Кусок

Кусок
Это началось с котлет. Моя бабушка всегда делала лучшие котлеты. С хрустящей корочкой, сочные, с луком. После её смерти рецепт пропал. Мама пыталась повторить не то. Я отчаялся. А потом вспомнил про старую тетрадь.

Я разбирал хлам на чердаке нашего старого дома и нашёл её. Записи бабушки. В основном счета за свет. Но на последней странице рецепт. Котлеты по-домашнему. Почерк дрожащий, строки пляшут. Я обрадовался.

Состав был обычным: фарш, лук, хлеб, яйцо. Но в самом конце, после слов «соль, перец по вкусу», стояла ещё одна строчка. Её было почти не разобрать. Я поднёс тетрадь к свету. Там было написано: «И КУСОК. Без него не то».

Что за «кусок»? Может, сало? Или ещё что? Бабушка иногда говорила загадками. Я решил наверное, кусочек сливочного масла внутрь. Так и сделал.

Котлеты вышли почти как бабушкины. Почти. Чего-то не хватало. Лёгкой горчинки. Той самой, что была у неё.

На следующей неделе я снова захотел тех котлет. Перечитал рецепт. И увидел то, что не заметил раньше. Рядом со словом «КУСОК» на полях была крошечная, еле видимая сноска. Как звёздочка карандашом. Я присмотрелся. Там было выведено: «свой».

Кусок свой? Свой чего? Опять загадка. Я решил, что может, свой хлеб, а не магазинный. Использовал домашние сухари. Снова почти, но не то.

Тогда я рассердился. Пошёл искать другие бабушкины записи. В старом шкафу, в коробке с её платками, нашёл ещё одну тетрадь. Поменьше. Похожую на дневник.

Записей было мало. В основном про погоду, цены. Но одна привлекла внимание. Дата, октябрь 1991 года.

«Опять вой во дворе. Всю ночь. Точно не собаки. Соседи говорят, что это ветер в трубах. Но ветер не зовёт по имени. Сегодня слышала отчётливо «Ва-ле-ра». Моего отца звали Валерий. Он погиб на войне. Чего ему тут надо? Холодно. Сделаю котлет. Муж любит. Нужен КУСОК. Сегодня откусила от мизинца. Заживает плохо, но на фарш хватит».

Я перечитал эти строки десять раз. Руки похолодели. Это бред. Старость. Маразм.

Я хотел выбросить тетрадь, но не смог. Что-то зацепило. Я вернулся к рецепту. «КУСОК. свой». Свой. Свой палец?

Вечером того дня я резал хлеб и по неосторожности срезал кусочек кожи с указательного пальца. Небольшой, полсантиметра. Кровь, боль. Я заклеил пластырем. А потом, уже выбрасывая окровавленную салфетку, замер.

На белой бумаге лежал тот самый лоскуток кожи. Мой. Свой.

Идиотская мысль пронзила мозг, как игла. А что если попробовать? Ради интереса. Чтобы понять.

Я чувствовал, как схожу с ума, но всё равно сделал. Отнёс этот крошечный кусочек себя на кухню. Мелко-мелко изрубил его вместе с луком. Смешал с фаршем. Зажарил одну котлету.

Запах при готовке был другим. Не просто мясным. Глубоким. Почти ореховым. Я жарил и чувствовал лёгкое головокружение, будто терял кровь.

Попробовал. И всё встало на свои места. Тот самый вкус. Бабушкин. С лёгкой, едва уловимой горчинкой. И с послевкусием, от которого тепло расходилось по всему телу. Как будто я съел не просто еду. А часть дома. Часть памяти. Часть себя.

Это было одновременно отвратительно и божественно. Я съел котлету и выбросил сковородку. Решил забыть. Спишу на совпадение.

Но забыть не получилось. Потому что через неделю мне снова захотелось тех котлет. Сильнее, чем когда-либо. Как жажда. Не просто голод. А нужда. Тело просило именно этого вкуса. Этого странного тепла.

Я сопротивлялся три дня. Потом сдался. Порезал палец чуть больше. Сделал две котлеты. Съел. Эйфория была сильнее. Мир казался ярче, яснее. А небольшой шрам на пальце почти не болел.

Я вошёл во вкус. Буквально. Резал кожу с разных мест с руки, с ноги. Котлеты получались каждый раз немного разными. С пятки, плотнее, с предплечья, нежнее. Это стало ритуалом. Тайным, стыдным, но невероятно притягательным.

А потом случилось два события.

