла рядом с коробом, тихонько раскачиваясь, как она делала сегодня утром в ванной. А черви, теперь похожие на жирные щупальца, делали сокращающиеся движения, становясь все толще и чернее.

А потом короб схлопнулся, оставив в воздухе запах гноя.

Ника пошатнулась и едва не упала на грязный ковер. Я знал, что она меня увидела. Знал, что слышала мой голос. Но ничего не могла поделать.

Потом она опустилась на корточки и обняла свои худые колени, уткнувшись в них лицом.

Я хотел что-то сказать, потребовать объяснений, утешить. Схватить ее, в конце концов, и унести из этой мертвой грязной квартиры. Но не смог.

И тогда схватил короб и принялся топтать его, как змею, случайно попавшуюся в парке. Я избивал эту дрянь как живое существо, а внутри что-то шкворчало, как масло на сковородке.

ХВАТИТ

Это было не слово, нет, мыслеобраз. В моем сознании копошились, пытались узнать кто я и как мной управлять.

ХВАТИТ

Голова Ники дернулась, как у марионетки. Ее глаза распахнулись, рот открылся, а руки безвольно повисли в воздухе.

Сквозь одежду стала сочиться кровь.

- ХВАТИТ, — произнесла она не своим голосом, — КУРЬЕР НАРУШИЛ ПРАВИЛА. КУРЬЕР БУДЕТ НАКАЗАН.

Пальцы Ники хрустнули, сломанные невидимой рукой. Моя жена закричала от боли, а черная тень на стене ожила, приобретая очертания многоглазой и многоголосой твари.

Я схватил Нику и попытался оттащить в сторону, но тварь не давала ей сдвинуться с места и продолжала калечить, наказывая за то, что совершил я.

- Пожалуйста, уходи,— прошептала окровавленными губами Ника,— я это делаю ради тебя.

- Отпусти ее! – голос едва прорезался, он был хриплым, булькающим, и причинял страшную боль, — Отпусти, я сказал!

Ника упала, и я сумел подхватить ее и принялся тащить к выходу. Тени бежали по стенам, тянулись ко мне, а я еле полз в сторону подъезда, где маяком горела тусклая лампочка.

А потом и она погасла.

- Я не могу… не могу уйти… Сцилла… не отпустит… — прохрипела Ника, — нужен… сменщик. Тот, кто возьмет короб. И тогда… я… перестану…

Бедная моя Ника – она поверила, что Сцилла исполняет обещания. Поверила, что мое излечение важнее жизни и свободы. Что существо, сотканное из тьмы и тени, выполнит свою часть сделки.

- Тогда я забираю короб, — прошептал я, — я буду сменщиком.

Хотел бы, чтобы история здесь и закончилась. Но Сцилла не знает пощады.

Ника не вернулась домой. Не в этот день, ни на следующий. Наутро мне все казалось горяченным бредом, но черный короб и плащ говорили мне, что все правда.

Вечером я заступил на смену.

Есть такие места в городах, которые называют нехорошими. Заброшки, подвалы. Места, где недавно умер человек. Жилье, где под гнетом чужих ожиданий хоронила себя чересчур ответственная девушка.

Притоны. Пожарища.

В таких местах концентрируется тьма. Страшная, потусторонняя, непознаваемая. Любой нормальный человек обходит эти места за километр, не понимая, что именно так пугает.

И вот эту тьму собирают курьеры.

Мой первый заказ оказался в жилой квартире – дверь открыл пьяный мужчина с ножом в руке. Хозяин молча ушел в комнату, где на ковре лежал юноша. Его остекленевшие глаза смотрели в потолок, а кровь впитывалась в пыльный ковер.

– Я только пригрозить хотел, — сказал мужчина, садясь на кровать, — что же я его матери скажу…

Короб раскрылся, и черные щупальца поползли по стенам. Они питались горем пьяного отца-маргинала, и утраченной надеждой, что еще теплилась в мертвом теле. “Как же так, я ведь так хочу жить”, были последние мысли парня, и их с радостью сожрал короб.

А пьяница жаловался на жизнь, мол, работы нет, все отвернулись, еще и сын – неблагодарный такой, слушать советов не хотел, а ведь отец – это святое, хотя и пропадал не пойми где десять лет.

