Кузнец Грехов

Город Аварос умирал под аккомпанемент звона монет.

Вейлан стоял на краю крыши старого амбара, впитывая агонию. Отсюда, с высоты, Пожирающая Бездна не была видна — лишь её симптомы. Улицы, ещё вчера бывшие артериями рынка, теперь кишели не людьми, а марионетками с пустыми глазами-монетками. Они дрались не за жизнь, а за кожаные мешочки, вырванные из окоченевших пальцев, срывали с себя украшения, чтобы бросить в бездонные пасти фанатиков в робах цвета ржавого золота. Воздух гудел от шепота, исходящего из самого сердца города: непрерывный, назойливый шорох, будто гора пересыпаемого песка. Шёпот Бездны.

Сора прижался к трубе, его лицо, испачканное сажей и чем-то липким, было неестественно бледным. Он не плакал. Слезы были слишком дорогой валютой для Авароса. Он смотрел на Вейлана спиной, на тот огромный, замотанный в грубую холстину молот, который тот никогда не снимал.

— Они все умрут? — голос Соры был хриплым, недетским.

Вейлан не обернулся. Его глаза, цвета холодного пепла, скользили по улицам, выискивая не жертву, а узор. Катастрофа для него была не трагедией, а сырьём. Грех Жадности витал здесь, густой как смог, но он был диким, рассеянным. Ему нужен был концентрированный образец. Совершенный акт.

— Умрут, — ответил Вейлан, и его голос походил на скрежет камня по железу. — Или станут частью Бездны. Разница призрачна.

Он уже два дня наблюдал. Ритуал Культа Насыщения достиг апогея. Жрецы открыли врата метафизической Бездне в центре главной площади, и теперь её влияние, как кислота, разъедало волю и мораль. Но этого мало. Чтобы выковать Клинок, нужна была душа, не просто заражённая жадностью, а добровольно, с осознанием и экстазом, слившаяся с ней. Ему нужен был Архигрешник.

И он его нашёл.

Внизу, из подвала дома с обвалившимся фасадом, выполз человек. Не нищий. Его бархатный камзол, хоть и порванный, кричал о прошлом богатстве. Лицо, заплывшее и бледное, искажала не паника, а лихорадочная, хищная решимость. Это был Гелмон, некогда уважаемый меняла. В его глазах Вейлан увидел то, что искал: не животный страх, а холодный, адский расчёт. Гелмон что-то искал. И не просто что-то. Он знал, где это.

— Идём, — бросил Вейлан, спускаясь по водосточной трубе с кошачьей, неестественной для его грузной фигуры лёгкостью.

Они пробирались по задворкам, мимо аллеи, где трое культистов методично сдирали золотые зубы с трупов. Шёпот Бездны становился громче, превращаясь в навязчивый гул в костях. Сора давился рвотными позывами, но шёл следом, его ненависть к Вейлану цепляла его за пятки прочнее любой верёвки.

Гелмон скрылся в полуразрушенном храме старого, забытого бога урожая. Вейлан остановился у входа, положив ладонь на потрескавшийся камень. Он закрыл глаза.

— Чего ты ждёшь? — прошипел Сора. — Он там! Может, прячет людей, может…

— Он считает, — перебил Вейлан. Его пальцы слегка подрагивали, будто он слушал тихую вибрацию внутри камня. — Он подсчитывает свою последнюю, самую большую ставку.

Они вошли внутрь. Вместо алтаря в центре зала зияла яма, ведущая в подземные хранилища. Оттуда доносился приглушённый звук — металлический, сухой. Звук монет, пересыпаемых из одной ёмкости в другую.

Внизу, в свете одинокого светлящегося гриба, Гелмон совершал своё таинство. Он не прятал сокровище. Он его сортировал. Горы золотых крон, серебряных слитков и драгоценных камней лежали вокруг, но он, словно одержимый ювелир, раскладывал их в отдельные кучки по весу, чистоте, году чеканки. Его пальцы бегали по металлу с дрожащей нежностью любовника. А в углу, прижавшись друг к другу, сидели трое детей в дорогой, но грязной одежде. Пленники. Наследники какого-то разграбленного дома.

— Гелмон, — сказал Вейлан. Его голос заполнил склеп, заглушив шелест монет.

Меняла вздрогнул и обернулся. В его глазах не было удивления, только раздражение помехи.

— Убирайся. Здесь ничего нет для таких, как ты, — проскрежетал Гелмон, сжимая в руке золотую статуэтку.

