Куш

1986 год. Август.

Он стоял у открытого окна, держа в руках початую бутылку кока-колы и маленький гранёный бокальчик, заполненный наполовину этим приятным напитком. Свежий воздух летнего вечера, врываясь на кухню, обдавал прохладой, пропитывал квартиру запахом сочной травы, благоуханием распустившихся каштанов. Он испытывал от этого запаха настоящее блаженство, и даже освежающий напиток не волновал его больше.

Он не обращал никакого внимания на уныло дребезжащий звонок телефона, который уже минут пятнадцать давал о себе знать. И дело было совсем не в том, что знал, кто это звонит, так упорно сидит на телефоне, чья неутомимая рука набирает цифры на диске, нет. Просто хотел побыть в этот тёплый вечер в полном одиночестве, в наступающих сумерках, в тишине, один на один с самим собою. Ни о чём сегодняшнем, завтрашнем не думать, не мечтать. Хотя, что говорить, порой одни лишь мечты терзали его воображение. Было желание почувствовать себя каплей моря, песчинкой огромной земли, бросить всё, перекрыть тысячи километров России, оказаться где-нибудь в Мурманске или Владивостоке, в Тикси или на Камчатке, узнать, как там живут люди, чем занимаются.

И хотя редки были вечера такого неприятного ощущения, он их никогда не гнал от себя, а скорее наоборот, полностью им отдавался. В такие минуты на него налетала волна острых воспоминаний: в тёмной листве высокого тополя хотелось разглядеть черты матери, окунувшись в тишину ночи, услышать голос отца.

Телефон настойчиво дребезжал, нагнетая скорбь, а мешает он размышлять о прошлом, или нет, трудно было сказать. Но почему-то улыбка матери, которую он запомнил в тот последний миг в аэропорту, казалось, навсегда, отошла в неведомую даль. А ведь он всегда любил её улыбку, любил, когда они бродили по парку, который лежал перед их домом.

С верхней дороги примчались «Жигули», скрипя тормозами, свернули во двор. Где-то далеко крикнула ночная птица.

…Когда же всё это было? Эти прогулки с матерью вдоль озера, её весёлый задиристый голос и очаровательная улыбка. Уже семь лет пролетело с того памятного дня…

После катастрофы прошла почти целая неделя, когда домой привезли цинковый гроб без окошка. Не было возможности ещё раз взглянуть на самые родные, близкие черты. Мама так и осталась в памяти там, в аэровокзале, когда, счастливо улыбнувшись, помахала ему и отцу рукой. Потом отвернулась и скрылась в дверях. Ушла. Ушла навсегда. Мог ли он тогда, в тот момент подумать, что больше не увидит мать, никогда.

В парке зажглись фонари, и яркий свет, от ближайшей лампы ударив прямо в глаза, заставил прийти в себя, выпрямиться, потирая затёкшую ногу. И разрывая всё вокруг, прерывая мысли, видения, зазвонил телефон. Конечно, звон этот не прерывался ни на минуту, только забывшись, он на какое-то время утратил слух. И вдруг понял, что набран был номер минут тридцать назад, и этот человек неизвестный просто положил трубку где-то рядом с собой и изредка, может быть каждые пять минут, проверяет гудки. Так живо представилась эта картина, что невольно улыбнулся, подумав, насколько, хватит терпения незнакомцу.

Он шумно вздохнул, поднёс неровную грань бокала к губам и увидел Её. За дорогой сразу лежал парк, а немного левее начинался овраг, который тянулся до самого озера. Она выбралась из оврага, оступилась, прижав руку к ушибленному колену и припадая на одну ногу, побежала в сторону его дома. Он видел Её хорошо. Множество фонарей освещали эту поляну между дорогой и оврагом, да и бежала девушка к его подъезду, словно нарочно давая возможность рассмотреть себя. В одной руке она держала небольшую женскую сумочку, другой энергично размахивала в такт бегу. Он всё равно не успел увидеть, в чём она была одета. Слишком стремительно всё произошло. Так и решил, что была она во всём тёмном и только светлые кудри ярко бросались в глаза. Перебежав через дорогу, девушка оглянулась, замешкалась на секунду и тут же вбежала в подъезд.

