Кузнецы Агонии

1

После купания Лайра ощутила себя еще паршивее, чем привычно: то ли потому, что исподволь взглянула на купель, позеленевшую от зелья, щедро питавшего ее волосы, то ли из-за беспардонной жары, что кипятила даже родниковые запасы, упрятанные в самых глубинах погребов.

Она велела служанке — девке в ярко-красной косынке — воротиться в опочивальню, развязала махристый поясок, переоделась в приличествующий положению наряд, и, для успокоения посжимав и порасжимав кулаки, направилась в тронный зал.

Так почему, собственно, Лайра в свои тридцать с небольшим уже вдоволь пресытилась жизнью?

Проще не придумаешь. Началось это невеселое представление с сотню лет назад: тогда некий Стефан Онсагер с такой прытью раздавал тумаки всем окрестным королевствам, что вскоре отлил их в цельный кусок, гордо окрещенный Кринарской империей. Опериться он толком не успел, а уже сунулся воевать с другой политической громадиной, Ардегонией, из-за забытого богами острова Буревестника, что до поры до времени тихо-мирно теснился на западном клочке карты. Разумеется, нашлись молодцы, коим пришлась не по вкусу участь залечь в чужой земле, и дружной головой они порешили бежать на юг, где здоровенный лес ухитрялся соседствовать с бескрайней степью.

Племена там жили норовистые — каждому мальцу с детства насаждали, что жаркий южный ветер характер вытесывает получше любой академии, — и пригрели те племена беглецов, потому что Стефан со своими единокринарскими заморочками и им насолить успел. За привычку таскать добычу с полей битв да наглость устраивать налеты на обе воюющие стороны их обозвали мародерами. С той поры развернулся междоусобный балаган, брат шел на брата, кости поверженных, томленные в похлебках, в последствии красовались на шеях самых задиристых и рукастых. Но время шло, и, хрен пойми откуда — то ли из степи, напяливши расшитый позолоченными нитями чапан, то ли из лесу, грозно потряхивая здоровенным арбалетом, — объявился Валдириан Мортлеб.

Ох, сколько же баб ломилось в его шатер! Да что там, даже некоторые мужики не чурались раздвигать мохнатые ягодицы, едва грузный силуэт Валдириана очерчивался на горизонте. Да и в решительности, говаривали, Мортлебу не было равных: он прирезал родного братца за хитропродуманную измену, велел соорудить замок повыше и пошире, объявил себя королем Эрегарда и ни в чем себе не отказывал. И самоуправствовал-то на земле, которую кринарцы держали за собственный закуток! Правда, с наследником вышла злая шутка: одобренная богами жена наплодила целых пять дочурок сплошняком, а вот сына искать толку — что пытаться всех бродячих шавок перерезать. Хотя, может, и случился на стороне, да бумажек-то боле не подложишь, и перед владыками небесными как-то некрасиво выйдет…

Так что старшая, Лайра, к сожалению или к счастью, таки вкусила удовольствие влезть на и без того шатающийся престол при отсутствии между ног всякого, что могло бы болтаться или встать колом. И бабы-то хоть поравнялись с мужами в бою и в делах рукосквернящих, да вот во главе всея порядка девицу — в довесок еще и крашенную, как павлин — видеть мало кто желал.

Впрочем, правила Лайра уже третий год. Благо, по приказу отца успели отгрохать замок, хоть и наполовину деревянный, и обвесить его черепами. Каждый раз, когда Лайра совершала моцион до яблоневого сада, она глядела на вколоченные в стены останки и пуще прежнего убеждалась, что под конец жизни Валдириан полноценно тронулся рассудком. Трогать, однако, ничего не решалась — не вправе была поганить память прославленного родителя, да и боязно было: вдруг и без того поруганный народ насадит ее на вилы?

Зайдя в тронный зал, она пригладила поползшую с плеча отороченную черным мехом накидку, метнула отрезвляющий взгляд в сторону Ордрика — кутилы-вогата[1], крутившегося у дверей, и примостилась на стул с высокой резной спинкой и пухлыми бархатными подушками, служивший пока вместо справного трона. Пора было чествовать люд — традиция, что умыкнул отец у других, «полноценных» государств — необходимая, но выматывающая паче всяких скачек.

— Пора, — кивнула она Ордрику и как впервой удивилась зычности своего голоса в тиши зала.

Тот покорно отворил двери. Первым шмыгнул гонец. За плечами его влачился почерневший мешок, в руке же лежал вдоволь измятый свиток, коим юнец судорожно тряс.

Дышал он тяжело и хрипло, а челюсти клацали так неукротимо, что народ, кучей навалившийся вслед, поежился и попятился, опасаясь, не повылетают ли зубы прямо в лбы почтеннейшей публике. Гонец нахраписто растолкал пару опешивших мужиков локтями и, подбежав к вознесенному над залом стулу, выпалил:

— Дело срочное, государыня, не к ночи будь сказано! Сию же минуту — наедине!

Взвесив, как тяжко молодому языку вертеться меж стучащих зубов, Лайра жеманно растопырила пальцы.

— Ордрик, займись, — и повернулась к другому просителю.

Вогат поклонился в пояс, перехватил гонца за локоть и, порываясь угостить его пинком для пущей податливости, утянул в малый покой, дабы разнюхать, чего за шибкая такая срочность.

Час спустя — а в зале за это время успели и барчуку землицу выделить, и бабке-колдунье мешок крупы выдать, чтобы молва не ходила, будто королева сердца лишена, — Ордрик вернулся. Морда его, обычно настолько румяная, что приходилось ее пудрить, дабы никто думать не смел, что маститый человек денно и нощно пьянствует, нонче была белее занавесок в королевских покоях.

Он склонился к Лайре и шепнул дрожащим голосом:

— Государыня, аудиенцию надобно завершить… Дело первой важности.

Лицо Лайры повело ледком, однако она кивнула и, подняв ладонь, отпустила люд: мол, боги с вами, они и подсобят, случись чего. Нищий, которому недодали пшена, обиженно пикнул, но, увидев, как косится вогат, проглотил язвочку и удрал восвояси.