Через час я покинул квартиру и направился на склад. Тьма в коробе билась о стенки, рвалась наружу, а я еле шел, сгибаясь под внезапной тяжестью.

Склад встретил теплом и полумраком. Внизу хлопнула дверь. Я бросил короб на пол, стараясь не смотреть на него. Надо было уйти в комнату отдыха, запереться и никого не ждать. Не надо разговаривать ни с кем на складе.

Загорелось табло над дверью «Курьерам вход запрещен», и ко мне приблизилась фигура в сером.

Видишь ли… нельзя перестать быть курьером. С этой работы не увольняются.

С нее уходят на повышение.

Ника не смотрела на меня. Я бы ее и не узнал, если бы она не провела рукой по моей щеке, будто успокаивая.

Я умолял жену остаться, поговорить со мной, но она молча забрала короб и ушла туда, куда я пойти не мог.

Хотел бы я сказать, что догнал Нику, что из последних сил выбил короб у нее из рук и что мы вдвоем сбежали в прежнюю жизнь. Я уже был готов на все что угодно – обратно на операционный стол, с которого я бы встал инвалидом с удаленной гортанью, на тот свет, куда угодно, лишь бы подальше от этого склада.

Но боюсь, что смерть — это лишь новое продвижение по службе.

Ника исчезла в подземных помещениях, а я остался ждать, когда мне вернут черный короб.

Сцилла… Сцилла нуждается в еде. Она находится под складами одновременно везде и нигде. Мы, курьеры, ищем ей пожрать. А кладовщики несут подогретое блюдо прямо в пасть.

Сцилла растет. Я чувствую, как она увеличивается в размерах и как она требует все больше и больше. Нас, ночных курьеров, тоже немало – ты скоро начнешь замечать своих товарищей во тьме. Сциллу питает пустота, отчаяние, смерть. Не раз мой путь лежал в недавно построенные жилые комплексы, где из тысячи квартир заселили лишь десяток. В пустых помещениях без отделки, без жизни, короб напитывается отсутствием надежды. Короб поедает горе в подвале сгоревшего дома. И высасывает кровь с паркета, пока на моих глазах умирает человек.

Я быстро ко всему привык. К ночным прогулкам. К смерти. К пустоте и к черным щупальцам, что выползает из короба, когда я ставил его в центр комнаты.

И каждую ночь я жду, когда ко мне с нижних этажей поднимется Ника.

Она меня не замечает. Возможно, сотрудникам рангом выше дают свои инструкции. И, наверное, там есть правило, что нельзя разговаривать с курьерами.

Я стал тенью, а она – призраком. Я думал, что спасаю ее, освобождая от ноши. Но вместо этого лишил ее возможности хотя бы днем отдохнуть от Сциллы.

Сколько времени я был курьером? Год? Два? Три? Я не знаю. Перестал считать. Иногда лето сменялось зимой так быстро, что я не успевал подготовить новую одежду. Днем особо не выйдешь из дома, смены выматывают, обгладывают тебя до самых нервов, и не остается ничего, кроме безумной усталости.

И все же я пишу тебе эту инструкцию. А, значит, я иду на повышение.

Недавно я вновь пришел в квартиру, где был мой первый заказ. На полке стояла фотография в черной рамке – юношу помнили. Любили. Короб пришел за болью его матери, что превратилась из учительницы музыки в алкоголичку под стать бывшему мужу и теперь они вдвоем гробили себя ненавистью и горем.

И пока короб наедался полумертвой женщиной, лежащей в окружении мусора и бутылок, я вдруг увидел гитару.

Она не вписывалась в общий кавардак хотя бы потому, что была чистой. Обычная, струнная, ничего особенного.

Я отвернулся от короба, взял инструмент. Я не особо умел играть – все-таки мое дело было петь, а гитаристом был основатель группы.

Пробежал пальцами по струнам, и инструмент сам вывел позабытую мной песню.

Черный дракон. Та самая, которую много лет еще совсем юная Ника услышала в приложении. Та самая, из-за которой она пришла на концерт и после которой решила, что ей нужен именно я.

