Кусок сахара

Командование дивизии поставило перед группой сержанта Егорова — командира разведывательного взвода мотострелкового полка задачу — «взять языка». И все почему? Месяц разведчики уходят за «ленточку», и исчезают. Что происходит, почему группа не возвращается? Но одно известно — немцы что-то задумали, раз так охраняют своих.

Дивизия же готовит наступление. И без разведданных неизбежны большие потери.

Для инструктажа на месте в полк прибыл высокопоставленный офицер — майор Синицын — представитель разведупра РККА. После изучения расстановки сил он вызвал Егорова:

— Сержант, я — майор Синицын, начальник отдела разведупра РККА. Слушай внимательно. Я внимательно изучил обстановку на участке дивизии. Для тебя «язык» — дело не новое. Ты — разведчик. И знаешь психологию врага, как свою, — он не говорил ничего конкретного, а просто обращал внимание Егорова на важность разведывательной информации.

Сержант все это знал. Месяц разведчики пропадали. Разведорганы дивизии усилили работу. Но группы по-прежнему уходили, и не возвращались. Прибытие из Москвы майора Синицына — крайняя мера. Егоров майора видел впервые. Раньше разведку дивизии возглавлял капитан Савельев. Но он погиб две недели назад. Мина.

Перед аккуратно одетым майором Синицыным сидел сержант Егоров в грязном, местами прожженном ватнике. Офицер брезгливо смотрел на командира разведвзвода. «И это разведчик?» — думал он. «Он даже одеться как следует не умеет».

— Егоров, «язык» — прежде всего, штабист, офицер, — убеждал он сержанта. Егоров с позицией представителя разведупра не соглашался. Звание — хорошо, считал он, но в первую очередь важен сам «язык». И главное, «немца» важно не только «взять», но и доставить.

— Товарищ майор, солдат порой знает больше офицера, — осторожно промолвил Егоров. — Простой телефонист, связист, или шофер при начальстве — кладезь информации. Они осведомлены лучше ротных, взводных, а порой и батальонных.

— Ты неправ, сержант. У немцев так не бывает.

— Товарищ майор, я не переубеждаю вас. Мой боевой опыт говорит…

— Сержант, - перебил его майор. — Сколько ты в разведке?

— Полтора года…, — растерянно ответил Егоров, не понимая к чему клонит майор. — Год — разведчиком, полгода — командиром взвода. Сорок пять боевых выходов, девять «языков».

— А я в Москве в разведуправлении пять лет. Так что, слушай старших, — потом подумал и доверительно сказал. — Захватишь «языка», — обещаю «Красную Звезду», остальным разведчикам — «За отвагу». Понял?

— Так точно, — козырнул сержант, и вышел из землянки. «Все равно, я прав», подумал Егоров. Он решил действовать по-своему. Если группа вернется, то с «языком», а если нет…. Об этом думать, а тем более говорить не хотелось.

Когда стемнело, разведчики собрались в окопе на переднем крае. Втроем. Командир группы сержант Егоров — бывший студент-историк, немного говоривший на немецком. Бойцы звали его «Профессор». Ефрейтор Мосолов, «Масел». Здоровенный парень, сибиряк-охотник. Выросший в тайге, он метко стрелял, бесшумно двигался, и чувствовал опасность как никто другой. Третий - рядовой Звягинцев, или «Звяга». Бывший одесский вор, имеющий навык, который командование приводил в оторопь. Именно «Звяга» открывал замок любой сложности, и снимал с немецкого офицера планшетку так, что тот не замечал. Вот таким составом Егоров построил группу:

— Ну что, готовы?

— Так точно, товарищ сержант, — улыбнулся во весь рот «Звяга».

— Тогда попрыгали, — Мосолов, и Звягинцев выполнили команду командира. Слышалось только дыхание разведчиков, и шуршание обмундирования. Но воздух пах холодом. За день перед выходом разведчики не курили, спиртного не пили. Никакого запаха быть не должно.