Когда двери хлопнули, Ордрик скомандовал притащить тот самый почерневший мешок. Один страж расстелил дерюгу, а второй внес ношу и осторожно положил сверху.

— Кринарцы, — сказал Ордрик, на этот раз абсолютно ровным тоном. — На западном тракте перехватили обоз. Послали «подарок».

Мешок развязали. Нет, там таилась не голова, но нечто ужасающее и не поддающееся перу ни одного писаря: уши срезаны, глазницы выскоблены дочиста, язык вытянут сквозь разрез под кадыком. В слипшихся от грязи и крови волосах едва виднелась заколка из бледного камня. Ее Лайра выбирала сама.

— Аурелио… — прошептала она, не в силах отвести взор.

Сердце ухнуло в живот, по охолодевшим пальцам пробежалось неприятное покалывание. И, пока подчиненные смотрели на нее во все глазища, Лайра заручилась: никаких слез.

Аурелио, дурак такой, просил: «Дай пройти до Лазурных ворот, обернусь с печатью, и напрасная кровь не прольется». Она видела в глазах его и незыблемую веру, и чванство ардегонийское, что слепит вяще лошадиных шор, — попробуй переуверить. И ведь была мысль подсыпать в медовуху сон-траву, связать по рукам-ногам, заточить в каморке, пока гроза не обойдет… Только ущипнуло тогда здравомыслие: «Отпирайся — заголосят, что баба, невежда эдакая, над мужем верх взяла». Вот и махнула: ступай, дескать, Аурелио Талиано, да воротись с миром.

Лайра грызла губу до соленой боли. В груди гарцевала свербящая изнутри жажда воздаяния. И если для ее воплощения придется вывернуть наизнанку пол-империи, пусть так. Поздно беречь чужие шкурки, коли свою столь бесстыже раскроили.

2

Вогатная палата по изначальной задумке должна была обставиться под кутежный зал, да вот только пировать Валдириан не любил — куда милее ему стались перетолки с бранчливыми мужиками, что в непотребный дом хаживали чаще, чем к реке.

Посреди четырех каменных стен стоял прямоугольный стол. Шестеро вогатов расселись вдоль кромки.

Лайра сидела в самом центре. По правую руку высился Кассиан Аркрайт, вогат войны, плечистый, награжденный пролысиной в брови от старого шрама. Напротив устроился придворный маг Альтиор, и златые пряди его прикипели к мешковатому одеянию, — ни статью, ни смекалкой этот пришлый не блистал, да только перечить его слову никто не отваживался: сам Валдириан, бывало, склонял перед ним голову.

Лайра еще в раннем девичестве просекла, что отец зачастил к караулке вовсе не из превеликой любви к дисциплине — там, в ходах к темницам, его терпеливо дожидался затворник-колдун Альтиор. «Экий мужлан, — посмеивалась тогда принцесса, — вместо того чтоб кружить подле придворных дам, ютится под землей, как крот». И все ж кроту тому боги слепили лицо ладное, глаз ясный, и для юной Лайры того было более чем довольно. Эх, выдал бы ее Валдириан за Альтиора, а не за этого чужеземца, — поди, чароплет пережил бы ее саму, и не пришлось нынче прихлебывать вдовью кручину.

— Войско наше, государыня, расползлось по заставам, — возвестил Аркрайт, упирая в столешницу ладони. — Надо стянуть правое крыло из-под Итрияра, левое — из-под излучины Упокоенной Мелдры. Выйдем через Черную равнину, обогнем болота и ударим сбоку, где у Кринара люд редок. Арьергард возложим на Гродмара.

Упоминание Гродмара ощутимо покоробило Ордрика, выпучившего глаза и скрестившего руки на груди.

Лайра сплела пальцы в замок.

— Толково. Только путь вдоль брода, что за равниной, занесло илом. Ни один конь не перескачет.

— Значит, идем налегке, — парировал Аркрайт. — Разведка накануне донесла: есть там перешеек. Обозы… догонят позже. Гродмар поставит распорядителя.

Лайра всматривалась в его лицо и нехотя ловила уважение: умом недурен, в словах пела сталь. Не зря судачили, что Аркрайтам по крови предначертано остужать кипящую голову — измельчал великан, да родовую память голыми руками не выполоть.

— Войска наши и без того упряжены до отвала, — сказала она вкрадчиво. — Три гарнизона на востоке удерживают бунтовщиков, юг гложут степняки. Снимем заставы… и, помяни мое слово, погано это закончится.

— А коли мы оставим все, как есть — обвалится северный рубеж, и тогда не мы, а кринарцы потопчут все урожаи и ни одну бабу яловой не оставят, — тень от плеч привставшего Кассиана легла на карту. — Слыхали новость? Их южную дружину вороний кашель выжег. Сейчас они слабей, чем за все десятилетие. Наляжем, покуда не очухались… — он постучал пальцами по столу, собирая в охапку мысли. — Ах, да… что до степняков. В ближайшие пару лет о них даже не думайте. Айтаны пошли на перемирие.

Вогат казны, сухощавый Летельмир, потер пальцами переносицу.

— Три тысячи золотых пойдут на пропитание, две — на стрелы… из той десятки, что осталась после вашей коронации. Ежели не добьем Кринар наскоком, придется толковать о втором походе, а там и казна… увы, да опустеет.

— Когда кринарцы придут сами, им злато будет ни к чему, — огрызнулся Кассиан. — Они возьмут свое железом, и твои бумажки пойдут по ветру.

Альтиор, все время молчавший, приподнял голову.

— Ныне полнолуние в когте Пса. Знак дурной для обороны и добрый для вылазки. Если выступим к восходу двенадцатого дня, ветер станет нам спиной и покроет пути туманом.

Лайра призадумалась, почесала шею. Что ж, раз и звезды благоволят, значит, риск оправдан — недаром отец обеими ладонями черпал пророчества этого колдуна и дожил на таких кормах до полного облысения. Лайра провела пальцем по карте: от Черной равнины до Иттельгана, восточной кринарской крепости, тянулась тонкая черта.