Я думал, уже позабыл и ноты, и слова, но струны вибрировали под моими пальцами, а щупальца раздражались, музыка им была совсем не по нутру. За игру на гитаре мне, кстати, впаяли штраф на следующий день, но мне было все равно.

Гитару я забрал с собой. Нигде было не написано, что я не могу воровать вещи и что не могу бренчать на струнах, ожидая, когда мне вернут поклажу.

Ту ночь я провел в комнате отдыха. Чай и лапша уже остыли, а я все выводил мелодии. Первое время по старой привычке шевелил губами, пятясь запеть, но боль каждый раз напоминала, что ничто не проходит бесследно.

- Ника, я знаю, ты меня слышишь,— сказал я, стараясь не смотреть на жену. Она изменилась, вовсе не походила на себя прежнюю. Волосы коротко острижены, щеки впали,— Я знаю, что тебе нельзя со мной разговаривать. Но я тебя помню. И я тебя вытащу.

Ника ничего не сказала, исчезнув в недрах склада.

А я играл. Играл днем, вместо того, чтобы высыпаться. В перерывах между заказами и пока щупальца жрали отчаяние, боль, я сидела на кухнях словно на вписке и изображал барда на минималках. Цой, Король и Шут, Ария – все, что мог вспомнить, а на следующий день получал штрафы, подчас уходя в минус. Пару раз опаздывал на смену, и Сцилла напоминала мне, от какой боли спасла, и насколько эта боль подавляет.

Да и плевать.

Курьеров не увольняют, как ты уже понял. Меня можно было наказывать – переломали пальцы на правой руке, и я стал играть левой, мол, не смогу работать, если и вторую покалечите. Потом начал устраивать дебоши в комнате отдыха – разбивал чашки, кидался табуретками. Я чувствовал, как Сцилла бесится, но что она еще может у меня отнять?

Я стал замечать и других. Не в черном, нет, в ярко-красном. Курьеры идут на свои склады и работают по другим правилам, но, полагаю, таким же жестким, как и моим.

Если есть Сцилла, значит, где-то есть и Харибда.

И она тоже нуждается в еде.

Но с сегодняшнего дня я перестаю быть курьером. Короб и плащ – твои. Ника спасла меня от смерти, продав себя Сцилле. Теперь моя очередь выплатить долги.

Вот еще одно напоминание. Последнее правило. Я его придумал, но, быть может, другие курьеры тоже до него дошли.

Сцилла излечила меня от рака. Сцилла выполнила желание Ники. И, когда я говорил о своеобразности обещаний, я имел в виду именно это: плата всегда слишком велика.

И самое поганое – чудовище во тьме не даст тебе об этом забыть. Ведь разве мы не должны по гроб жизни обязаны тем, кто вытащил нас с того света? Чувство вины и благодарности способно из самого эгоистичного и свободолюбивого человека сделать добровольного раба.

И вот мое правило: не ведись. Никогда не забывай, что там – чудовище, которому плевать на нас. Мы лишь трутни, несущие еду. И что бы оно ни дало нам, оно может это и отнять.

Поэтому помни, кто ты есть и кем ты был. И найди свою гитару среди мусора, чтобы хоть чуть-чуть сохранить автономию от начальства.

Там под складом притаилось нечто, жаждущее вырваться на свободу будто древнее чудовище, пожирающее души. И добытую мной еду носит Сцилле Ника. С каждым новым коробом существо крепнет, и однажды оно выберется в мир, погрузив его в первобытную тьму.

Пока я пишу, на столе в комнате отдыха уже появилась серая накидка. Встречу ли я Нику на нижних этажах? Или же я вечно буду отставать на одну ступеньку карьерного безумия?

Удачи тебе, кем бы ты ни был. И удачи мне – кто знает, что именно находится за дверью «курьерам вход воспрещен». И я знаю, что Сцилла злится. Злобная тварь древнее мира вечно пытается залезть мне в голову, ну и пусть, у меня нет от нее секретов. Она дала мне деньги. Вернула здоровье. А я швыряю черный короб на пол, бью его ногами и издеваюсь, играя на гитаре.

Гитару я, кстати, забираю с собой. Если услышишь в ночи музыку с нижних этажей, знай, что это я.

И что я – все еще надеюсь.