Подошел взводный, на участке которого группа выходила на «нейтралку». Увидев всего троих бойцов, лейтенант удивился, но ничего не сказал. Разведчикам виднее.

— Саперы “тропу” разминировали, — развернул он карту местности. “Тропой” военные называли маршрут, по которому разведчики совершали боевой выход.

— Спасибо, — Егоров повернулся к своим. — Я первый, за мной Мосолов, «Звяга» замыкает. Дистанция пять метров, — ефрейтор кивнул головой, а лицо Звягинцева приняло обиженный вид:

— Нич-чего не изменилось, — сказал он. — Снова мне смотреть на «пятую точку» этого медведя. Несправедливо?

Егоров не сказав ничего, повернулся в сторону немецких позиций, и кинул тело через бруствер. Мосолов и Звягинцев двинулись вслед за ним.

Разведчики поползли по нейтральной полосе. Сержант безошибочно определял ориентиры — сгоревший немецкий танк, сломанная береза. Утопая в липкой холодной грязи, они остановились у танка, и прислонились спинами к начавшей ржаветь гусенице. В небо каждые двадцать минут взлетали осветительные ракеты. Дальнейший путь к сломанной березе пролегал по минному полю. Именно здесь начиналась «тропа», о которой говорил взводный.

Егоров, лежа под сгоревшим бронированным монстром, показал пятерню. На языке разведчиков это означало — пять минут отдыха. Мосолов приник к краю танковой гусеницы, а сержант и «Звяга» повалились на спину, и тяжело вздохнули. Когда пять минут минуло, разведчики поднялись, и поползли по “тропе” к сломанной березе.

На краю деревни пахло гарью, сытным кухонным дымом, и еще чем-то чужим. В пятидесяти метрах от крайнего дома начинались окопы. Из блиндажа, сложенного из бревен, доносились приглушенные голоса и треск радиоприемника. Егоров прислушался. Из землянки доносился оперный голос. Он выводил: «Es steht ein Soldat am Wolgastrand[1]».

Штандартенфюрер Шульце, командир эсэсовского полка, слушал оперетту «Царевич» Франца Легара. Он особенно любил ее в исполнении Рихарда Таубера[2].

— Двое часовых, — доложил Егорову Мосолов, слившись с темнотой. — Один курит у входа. Второй стоит у колодца.

«Звяга» сузил глаза:

— Развлекаются, гады, — любящий только “Мурку”, прошептал Звягинцев. — Сейчас мы им устроим театр.

Егоров кивнул в сторону блиндажа и прошептал:

— Готовь усыпляющее, — и посмотрел на ефрейтора. — А ты сними часового у колодца.

«Масол» кивнул, и растворился в темноте. Звягинцев, достав из-за пазухи тряпичный сверток, пропитал его густой, пахучей жидкостью — самодельным хлороформом из госпитальных запасов.

Егоров прильнул к стене ближайшего сарая. Его сердце билось ровно без волнений. От колодца донесся звук, словно кто-то подавился.

Часовой у входа в блиндаж перестал курить, и прислушался.

— Пора? — тихо спросил Звягинцев командира.

— Нет, — прошептал Егоров. — Рано. Пусть «курила» успокоится.

Через две минуты часовой у входа в блиндаж, не услышав ничего подозрительного, снова затянулся табачным дымом.

— Давай, — скомандовал Егоров, и присел, словно приготовился бежать на короткую дистанцию.

Звягинцев метнулся к двери. Часовой, еще не выдохнув сигаретный дым после затяжки, увидел перед собой разведчика, и опешил. Звягинцеву этого хватило. Длинные пальцы одессита с силой прижали тряпку к лицу немца. Раздался короткий, клокочущий вздох, и тело фашиста повалилось на мерзлую землю.

Разведчики бесшумно проскользнули в блиндаж. За столом над картой сидел унтер-офицер. В углу на койке храпел второй. Радиоприемник тихо играл вальс. Воняло куревом, и немытым телом, перемешанным с запахом кофе.