Он, в принципе, особо и не старался разглядеть её. Бежит и бежит себе человек. Единственное отметил про себя, так то, что Она ему незнакома. Походка, лицо, не воскрешались в памяти. Не хотел задумываться ни над чем. И даже телефонный звонок словно стал убаюкивающим звеном в цепи.

Он, наверное, уже давно догадался, что это Таня. Которой, случайно, а может быть по какой-то причине, причине, которую, кстати говоря, успел позабыть, дал номер телефона. Да и к чему скрывать? Когда он впервые увидел Таню, то вспомнил мать. Другие совершенно волосы, не такой нос, походка ничем не привлекательная, но глаза. Точно такие, нежно-голубые. Раньше он всегда считал, что глаза его матери абсолютная индивидуальность, и вдруг... Он и подошёл к девушке, глядя в глаза и, чего с ним никогда не бывало, заговорил прямо на улице. Внезапно, даже не извиняясь, тронул за плечо. Девушку же, ничего не удивило. Она с удовольствием села в машину и, без умолку рассказывала разные случаи из своей жизни. Они несколько часов просидели в тёмном баре, медленно разливая по бокалам шампанское, и очень скоро он узнал, что Таня учится в пединституте на втором курсе, что в прошлом она мастер спорта по спортивной гимнастике, что сейчас безумно любит историю и иностранные языки. Что у неё есть младшая сестра, тоже гимнастка и сейчас находится на сборах до середины сентября. Отец в заграничной командировке до конца лета. А мама работает администратором в «Интуристе», а через три дня уезжает к тёте в Одессу на две недели.

Её немного картавый голос придавал всем словам какую-то детскую, наивную озабоченность. А когда он остановил машину около её подъезда, она с умилением, прикрыв глаза, обняла его за шею, подставляя лицо для поцелуев. У неё были немного пухленькие губы, и было видно, что поцелуи ей доставляют истинное блаженство. Её беззаботность поражала, и хотя в течение дня он и свыкся с таким странным характером, последняя её выходка была ему неприятна. Когда Таня вдруг с притворным испугом выпрямилась на своём сиденье, словно он позволил себе вольность, категорично заявив властным голосом: «боже мой, ты меня увлёк на целый день. Мне же надо бежать, - и открыв двери, выпорхнула из машины, бросив небрежно, словно случайному прохожему, - позвони мне завтра».

Он, конечно, не позвонил, и теперь она старательно вслушивается в гудки телефонной трубки и, наверно, недоумевает, где он до сих пор бродит? Он, в принципе, и целовался с ней, потому как ей этого хотелось. Да и приличие в его понятии сводилось к этому, а так, чтобы нравилась Таня сильно ему, этого, конечно, не было. Одни лишь глаза, мамины глаза, неотступно следовали с девушкой, и он не мог на них насмотреться.

… В Магнитогорске жила родная тётя, сестра его матери. И надо было случиться, чтобы отпуск мамы совпал с такой датой. Он помнил хорошо тот последний день. Мама не очень хотела улетать, словно что-то подсказывало ей печальный исход. Тем более что прямого самолёта до Магнитогорска не было. Приходилось лететь до Челябинска, а потом ещё целый день трястись в поезде. Он один раз был в этом литейном городе и, хотя давно это было, прекрасно помнил памятник «Первая палатка», где собирались каждый вечер с друзьями и одну из первых улиц города «Уральская», на которой жила тётя.

Мама взвешивала всё «за» и «против» Спрашивала отца. И, в конце концов, самолёт поднял её в небо для того, чтобы оставить там навсегда.

Два самолёта столкнулись в воздухе. И никакой, даже самой маленькой заметки о трагическом происшествии. Словно и не было его, не было, для всех остальных, кто не летел.

Он всё время представлял себе эту смерть: мгновенная, одна яркая вспышка и больше ничего. Ничего и никогда…

Он пригубил бокальчик, чувствуя, как сужается грудная клетка, расслабляется всё тело.

Снова, словно издалека, докатился до слуха звонок телефона.

На похоронах присутствовало много маминых сотрудников, которые скорее в силу необходимости, нежели из сострадания, подходили к нему. Каждый из них словно взял обязательство сказать несколько утешающих слов, которые скорее не утешали, а наоборот, разрывали в груди последние жилы.

Неизвестно почему, но он не любил маминых сослуживцев, которые, как на подбор, имели холёные лица и говорили всегда неприятно вкрадчивыми голосами. Они давно были все ему знакомы, потому что часто собирались у них дома по праздникам, а порой и без всякой причины.