Первое, я порезался сильнее обычного. Нужен был кусок побольше для гостей. Срезал с бедра. Котлеты были объедение. Все хвалили. А я смотрел на их восторженные лица и чувствовал странную, тёмную гордость. Я их кормил собой. И им нравилось.

Второе событие, я нашёл продолжение бабушкиного дневника. Листок выпал из книги на той же чердаке.

«Муж умер. Говорят, инфаркт. Врач удивился, сердце как у старика, ему всего пятьдесят. Спросил, чем кормлю. Я не сказала про КУСОК. Муж в последнее время просил котлет каждый день. Говорил, сил нет без них. И глаза у него стали пустые. Как будто он сам себя съел изнутри. Может, пора остановиться? Но я уже не могу. Вчера без котлеты руки тряслись, и в ушах шумело. Будто голод. Но не в желудке. В костях. Сегодня отрежу от пятки. Там грубее, дольше хватит».

Я отшвырнул листок. Это было безумие. Наркотик. Ритуал каннибализма, обращённый на самого себя.

Я поклялся остановиться. Выбросил все тетради. Неделю держался. Потом началась «ломка».

Сначала просто раздражительность. Потом, слабость. Будто грипп. Затем появился голод. Но не в животе. Как и писала бабушка, в костях. Ощущение пустоты в каждой клетке. И главное, навязчивый запах. В носу постоянно стоял тот самый, орехово-мясной аромат жареных котлет. Своих котлет.

На десятый день я сдался. Встал посреди ночи, пошёл на кухню. Взял нож. И понял, что маленького кусочка уже не хватит. Тело требовало больше. Чтобы наесться.

Я стоял с ножом над своей рукой и плакал от ужаса. Но слюна всё равно текла. Я хотел это съесть. Больше, чем боялся.

Раздался стук в дверь. Я вздрогнул, уронил нож. Это был сосед, пожилой алкоголик дядя Витя. Он пах перегаром и грязью.

Извини, прошамкал он. Спички есть?

Я хотел послать его, но в голове щёлкнуло. Чисто, холодно, без эмоций.

Я улыбнулся.

Заходи, дядя Витя. У меня не только спички есть. Хочешь, я тебя покормлю? У меня тут котлетки остались особенные. Бабушкин рецепт.

Его глаза загорелись жадным блеском. Он вошёл, не снимая грязных сапог.

Я накормил его тремя котлетами. Он уплетал, причмокивая, говорил, что не ел такого вкусного с армии. Я сидел напротив и смотрел, как он жуёт кусочек меня. И чувствовал, как голод в моих костях понемногу утихает. Насыщается. Но не исчезает. Он затихал, выжидающе.

Дядя Витя ушёл довольный. А я сидел за столом и смотрел на свои руки. На шрамы.

Я понял механизм. Бабушка кормила деда собой, пока он не умер. Потом, наверное, стала искать «куски» на стороне. Так же, как сейчас сделал я. Это была цепная реакция. Проклятый рецепт, который передаётся не через тетрадь. Через вкус.

С тех пор прошло три месяца. Я не прикасаюсь к себе. Голод живёт во мне постоянным, тлеющим огнём. Но я его кормлю. Раз в неделю я готовлю «особенные» котлеты. И приглашаю того, кого не жалко. Бомжа. Алкоголика. Одинокого старика из соседнего подъезда.

Они едят с благодарностью. А я смотрю и чувствую сытость. Временную. Потому что голод возвращается. Всё сильнее.

И я боюсь дня, когда не найдётся «добровольца». Или когда «добровольцем» станет кто-то, кого жалко. Жена. Друг. Прохожий.

Но больше всего я бощусь другого. Иногда, когда я ем обычную еду, я чувствую, что она мне противна. Мой организм уже не хочет просто мяса. Он хочет того вкуса. Того особенного, орехового, с горчинкой.

И в тишине ночи мне кажется, что я слышу не свой голод. А чей-то ещё. Как будто во мне живёт не просто потребность. А что-то другое. Что-то, что смотрит на мир моими глазами и облизывается при виде людей. И шепчет на ушко бабушкиным шёпотом:

«КУСОК. Давай найдём КУСОК. Пожирнее. Посвежее. Чтобы хватило надолго».
И я боюсь, что однажды я этому голосу подчинюсь. Не потому, что захочу. А потому, что он будет сильнее.
И тогда я перестану искать добровольцев.
Я просто возьму нож. И пойду на улицу. Искать самый сочный, самый свежий кусок.
А рецепт? Он простой. Фарш, лук, хлеб, яйцо. Соль, перец по вкусу.
И КУСОК. Обязательно свой.