Звягинцев рванулся к столу, тряпка легла на лицо унтера. Он судорожно схватил разведчика за руки, и глубоко вдохнул. «Звяга» сильнее прижал его к себе, и потащил к стене. Там он вынул остро отточенный кинжал, и ударил немца в левую сторону груди. Тело фашиста обмякло.

Из-за занавески вышел штандартенфюрер. Взглядом он окинул блиндаж, и все понял. Его глаза расширились. Он потянулся к кобуре. Но Егоров шагнул к нему, и ударил прикладом по голове. Немец мешком упал на пол.

— Связывай, — скомандовал сержант Звягинцеву, и свернул на столе карту, собрал документы, и сунул в планшет.

Из-за занавески раздался плач. Егоров отдернул штору. На кровати сидела девочка лет пяти, в ночнушке, и, полными слез глазами, смотрела на разведчика.

Звягинцев замер.

— «Проф»…? Свидетель…, — он провел рукой по горлу.

На полу землянки валялась кукла. В расширенных глазах ребенка сквозил страх. Сержант подумал: “Ребенок. Сестренка такого же возраста... Но фашисты не пощадили, сожгли ее вместе с матерью”.

— Ничего, — голос сержанта захрипел от одной мысли об убийстве девочки. — Оставь.

Егоров подошел к девочке, достал из кармана, завернутый в газету, колотый кусок сахара, и положил на одеяло. Испуг в глазах малышки погас.

— Danke[3], — прошептала она.

— Не бойся, — прошептал он, зная, что она его не понимает. Девочка перестала плакать, и взяла рафинад.

Сержант развернулся, и помог Звягинцеву взвалить на плечи бесчувственного штандартенфюрера.

— Уходим. Быстро.

Они выскользнули из блиндажа. Мосолов ждал на входе. Разведчики двинулись в обратный путь. Сзади них оставалась спящая деревня, и маленькая немецкая девочка, оказавшаяся на войне.

Эсэсовцы пропажу своего офицера обнаружили, когда разведчики уже добрались до танка. В небо взвились осветительные ракеты. Застрочил пулемет, в воздухе засвистели мины. Пули с металлическим звоном впивались в бронированные борта танка. Мины рвались вокруг. Земля содрогалась, и дым заслонил небо. Разрывы сдвинулись вправо, и к ним добавились детонирующие противопехотные заряды.

— Бежим! — крикнул Егоров.

Разведчики кинулись снова. На плечах Мосолова лежал “язык”. Бойцы спотыкались, падали в воронки, чувствуя, как свистят осколки, и пролетают над их головами. Измученные, и грязные, они свалились в траншею на головы своим пехотинцам. Их окружили возбужденные бойцы.

— «Языка» принесли? Штабного!? Молодцы.

Эсэсовец с кляпом во рту вращал белками глаз. Вокруг него стояла толпа «недочеловеков». Они смотрели на него дружелюбно, по-панибратски хлопали маленького щуплого «Untermenschen» по плечу, и улыбались.

Егоров посмотрел на выбежавшего майора:

— Штандартенфюрер…, живой…, — обессиленно прошептал сержант.

Майор похлопал его по плечу:

— Молодец, разведка. Тебе причитается орден, как минимум!

Но Егоров его уже не слушал. Он смотрел в небо, где сквозь дым пробивались первые солнечные лучи, и думал не о награде, а о маленькой девочке. И эта мысль грела его сильнее, чем утреннее солнце.

На, прибывшем “Студебеккере”, разведчики погрузили “языка”, и поехали в штаб дивизии, где их встретил Синицын.

Егоров спрыгнул с кузова и козырнул:

- Товарищ майор, разведгруппа успешно выполнила задание. Взят в плен командир пехотного полка, расположенного в деревне Сивков Вражек, штандартенфюрер Шульце, - и протянул Синицыну планшет.

Пока разбирались, допрашивали штандартенфюрера, разведчиков накормили двойной порцией каши с тушенкой и, в качестве поощрения, отправили в баню.