Где-то далеко играла музыка. В соседней квартире бренчал рояль, и симпатичная девушка напевала арию. Её звали Марина. Он вдруг вспомнил, как много лет назад, когда он был мальчишкой, а Марина ещё играла в «классики», уже взрослый сын соседа сказал ему: «Эта девочка будет очень красивой» Его слова оправдались. Она и была красива, но хорошо помнила, как он её в том далёком детстве очень сильно однажды обидел, и потому с тех пор они были частично врагами. Даже тот будний случай, когда поздно вечером он вмешался в пьяную компанию и отбил её, перепуганную до слёз, не помирил их. Они просто вместе пришли домой и уже заходя к себе в квартиру, Марина оглянулась, просто сказав, словно ни к кому не обращаясь: «Большое тебе спасибо, я и не знала, что ты такой великодушный». И её печальные глаза грустно смотрели ему вслед.

Она была горда и может быть, потому нравилась немножко, а может быть, красота дополняла. У неё были длинные шелковистые волосы, сплетённые постоянно в одну косу, доходившую почти до пояса. Лукавые и одновременно грустные глаза ярко-зелёного цвета. Немножко бледная кожа, но именно это и делало её привлекательной. Он помнил, как она говорила: «Я люблю сильных, смелых, ловких». Знал, что не сомневается она в его качествах. Видел, как последнее время бросает на него взгляды, то ли грусти, то ли осуждения. Но, почему-то не влекло его к Марине. Ярой безумной любви он к ней не испытывал. Не знал ещё этого чувства.

… В течение трёх последних лет он жил сам. Свыкся с мыслью, что не будет больше ни отца, ни матери. И только порой спрашивал себя, почему именно его родители. Ведь они были тогда ещё так молоды. Матери – неполных тридцать семь лет.

Он отложил в сторону пустой бокал и на мгновение приковал свой взгляд к оврагу. В том месте, где буквально минуту назад пробежала девушка, шли четверо парней. Они остановились прямо посередине дороги, о чём-то горячо беседуя и широко жестикулируя руками. Внезапно один из них издал возглас, показывая рукой на окна подъезда.

Достав из холодильника ещё одну бутылку и открыв её, глянул в окно, разглядывая парней. Он вообще любил рассматривать людей, искать в них что-то новое, необъяснимое. К сожалению, все были почти одинаковы. Не было в них той особой изюминки, присущей молодости, новому времени.

Двое парней вбежали в подъезд и потеряли для него исключительный интерес. Вторая пара осталась на дороге, развернувшись спиной к дому, словно игнорируя его желание. Он прекрасно понимал, что в темноте его не видно, тем более было занятным поведение людей. От проспекта примчались две машины и остановились напротив подъезда. Из автомобилей выбралось ещё четверо парней, и они вшестером о чём-то заговорили. С интересом посмотрел на новенькие «москвичи» и машинально подумал, что у них, наверное, тысяч по пять пробега. Не больше.

Мысли были прерваны самым неожиданным образом.

Внезапно прерывая все звуки и даже назойливое дребезжание телефона как будто исчезло или Таня поняла, что он сегодня будет один и трубку не поднимет, раздался отчаянный звонок у входной двери.

Не торопясь, поставил бутылку на стол и, пройдя в коридор, распахнул двери. Сделал шаг назад из простой предосторожности. В подъезде свет не горел, поэтому он не успел разглядеть девушку, только машинально включил бра, собираясь жестом пригласить гостью. Этого не понадобилось. Она почти вбежала в коридор, и только тогда он увидел за её спиной силуэт неизвестного, рванувшегося за ней. Однако девушка оказалась проворнее. Захлопнула двери, но и этого ей показалось мало. Повесила цепочку и только тогда развернулась к хозяину квартиры.

Даже сейчас, когда, пожалуй, можно было легко сопоставить все события этого вечера и догадаться, что к чему, он не желал думать и приход незнакомки даже раздражал его. Сегодня вечером он хотел побыть один, совсем один. События минувших лет разбередили душу. Ему казалось, ещё чуть-чуть и он услышит голос отца, увидит улыбку матери. И всё живое, находившееся рядом, словно мешало сосредоточиться на главном.