— А если кринарцы… пусть даже больные… упрутся рогом? Будем пробиваться с одной пехотой?

— Ни в коем, — отрезал Аркрайт. — Конницу и отряды Талиано скроем в перелесках у Серой гряды. Как только авангард атакует — основное войско выдвинется вслед. А там и запас подтянется. Тогда Кринару не подняться.

Казначей вздохнул. Лайра почувствовала, как вера освежила воздух в зале.

— Ладно. Стягиваем войска, как Кассиан сказал. Арьергард — на Гродмаре, припасы — на Летельмире, сгребешь все съестное со здешних душевий[2]. Кассиан созовет джарняков — этим только дай повоевать. Альтиор, возьми двух писцов. Разошлите вести, чтоб каждая башня понимала соседку.

Она встала. Шестеро вогатов поднялись следом.

— В полдень двенадцатого дня, — продолжила Лайра, — я жду полки на Черной равнине. Совет окончен.

Шаги смолкли в коридоре. Оставшись в одиночестве, Лайра загляделась на родную землю, заштрихованную на карте углем, и переметнула взгляд чуть севернее. Там красным пятном пестрел Кринар.

Она не бросит свой люд на произвол, хоть и думают вокруг, что бабе впору обращаться с веретеном, а не с мечом. Но таков был задел Валдириана: тот ввязывался в стычки с заблудшими на их землю кринарскими дружинниками, самолично рубил головы ряболицым[3] вожакам… Лайра обещала не запятнать наследие отца, и клятва сия одновременно и обременяла, и окрыляла. Счастье, что покойный еще с добрый десяток лет назад назначил Кассиана Аркрайта вогатом войны — без него, не приведи боги, Лайра бы точно рехнулась.

Дверь вновь отворилась. На пороге, нежданно негаданно, стоял Альтиор. Свет факелов отскакивал от недобро сощуренных глаз. Колдун не стал расшаркиваться и молча подошел к столу.

— Чего ищешь? — Лайра попыталась утаить раздражение, но не смогла — голос просел.

Маг глубоко втянул воздух и выплюнул вопрос, который в иных устах кончился бы отсеченным языком:

— Скажите, государыня, когда вы в последний раз возлежали с Аурелио?

Рука Лайры сама потянулась к рукояти кортика на поясе.

— Осторожней со словами, чародей, — она медленно выдохнула, глуша вспыхнувший гнев. — Корону интересует не супружеская постель, а северная граница.

— Корону интересует все, что может ее погубить, — он склонил голову вбок. — Я не праздный болтун. Мне явилось прорицание: «Дитя, рожденное Лайрой, обратит Эрегард в пепел». Я решил сказать об этом, покуда зал лишен лишних ушей.

В комнате похолодело так, точно кто-то распахнул ставни в зимнюю ночь. Лайра посмотрела Альтиору в глаза и прошептала зыбким голосом:

— Накануне его отъезда. Значит, срок… едва ли неделя.

Альтиор кивнул.

— Ребенок, если он уже зачат, явится зимой, к первой метели.

Лайра прикусила губу, уже затянувшуюся багровой коркой.

— Хорошо. Держи язык за зубами. Даже вогатам — ни слова. Завтра я пошлю еще три упряжи гонцов… Победа должна упасть к моим ногам до листопада, иначе мы все хлебнем горя.

— Будет исполнено.

Альтиор прислонил указательный палец к губам и, низко поклонившись, ушел прочь.

Когда дверь хлопнула, Лайра обняла себя за плечи, мысленно утешая: «Успею. Эрегард станет вольным прежде, чем мое чрево раскроется».

3

Двенадцатый день подполз к полуденной поре, и войско сошлось на обласканном горячим ветром просторе. Зной выедал слезящиеся глаза, под кольчугами бурлил пот, однако воины не позволяли себе даже скребнуть зудящую щеку.

Обернувшись к строю, Лайра шагнула вперед, высвободила меч лишь на ширину ладони и возвратила клинок с характерным щелчком. Солнечные клинья вонзились в изумрудные пряди королевы, каждый волос вспыхнул крошечным светилом.

— Свобода или смерть!

Равнина ответила топотом обитых железом сапог, и тысячеголосье взмыло к небу:

— Э-ре-гард!

Кассиан велел знаменосцу поднять флаг, во всеуслышанье надорвались басом барабаны, и войско тронулось.

Днем колонна громыхала шагами и барабанами, готовыми вот-вот треснуть от душевного отлупливания мозолистыми ладонями, ночью же изнуренным пехотинцам выпадал привал у ручьев. Воздвигали торопкий стан, огни жгли махонькие, чтоб вражий дозор не подглядел, мясо варили в одном котле с ячменной кашей, а ежели кто плевался — то было уже его затруднение. Наполняли бурдюки, меняли портянки, клали головы на скомканные плащи и внимали стрекоту кузнечиков в траве да тихому фырканью коней.

— Ай да девка, могет! — лысый мечник алчно взглянул на Лайру, снимающую вьюк с кобылы. — Того гляди, всему Кринару даст просраться!

Рыжий крепыш со щербатой улыбой харкнул в песок и зашипел:

— Слыхано ли, чтоб баба ратью правила?

— Не вой зазря, — лысый вызывающе вскинул подбородок. — Поживем — увидим.

В четвертую такую ночь Кассиан отыскал Лайру у края стана. Она сидела на коряге, глядя, как лунный свет струей скользит по безмолвной речушке.

— Государыня, — начал он тихо, садясь рядом, — как настрой? Медку пригубить не желаете?

Лайра вяло улыбнулась.

— Чин-чинарем. Иначе не повела бы людей в сечу.

Кассиан провел пальцем по медвежьей морде, венчающей навершие меча.

— Не страшитесь за Эрегард?

— Ордрик сдюжит. Я оставила ему полсотни верных голов. А коль потянется к хмелю лишний раз — найдутся те, что стукнут, где надобно.