— Я не за золотом, — шагнул вперёд Вейлан. Его тень, отбрасываемая тусклым светом, легла на сокровища, сделав их вдруг тусклыми и незначительными. — Я за сделкой.

— Сделкой? — Гелмон выпрямился, и в его позе проступила привычная важность. Шёпот Бездны здесь был громче, он вился вокруг каждого слитка. — У тебя нет ничего, что стоило бы моего времени.

— Ошибаешься. У меня есть знание. Знание, где лежит Слёзная Жила Авароса, — сказал Вейлан. Сора застыл, не понимая. Он никогда не слышал о таком.

Лицо Гелмона исказилось. Суеверный страх смешался с всепоглощающей жаждой. Слёзная Жила — легенда, миф о первородной золотой жиле, сердце города, из которого всё и выросло. Говорили, тот, кто найдёт её, станет не просто богатым. Он станет воплощением Жадности.

— Враньё, — выдавил Гелмон, но его глаза горели.

— Жила пробуждается только в момент полного самоотречения во имя алчности, — продолжал Вейлан, его голос был монотонным, как заклинание. — Её нельзя найти. Её можно… призвать. Актом такой чистоты и силы, что Бездна обратит на тебя свой взор и подарит своё истинное дитя.

Он кивнул на детей.

— Их цена на рынке рабов — триста крон за здорового. Сейчас, в хаосе, — пятьдесят. Их жизни — ничто. Но как жертва… — Вейлан сделал паузу, давая словам просочиться в разум менялы, смешаться с шепотом Бездны. — Откажись от них. Не просто убей. Откажись от самой идеи их ценности как товара. Принеси их Бездне не ради выгоды, а как дар. Как знак того, что для тебя нет ничего ценнее самого акта обладания золотом, даже потенциального. Разорви последнюю нить. И Жила откроется тебе. Здесь. Среди твоего золота.

Тишина. Шёпот, казалось, затих в ожидании. Дети смотрели на Гелмона широкими, непонимающими глазами.

Сора увидел, как это происходит. Он видел, как последние крохи человечности — а может, просто расчётливости — гаснут в глазах менялы. Их место занимало нечто чистое, ледяное и бесконечно голодное. Гелмон посмотрел на детей. Он не видел в них людей. Он видел валюту. Самую дешёвую и в то же время самую дорогую валюту для своей сделки с бездной.

— Да, — прошептал Гелмон. Его голос стал похож на тот самый шорох. — Да. Они ничего не стоят. Они… расходный материал.

Он поднял тяжелый золотой подсвечник.

В этот момент Вейлан двинулся. Но не к детям. К Гелмону. Его движение было не быстрым, а неотвратимым, как падение скалы. Он не выхватил молот. Он просто протянул руку.

Гелмон замер, подсвечник занесён. — Что? Ты сказал…

— Я сказал, что знаю, где Жила, — перебил Вейлан. Его пепельные глаза смотрели прямо в душу менялы. — Она здесь. В тебе. Ты только что совершил акт абсолютной Жадности. Ты оценил человеческую жизнь ниже мифического золота. Ты готов был убить не из страха, не из злобы, а потому что тебе предложили сделку. Ты — идеальный сосуд.

Гелмон понял. Не всё. Но достаточно, чтобы в его взгляде чистая жадность сменилась животным ужасом. Он понял, что стал не избранным, а ингредиентом.

— Нет! — взвыл он и рванулся к выходу.

Вейлан был на нем в одно мгновение. Его пальцы, твёрдые как клещи, впились в горло менялы. Он поднял его, как тряпичную куклу. Гелмон бился, царапая ладонь Вейлана до крови, но та рука не дрогнула.

— Сора, — сказал Вейлан, не оборачиваясь. — Выведи детей. Быстро.

Сора, онемевший от ужаса и ненависти, выполз из оцепенения. Он подбежал к детям, схватил двоих за руки, кивнул третьему. Они, цепенея от страха перед новой угрозой, послушно побежали за ним вверх, к выходу.

Внизу Вейлан пригвоздил Гелмона к земле. Он снял с плеча свой свёрток и развернул холстину. Молот был некрасивым, грубым куском тёмного, почти чёрного металла. На его плоском боку проступали слабые, словно шрамы, узоры. Вейлан положил левую ладонь на лоб корчащегося менялы.

— Твоя жадность, — проговорил он, и его голос вдруг обрёл металлический резонанс, — твоё отречение, твоя пустота. Отныне они мои. По праву Ковки.