Они смывали с себя грязь нейтральной полосы и запах чужого блиндажа. Пар обжигал уставшие мышцы, а вода стекала с распаренных тел. Звягинцев, растянувшись на полке, блаженно жмурился:

— Эх, «Проф»… А ведь мы штандарта взяли. Орден нам точно обеспечен. Может, даже «Красная Звезда».

Мосолов натирал его спину мочалкой. Его довольное лицо выражало согласие со своим сослуживцем.

Егоров плеснул горячую воду на раскаленные камни.

— Задание выполнили. И слава Богу.

— Слышь, «Проф», — Звягинцев приподнялся на локте. — А что это ты с той девчонкой…. Немчура же, вроде, а ты ей сахар…. Последний, между прочим.

Егоров поглядел на клубы пара:

— Она — не немчура. Она — ребенок. У моей сестренки…, — он замолчал, сглотнув комок в горле. — …. такие же глаза… были…, когда я видел ее в последний раз.

В бане стихло. Звягинцев перестал шутить. И каждый думал о своем.

Дверь в баню скрипнула, и холодный воздух ворвался в парную. На пороге, окутанный туманом, стоял посыльный.

— Сержант Егоров? — разведчики повернули головы в сторону двери. — К комдиву. Срочно.

Командир дивизии, генерал-майор с умными, уставшими глазами, сидел за столом, заваленным картами. Рядом стоял майор Синицын. Егоров открыл дверь в землянку, и подошел к столу.

— Смирно, сержант! — скомандовал майор.

Но генерал махнул рукой.

— Расслабься, майор. Это нам надо отдавать честь таким героям как он, - комдив встал из-за стола, и обнял Егорова. — Молодец, разведчик. Документы, которые ты принес, — он смотрел на сержанта с нескрываемым уважением, — … стоят целой дивизии. Немцы планировали контрудар здесь, — он ткнул пальцем в карту. — И мы теперь знаем время, направление, и силы. Сорвем им всю малину, черт возьми!

Егоров стал по стойке «смирно»:

— Служу Советскому Союзу!

— Вот именно, — комдив улыбнулся. — И служишь отлично. Представляю тебя и твоих ребят к орденам Красного Знамени.

Егоров в душе возликовал. «Орден Красного Знамени», восхищенно подумал он: «Вот обрадуется «Звяга». Он об этом столько мечтал».

— Спасибо, товарищ генерал!

— Не благодари. Заработали, — генерал стал серьезным. — Но отдыхать рано, — он посмотрел на представителя разведупра. — Майор Синицын поставит тебе новую задачу. Более важную. А ты уж постарайся.

Выйдя от комдива с легким головокружением от услышанного, он шел за майором к нему в кабинет. Открыв дверь, офицер пропустил Егорова внутрь.

— Ну что, герой? — улыбался майор. — Поздравляю. Орден — это серьезно. Отдохнешь до вечера, а ночью на задание. Нужно взять в плен конкретного фашиста — инженера их саперного батальона. Нужны карты минных полей.

Егоров обрадовался. Усталость, гордость, предчувствие новой опасности — все смешалось в один плотный ком.

— Есть, товарищ майор. Разрешите идти.

— Иди, сержант, иди.

Вечером, готовясь к выходу, когда Егоров проверял оружие и экипировку, к нему подошел Звягинцев.

— «Проф», я насчет того сахара…. Я, может, зря спросил?

— Ничего, — Егоров щелкнул затвором. — Все мы воюем за Родину, за родных, за детей. Чтобы они не боялись… Чтобы жили. И наши, и…, — он запнулся, — …и, чтобы вообще никто не боялся.

Он встал, и посмотрел на темнеющее за окном небо. Потом сунул руку в карман. Там лежал кусок сахара…. На всякий случай. И сержант улыбнулся.

[1] Es steht ein Soldat am Wolgastrand (нем.) – «На берегу Волги стоит солдат» - ария из оперы австро-венгерского композитора Франца Легара.

[2] Рихард Таубер (нем. Richard Tauber) — австрийский оперный певец и артист оперетты (тенор). В Европе его называли «австрийским Карузо».

[3] Danke (нем.) — Спасибо.