Кассиан кивнул, и шрам его поймал отсвет догорающего костра.

— Тогда и я спокоен.

Поднимаясь, он легким движением коснулся ее плеча и ступил обратно к отрядам.

Лайра воздела взор к подмигивающему россыпью звезд небо.

Пока Кринар не выплюнет последний клык, она не дрогнет — ни от неприятельской стали, ни от яда прорицаний, ни от страха того, что может явиться под руку со стужей. С этими мыслями Лайра провела остаток ночи.

На рассвете рать прошла брод. Кассиан повел передовую к околице деревни, и дозор, едва завидев черный доспех, сам отворил ворота. Ни стрела не свистнула, ни крик по улицам не прошмыгнул. Староста, весь трясущийся, вывалил из чулана половину казны, поклонился до земли и, приложив руки к груди, присягнул Эрегарду, прося лишь не жечь гумно да оставить людям бахчу.

На площади солдаты расселись гуртом, вытряхнули в миски разнородные крупы да нарезали свинину, прибитую и зажаренную здешними по велению завоевателей.

Лайра стояла у колодца, опершись рукою о сруб, и глядела, как мужики и бабы делят кушанья, как дозорные меняются без понукания, как оруженосец несет две кружки старым мечникам, чтобы те лишний раз не вставали. Такой порядок королева видывала нечасто, и, примечая, что кассианские люди не берут ни клока шерсти сверх дозволенного, начинала иначе глядеть на самого воеводу, при том мысленно повторяя, что окружил ее отец людьми славными, и да вознесут шаркалы[4] имя его.

Кассиан же, проверив обозников, подошел к ней и заправил за уши взмокшие волосы.

— Добрая казна лучше пролитой крови, государыня, — усмехнулся. — Какой толк резать того, кто и без того стоит на коленях?

Лайра ответила долгим взглядом, свободным от показной бравады, и тем дала Кассиану понять: одобряет. Тепло скользнуло меж ними, трусоватое, как первый росток средь палой листвы, и оба ощутили, как полуденная жара ослабила хватку.

А тем временем, за самыми окраинными хатами, старый гончар вынул из-под стола обрывок пергамента да вывел пером лишь два слова: «Юг. Война».

Свернул писанное трубкой, вложил в деревянный тубус и сунул внучке.

— Беги, — наказал, грозя пальцем, — держи северную звезду над правым плечом. Дойдешь до Иттельгана, там батька твой служит. Подай дозорным, станут выпытывать — скажи, дед прислал.

Девчонка кивнула, спрятала тубус в наплечную сумку, и уже через мгновение легкие шаги поглотила дорога, застеленная дымом костров.

4

Путь вынуждал то вязнуть в глине, то скользить по мокрой от росы траве и гнуть шеи, дабы шальная ветка не дала затрещину и не заставила огоньки кружиться в хороводе на смеженных веках. Мечи рукоятками впивались в бока, наливая их синевой, редкие голоса переговаривались о ночном биваке и гадали, смилуются ли боги, подарив хоть тень прохлады.

Впереди, у пригорка, вспорхнула птица. Слух резанул свист дерева, оскотинившегося в тетиве.

Болт устремился к алому стягу. Знаменосец, мальчишка из предместий Аверона, не до конца научившийся отличать топот копыт от цоканья господского языка, успел только разинуть рот. А стяг колыхнулся.

Лайра, шедшая третьей в строю, вытянула небольшой одноручный арбалет и без помарки вложила болт. Тетива тренькнула. В кустах, откуда вырылся первый выстрел, тряхнулась листва. Кринарец в бармице повалился набок, питая землю кровью.

Алое полотно с изображением перекрещенных серпов над деревом развернулось к солнцу.

Опустив арбалет, Лайра подошла к знаменосцу и ласково похлопала его по плечу. Мальчишка шатнулся от неожиданности, но устоял. И реву людскому не стало удержу: отвага собственной правительницы взбудоражила сердца пуще всякой молви.

Той ночью дождь без устали лупил по шатру — боги таки внемли безгласному зову своих взысканцев. Слабое тепло лучины щекотало мерзлые пальцы — для трубки вещица, не для обогрева.

Лайра скинула промокший плащ, развинтила медную пробку фляги и, налив темную настойку в кружку, шагнула к воеводе.

— Отпей. Отец такую любил.

— Благодарствую, государыня, — Кассиан принял кружку, жадно глотнул.

— Настоялась, — Лайра едва заметно улыбнулась. — Лопестник да дубовая кора. Сон прогоняет, силы прибавляет.

— Со снами нынче и без того туго, — Кассиан опустил взгляд на мокрые сапоги. — Изволите рассказать?

— Изволю.

Кассиан обхватил кружку другой ладонью.

— Сестра моя, Агнета, ныне в ските Неупокоенных[5]. Я ей поклялся: ежели ступлю в ратное дело, ни одну невинную голову не срублю… Да вот скажите, государыня, кто в этой каше невинен, коли каждый размахивает железом и клянется правдой своей?

Королева зарылась пятерней в спутанные локоны. Хотела ответить, да сдержалась. Взгляд ее скользнул вбок и пристал к отражению в карманном зеркальце: стриженные пряди сплетались, будто травы на ветру, казались почти черными. Вспыхнув пурпурным, встало перед нею лицо Аурелио — таким она запомнила его в последний вечер до клятого отбытия. Боль кольнула под дых, мигнула и осела в груди камнем, а из камня уродилось другое, неведомое доселе чувство, что распрямило плечи и посеяло осознание.

Живая плоть требует живого сердца.

Лайра постучала костяшкой пальца по кружке. Придвинулась. Настойка вязала язык.

Взгляд Кассиана пал книзу. В серовато-синем затишье глаз таилась смертельная усталость, но под нею все-таки теплела крупинка надежды.

Слова иссякли, и Лайра, решив, что тишина рубит острее сабли, привстала на мыски. Грудь прильнула к груди, губы с нажимом коснулись губ. Поцелуй тот был горяч и краток, и виделось обоим, что сам ливень подстраивает дробь, дабы не всполошить мгновение.