Из его ладони, из шва на самой линии жизни, выползла тонкая нить чёрного дыма. Она впилась в лоб Гелмона. Меняла застыл, его глаза закатились, изо рта вырвался не крик, а тот самый сухой, жадный шёпот, усиленный в тысячу раз. Его тело начало сохнуть, сморщиваться, как будто из него высасывали не кровь, а саму суть. Вместе с ней уходила и аура греха, концентрируясь в чёрной нити.

Через минуту от Гелмона осталась лишь оболочка, похожая на высушенную шкурку, и маленький, пульсирующий чёрный шарик, висящий на конце дымной нити. Семя Греха.

Вейлан втянул его в себя через ладонь. Он вздрогнул всем телом. По старому шву на его груди, под фартуком, пробежала судорога, и шов на миг стал темнее. На мгновение его глаза вспыхнули холодным, немигающим блеском жадного золота. Он увидел мир так, как видел его Гелмон: в каждом камне — потенциальную цену, в каждой тени — недополученную прибыль. Отвращение, густое и липкое, подкатило к горлу. Он заглотил его.

Затем он повернулся к груде золота, ещё тёплой от недавнего прикосновения. Он поднял молот.

Удар. Искры, не светлые, а тёмно-багровые, вырвались из-под наковальни, в которую он превратил слиток. Звук был не чистым звоном металла, а стоном, скрежетом сожаления.

Удар.Воздух затрепетал. Монеты на земле запрыгали, звеня панически.

Удар.Чёрный дым, тот самый, что он забрал у Гелмона, начал сочиться из его тела, из каждого шва, обвивая молот и слиток. Он ковал не огнём, а отсутствием. Ковал голод, который никогда не утолить.

Сора, вернувшийся на порог склепа, смотрел, забыв дышать. Он видел, как под ударами этого страшного молота золото не плавилось, а… сжималось, теряя блеск, цвет, ценность. Из него выбивали саму суть товара, оставляя лишь тяжёлую, инертную материю. А дым греха принимал форму. Длинную, узкую, голодную.

Прошёл час. Может, два. В полной тишине, нарушаемой только ритмичными, всесокрушающими ударами.

Наконец Вейлан остановился. Перед ним на наковальне лежал клинок. Он был тёмным, как ночь в подземелье, и, казалось, не отражал свет, а втягивал его в себя. Его лезвие было идеально прямым, и по его центру шла тонкая, пульсирующая жилка тусклого желтого света, словно вена с заражённой кровью. Рукоять напоминала скрученные, окаменевшие кишки.

«Клинок Ненасытности». Первый из семи.

Вейлан протянул руку и взял его. Клинок издал тихий, тонкий звук — не звон, а всхлип, будто плакал последней, не пролитой слезой Гелмона. Тяжесть оружия была не физической, а душевной. Она давила на сознание обещанием вечной пустоты.

Только теперь Вейлан обернулся и посмотрел на Сору. В его глазах не было триумфа. Не было ничего. Лишь глубокая, бездонная усталость и где-то в глубине — отблеск того самого золотого блеска, который теперь навсегда будет жить в нём.

— Всё кончено, — сказал Вейлан, и его голос снова стал просто скрипучим и пустым. — Здесь больше нечего делать.

Он обернул клинок в остатки холстины и прикрепил к поясу рядом с молотом. Затем двинулся к выходу, не оглядываясь на оставшееся золото, ставшее бесполезным камнем, и на высушенную оболочку у алтаря.

Сора посмотрел на детей, которые жались у стены, потом на спину уходящего Вейлана. В его груди кипела ярость, жажда мести, желание закричать. Но вместо этого он молча вытер лицо, подошёл к детям и жестом показал им следовать за собой. Наверх. В город, который всё ещё стонал под шёпотом Бездны, чей голос теперь казался чуть тише, чуть отдалённее. Как будто один из её бесчисленных ртов на время насытился.

Они вышли на улицу. Хаос продолжался. Но Сора смотрел уже не на него. Он смотрел на широкую, согбенную спину человека с молотом, который нёс в себе новый, свежевыкованный грех. И мальчик понял одну простую и ужасную вещь: его месть должна подождать. Потому что этому человеку ещё предстоит совершить такое, что сделает сегодняшний ужас лишь бледной тенью.

И он, Сора, должен быть там, чтобы увидеть это. Чтобы запомнить. И, когда придёт время, чтобы нанести удар.

Он пошёл следом, втягивая в лёгкие воздух, от которого тошнило. Воздух нового мира, где богов куют из худших частей человеческой души.