Когда губы разнялись, Лайра прошептала:

— Что случилось в этом походе, здесь же и поляжет. Колокола того не огласят.

Кассиан кивнул, подбородок его задел ее висок, и оба, не договаривая ни про клятвы, ни про прелюбодеяние, приняли молчание, сладкое, как поздний мед, и горькое, как лопестниковая настойка.

5

Верно сказать, что сам Сигиберт[6] со смешочком под усом глядел, как войско Эрегарда тащилось к стенам Иттельгана; сказывай такую повесть — да только под гусли скомороха-пустовраля! Лишь приставили лазутчики первые лестницы, а на башнях уже вспыхнули огни — то ли какой ряболицый, то ли лайровский смутьянин нашептал здешним воякам о грядущей бойне.

Две сотни эрегардских сердцебиений потребовалось, чтобы стих последний вражий крик.

Лайра вскинула кинжал к дымному зареву востока — клинок тот клятвенно вспорол три имперские глотки. Кассиан ответил ей мечом, перехваченным левой, и с той поры победа зазвонила двуединой песнью их имен.

Однако торжество вышло согбенным: крепость-то крошечная, да битва выела целый задел добрых ратников, а казну отстегала и того задорнее. Пока же следовало штопать раны, выдергивать стрелы из живого и мертвого да выслеживать ту глотку, что сболтнула лишнего врагу. Война, эта вертихвостка, лишь облизывала губы где-то у Ваклая, собираясь схлопнуть пасть в самый неподходящий момент. Лайра это знала. Знал это и воевода. И оттого расточить предзакатное время они решили с пользой.

Лайра шагала меж разрубленных щитов и мертвых тел, под сапогами хрупали стрелы, смоляной душок зудел в ноздрях. Хвала богам, крепостная стена теперь отмалчивалась, и все переживания королевы так же тихо схоронились по непролазным углам.

Приметив у ворот паренька, зажимающего ладонью кровоточащий бок, она присела на корточки, выудила из набедренной сумки ветошь да пузырек с огневкой и, выполоскав алое, перехватила полосой поверх кафтана.

— Жить будешь, — сказала, утягивая туже. — Внукам еще поведаешь, как кринарца на копье насадил.

Парень хрипло рассмеялся.

Чуть поодаль, у колодца, двое лучников волочили тучного павшего. Рубаха на пронзенной груди распоролась и липла к пальцам. Лайра, подоспев, ухватила мертвеца за лодыжку, велела одному солдату прихватить вторую ногу, другому подсунуть руки под мышки, и втроем они волоком вытянули тело за ворота.

— Государыня, вам не к лицу мараться, — проворчал лучник, вытирающий ладонь о штанину.

Аж смех берет: пока спина гнулась, словечка не выдавил, а по окончании — глядь, да заговорил!

— Как-нибудь отмоюсь, — бросила Лайра, уже возвращаясь за стену.

Вечером за воротами выросли два погребальных кострища. На левом воины Эрегарда укладывали своих павших, мечи прислоняли к грудям, шлемы — к стопам. У второго хлопотали пленные кринарцы. Под чутким оком эрегардских мечников они склонялись над телами земляков, оставляя в их ладонях сухие листья галарника[7].

Меж двух деревянных островков тянулся проход: каждой стороне позволено было оплакать своих, но не смешивать ни пепла, ни языков. Лайра стояла подле этой полосы и, не отнимая пальцев от ножен, прощупывала взглядом округу.

К кострам подвели двоих: отощалого кринарского шамана, выряженного в цветастую киорду[8], и мародерского жреца Тэльмора. Кринарцу расщелкнули цепи — пусть слово божественное прозвучит без железа на запястьях. Лайра свистнула, и воины вынесли по кувшину огневки. Жрецы одновременно обмакнули ладони и провели по лбам павших, затем выплеснули остатки на тела, дабы огонь охотнее их пережевал.

— Шиир ак-талир… — застонал шаман, шагая на месте.

— Да пребудет милость в высьях, — откликнулся Тэльмор. — Пусть Сигиберт откует души ваши, дабы стали они клинками возмездия…

Как только смолк последний слог молитвы, горящие факелы легли на сложенный хворост. Пламя, сперва боязливо поводя языком меж веток, мигом опоясало остатки человеческого тепла и рвануло в небо рыжим копьем.

Лайра подступила ближе, и земля под сапогом прогнулась. Пальцы взялись холодом, все вокруг заколебалось белесым маревом. Ей почудилось, что пламя сытится не едиными мертвецами — оно зарится на все живое в ней. Всполохи свились в знакомый лик, скачущие искры вспыхнули очами…

Отец.

Не топчет ли она тропу, коей он сторонился, — затягивает люд в войну, которую могла бы обойти хитростью? Он, небось, дождался бы, когда вражеская казна посинеет, подданым дал бы передых…

Она собиралась возразить самой себе, что порой кровь молвит внятнее любого витийства, да мысли завертелись кувырком, в ушах зашумело. Мир качнулся, и жар увлек ее вперед.

Кассиан выждал миг, перехватил королеву за талию. Лайра распрямилась, отмахиваясь от немощи, однако все-таки оперла локоть о его крепкое предплечье.

— Высоко пламя, — шепнул воевода. — Но вам, государыня, идти еще выше. Дышите ровнее.

Отпрянув, Лайра вынула кинжал, сыгравший коротким бликом, и чиркнула острием по ладони. Пунцовая капля зашипела в пылу.

— За тех, кто ушел, — произнесла сухо. — И за тех, кому еще предстоит уйти.

Кассиан удержал ее руку и, забрав лезвие, перевязал разрез платяной лентой.

— Сила стоит крови, — постарался ободрить. — Но вы не одна.

И лишь тогда Лайра почуяла, как страх с дурнотой бесследно вытаивают, а на смену им взвивается в нутре новое, безмолвное могущество, жгучее, что само погребальное полымя.

6

Лайра с Кассианом, проверив верхние ходы да встряхнув сонных часовых, добрели до господской опочивальни. Кринарские образины жили на широкую ногу: отстроили для своего управителя широченный зал, даже выдолбили круглый альков, устеленный шерстью, а в средоточии водрузили тяжелую столешницу из черного дуба, заваленную бесчисленными картами, помятыми приказами и письмами, иные из коих еще томились под сургучом.

Огонь в камине доживал свой век. Кассиан подкинул пару сухих поленьев, и пламя ожило, разгоняя сырость.

Дверь они подперли щитом — не от великого страха, а чтоб чужой глаз не нырнул в считываемые тайности. Сели бок о бок. Кассиан подтянул к себе кипу пергаментов, Лайра разбросала перед собой карты, на которых чужая рука выводила завитушки русел и крепостных вышек.

Кассиан, нарочно оглупив голос, зачитал строки:

— Милостивый сеньор, коли ваша ласка, отпустите дщерь мою Домицу на поклон…

И оба залились смехом.

Иной лист пожаловался на господина, дескать, повадился тот, кобель седорылый, во всякую девчонку запускать лапы и таскать тайком по подземному ходу прямо сюда, покуда внизу рыцарский муж да жена его ждут аудиенции.

Лайра, ткнув пальцем в подпись, заявила:

— Стоит сей лаз обставить дозором. Авось, прячутся там девицы… И парочка стражников.

Потехи ради она дочитала до заключительных строк и обнаружила перечень пришитых сластолюбцу прегрешений. Шестьдесят три девки за прошлогоднюю страду, и к каждой мелким росчерком — приписка: «Ежели не воротится, велеть семье держаться молчком».

Также нашелся пергамент, оглашающий запасы гарнизона. Там значилось двести стрел для арбалетов и сорок четыре бочки кипящего масла. Далее шла весточка «о скором прибытии полутысячи ратников со стороны Ваклая».

— Выходит, недели две у нас есть… — задумался Кассиан, глядя на карту.

Снаружи выл ветер, а в опочивальне держалась благостная немота, изредка пресекаемая смешками да переругиваниями. Лайра невзначай пригладила ладонью бархат подлокотника. Кассиан выудил из-за пояса флягу, и королева, плененная его озорным прищуром, нащупала свою. Металл чокнулся о металл, губы обожглись терпкой горечью.

Так бы они и сидели, покуда петухи не провозгласили зарю, если бы не та минута, в какую Кассиан теплой ладонью обхватил Лайрину щеку, повернул к себе, и, не даровав ни вздоха на раздумье, подцепил ее нижнюю губу своими.

Лайра ухватилась за конопляный ворот, оробело пустила ладонь вниз и, подкатав кромку, стянула рубаху через голову воеводы. Поцелуй мигом прервался, взгляд невольно уперся в отливающие бронзой мускулы. Но Кассиан не позволил глазеть за бесценок: зажал в кулаке волосы на ее затылке и притянул вновь. Второй рукой он уже ослаблял шнуровку на ее походном кафтане, оголяя напрягшиеся плечи.

Кассиан отстранился и, победно дернув уголком губ, склонил шею, дабы языком коснуться обнажившегося соска. Слюна заблестела на ореоле, и Лайра дрогнула, непривыкши к наготе.

Стыд?

Страх?

Что, если Талиановские соглядатаи рыскают по крепости, грея уши у каждой двери?..

Не успела Лайра опомниться, как воевода подхватил ее на руки и одним махом перегнул через захламленный стол. Грудь навалилась на шершавый пергамент — к счастью, чернила тут высохли давным-давно. Заполаскивать их было бы хлопотнее, нежели мужское семя.

Кассиан расстегнул ремешок на ее штанах, стянул их столь же проворно, сколь и собственные. Склонился, языком прошелся за ухом и там же оставил быстрый поцелуй. По коже королевы пробежали мурашки, кричистый стон вылетел сам собой. Довольный откликом, воевода кончиками пальцев вычертил на позвоночнике узоры, и тем вынудил Лайру выгнуться и прижаться ягодицами к его ноге.

Пальцы прошли по внутренней стороне бедра, коснулись влагалища, растирая смазку по половым губам, крепко сжали ягодицу, сдавливая до красноты. Ладонь тут же хлестнула сверху. Лайра вскрикнула и заерзала, вцепившись ногтями в древесину. Кассиан потешил лаской пылающую плоть, вскинул руку и саданул сильнее. Жар разошелся под кожей. Глотая воздух, королева просипела:

— Давай…

Кассиан перехватил ее рот горячим поцелуем и медленно ввел два пальца во влагалище. Задвигал ими то вперед-назад, то по кругу.

Лайра затряслась, подаваясь назад, и шепотом выпросила:

— Сейчас… возьми меня…

— Как прикажете, государыня, — шепотом проурчал Кассиан ей на ухо.

Он бережно вошел в нее, давая привыкнуть. Лайра вскинулась, надорвавшись судорожным всхлипом, что не пристал бы королеве, да здесь, окромя воеводы, и уха иного не было. Это успокаивало. Хоть немного.

Кассиан толкнулся глубже, сжал талию. Другою ладонью ухватил Лайру за подбородок и поднял лицо к свету, желая увидеть мокрый блеск ресниц.

Толчки участились — сперва мерные и аккуратные, потом грубые и бесшабашные. Ворох кринарских чертежей бросился в пляс из-под живота, дыхание сорвалось до хрипа. Лайра выгибалась, сквозь стоны требовала, чтоб не щадил. И воевода не мог ослушаться.

Достигнув предела, Кассиан рывком вытащил член, стиснул бока Лайры и выплеснул семя ей на спину.

Лайра не обернулась. Лишь мелко-мелко задрожала.

Сквозь грохот сердца она ощутила, как изнутри ее выедает стыд: перед отцом, что попрекал распутство, перед Аурелио, чья кончина еще не была отмщена, перед каждым, кто преклоняет колено у ее трона.

И все-таки вместе с тем стыдом пробудилась неукротимая радость власти — не только лишь державной, но и той, что подчиняет ее слову самого умелого воина в округе; воина, сверх того женатого и выпроставшего на свет уже двух пацанят и одну девчонку.

И ведь… Что случилось в этом походе, здесь же и поляжет, не так ли?

7

Ваклай стоял на отлогих берегах Риворы. Сколь бы ни кичились кринарцы величием Иттельгана, всякий сметливый вояка знал: кто приголубит именно эти ворота, тому и распахнется путь к императорскому трону.

Эрегардцы дорезали на стенах Иттельгана последние руны, дабы память не выветрилась, оставили три сотни гарнизоном и завербовали тех кринарцев, что, опустев командиром, ползком явились в господскую опочивальню и губами припали к Лайриным сапогам, выскребая грязь языками. После тех забав дождались отряда ардегонийских мечников и двинулись дальше.

Десять дней пути пролетели незаметно.

Первую волну штурма кринарцы отбили с неодолимой яростью. Лайра видела, как поток ее людей отхлынул, оставляя у подножия стены целую груду трупов, и сжимала челюсти до боли в зубах, не в силах обернуть все вспять.

Вечером от шатра к шатру сновали лекари, выжигающие раны каленым мечом, а чтоб подранок не орал во всю глотку, плотно затыкали его рот грязной портянкой. По соседству, кроша лепешку, воины вовсю щуняли «шлюху-королеву», позабывшую, что доля государева — не сраку беречь, а с людьми стоять до последнего, как то делал Валдириан; добивали тем, что будь мужик на ее месте, давно б и камня от этой треклятой стены не оставил.

Лайра уловила каждое слово. Плечи не опустились, спина не скрючилась, но глаза… глаза вот защипало.

Воротившись в шатер, она даже не успела проморгаться. В проем полога шмыгнул лазутчик и протараторил:

— Император Рагнамор Онсагер на-ся к Ваклаю, за ним тыща щитоносцев, а еще две тыщи копьев, и к третьему закату будет он под стенами.

Лайра зарделась от вскипевшей крови: вряд ли выпадет дважды на веку шанс снести корону с живой головы да показать всему свету, кто держит поводья войны. Она перевела взгляд на воеводу, уловила на окаменелом лице смурый отпечаток сомнения… И тут будто бы отец пристроился за плечом, приговаривая: «Не всякую стену берут тараном, дитя».

В ушах еще звенело: «Шлюха. Слабачка. Трусишка».

Коль она свалит императора, чем задушится Эрегард: кровью или гордостью?

Почтит ли народ мудрость более ярости?

Мешкая меж двумя развилками, королева сжала кулак и, не повышая голоса, обратилась к Кассиану:

— Выходим на утро. Отдай приказы войску, оставь засаду… А я… я пойду навстречу Рагнамору, — заметив, как воевода дернул бровью, она добавила: — Сперва беседа, а коли не одобрит — тогда меч.

И Рагнамор, не из пустой лести нареченный «Мудрейшим», одобрил.

От того берега, где Ривора особо полнилась водицей, тянуло сыростью зари.

На песчаной косе сиротливо стоял шатер из полотна серого цвета, без бахромы да без гербовых зверей, чтоб никакой голодранец не взъерепенился за лишнюю краску. Вокруг, вдвое в меньшем количестве, чем того просил рассудок, бродили копейщики. За каждым из них ныкался под плащом смирный, но точеный меч — выскочит, коль слово прыгнет вкось.

И было внутри шатра тепло, да только неуютно.

Перо скрипнуло, обращая чернила в слова, что жалили сильней всполошенной осы. Писец вкрадчиво озвучил:

— Отныне Эрегард именуется Подкоронным Уделом Империи…

Строка прошла по ягодицам Лайры мокрым прутом. Унизительно, но терпимо.

— Вся внешняя стезя: походы, договоры, пошлины — отныне лишь воля Императорского двора…

Второй удар шлепнул по пояснице.

— А внутренняя руда, поля и суды остаются за Советом вогатов и за удельником, чья корона отныне полая…

Резануло меж лопаток, в том месте, где бугрился шрам, полученный на давней тренировке.

— Лайра Мортлеб может именоваться удельницей, но не королевой…

Острие рассекло горло.

— Родовой знак Мортлебов — два серпа над древом — сохраняется, да являть его дозволено лишь в границах Эрегарда…

Камень врезал точно по темечку.

Едва перо поставило точку — и пред взором Лайры явились те, что развеялись пеплом подле Иттельгана; те, что черной цепочкой лежали под Ваклаем; те, кого придавило в канавах, пока рать шагала дальше.

Каждая пролитая капля крови вопрошала цену, и цена эта теперь заточилась на пергаменте.

Лайра чуяла нутром, что мир сей еле-еле держится. Когда ее сердце устанет колотить, найдется иной — горячечный, голодный — и перегрызет горло Кринару. Но то будет «потом», а ныне Эрегард обрел значение: не сутяжная шайка, не безымянный сброд, а Подкоронный Удел, вписанный в книги империи. И если завтра голова Лайры закрасуется под плахой, останется свиток с печатью, гласящий, что Эрегард есть.

8

Вернувшись в Аверон, Лайра сразу хряпнула духоты: стены опочивальни скопили в себе июльский зной, точно за каждой было припрятано по углю.

Лайра осталась стоять по пояс обнаженная, помахивая перед лицом заморской штуковиной, сколоченной из прутиков и шелка. Батюшка притащил эту дрянь из чужих краев и вечно бахвалился, будто сей «крылатый лист» охлаждает владык самой восточной империи, да толку от него, как выяснилось, немногим больше, чем от дырявого барабана. Так она и гоняла сквозняк туда-сюда, дожидаясь часа купания, а жара-нахалка только скатывала по спине капельки пота да шептала, что август впереди, и нечего возлагать надежд на милость небес.

Лайра швырнула ерундовину на подушку и провела рукой по животу — что же, портных лишний раз дергать не придется, только вот минуло порядочно дней с гибели Аурелио, и чрево-то, зараза, кровить не торопилось.

На столе стосковались свитки толстопузых бабок-повитух: «Вторая неделя — молоко является во сне», «Девятая — сердце бьет под ребром». Лайра ловила себя на том, что перечитывает одни и те же строки, а сомнение все грызло и грызло изнутри — может, и не сомнение вовсе, а дитя. То дитя, что должно испепелить Эрегард. Эрегард, ради которого она унижалась перед имперским псом и терпела грязные шепотки за спиной.

Альтиор не мог нагнать жути попусту: по приезде Лайра первым делом перетолковала с ним, и маг лишь подтвердил, что звезды не сдвинулись, пророчество в силе. Да и причина сомневаться? Тот крот-чароплет угадывал сроки урожаев и неурожаев, предрек смерть Валдириана и за месяц до того шепнул Лайре, чтоб начинала снимать мерки под церемониальное платье. Все сошлось стежок к стежку.

Она распахнула ларец, достала чистый пергамент, обмакнула перо и вывела: «Удельник Эрегарда после кончины моей — Ордрик Чесар».

Рука заколебалась. Этот бородатый хрыч, небось, проспорит казну, пропьет стражу и, не ровен час, отдаст Удел первому залетному кринарцу. Имя Ордрика Н-образно перечеркнулось. На другом пергаменте начертилось другое, едва не разошедшееся кляксой: «После кончины моей передать Эрегард во владение Кассиану Аркрайту, дабы держал Удел в здравии».

Глиняный слепок с продавленным изображением герба погрузился в чернильницу и тут же припечатался под написанным, украшаясь сверху Лайриной подписью.

Лайра подула, прикрыла веки — и вновь поверх кромешной черноты предстали усеянные трупами рвы под Ваклаем, а в ушах затрезвонило: «Шлюха! Трусиха!»

Что ж, пусть хоть шлюхой, хоть малодушной кличут. Важнее, что Эрегард останется под достойным крылом.

Спрятав дарственную в нише за камином да захлопнув заслонку, Лайра окликнула девок, и их гурьба пошла вниз, где купель уже дымила свежим настоем тимьяна. Скинув рубаху одним рывком, Лайра ступила в воду по щиколотку и попутно с еле слышным «тьфу ты ж» погрузилась до грудей. Она прикрыла глаза, позволяя кипятку обваривать спину, а мысля кольнула: «Знай же ты, водица, как смывать душевную желчь — тратила бы на тебя не четыре ведра, а все десять».

Когда кожа порозовела точь-в-точь как после бича, Лайра поднялась, дала последним каплям стечь по икрам и накинула тонкошерстную тунику. Не желая возвращаться в душный покой, она вышла в яблонник. Ночной ветерок шуршал кронами, молодой месяц резал небо, весь сад пропах сладостью падалицы. Ткань, поддавшись дуновению, прилипла к ребрам.

Лайра прислонилась к растрескавшемуся стволу, вдохнула глубже и привычно коснулась живота. Тихо, ровно, пусто… или все-таки не совсем пусто? Внутри бушевало то самое «если»: если дитя уже растет, если пророчество не враки… Но ночь держала ее крепко и ласково, и королева позволила себе редкую роскошь — смахнула слезы, уже сверкающие на щеках влажными ниточками. Ветер чуть охладил распаренную кожу, и в этот миг Лайре показалось, что коль она стесала подпору на случай беды, то и страшиться более нечего.

Вернувшись в опочивальню, Лайра затворила ставни, задула свечи и, уже собираясь шмыгнуть в постель, услышала вежливый стук в дверь. За порогом нарисовался Кассиан, выряженный в простецкие одежды, выдыхающий табачно-винной случкой. В руках его покоился пузатый графин.

Воевода вошел, поставил на стол кубок, подлил алого добра до самого обода и сунул Лайре в ладони.

— Сна ни в одном глазу, государыня. Думаю о том, чем станет Удел… в мирное, так скажем, время.

— А я как раз перебираю, — протянула Лайра, смочив горло вином, — кому завтра придется укрощать бунтовщиков… ежели меня свалит напасть.

Она подняла взгляд и, словно невзначай, указала им на стену.

— Там, чуть выше очажной решетки… — голос понизился до шепота. — Таится ныне самое важное, что я в силах оставить после себя. И, коль боги выкинут меня за край... покой моих мыслей теперь на твоих плечах, Кассиан.

Воевода не стал любопытствовать, лишь положил свою ладонь на ее. Лайра ощутила, как груз тревог сполз к его пальцам, и поняла: решение принято верное, и, будь то дитя-пророчество или имперский наезд, Эрегард не останется сирым.

Они сидели так добрых полчаса: он — рассказывая, как намерен устрожить заставы и усмирить хапугу Ордрика, она — слушая и выскребая из мыслей остатки сомнения. Когда кубки опустели, Кассиан поднялся, мягко кивнул и ушел, не потревожив шагом тишину.

9

Минуло лишь два месяца с тех пор, как Лайра воротилась в Аверон. Тем теплым сентябрьским утром служанка Корина-ветрогонка, по обыкновению пришедшая вынести ночной кувшин, остолбенела у порога. Госпожа ее раскинулась на ложе алебастровой статуей: руки перекрещены на груди, лицо бледное донельзя, губы сомкнуты, и ни капли крови на простынях, ни толики суматохи в опочивальне.

Лекарь Гальфрид, первым прибежавший по зову Корины — с перепугу аж в ночной тунике и босой, — приложил два пальца к шее Лайры и оповестил, что сердце государыньки умолкло за три часа до петухов, когда весь честной народ еще храпел и грезил о хлебородной осени.

Уже по его указке в покоях обосновались сивокосмые лекари-кровопуски, да к ним в придачу Альтиор. Сообща они тыркали покойницу огненным зеркалом, вскрывали вену, что не кровила, поддевали по-живому розовый язык, заглядывали под ногти, да не находили там ни крохи грязи.

Альтиор провел ладонью над грудью покойной, прислушался к тому, чего не слышит ни одно иное ухо, и изрек:

— Сама Бездоль выбрала свою королеву…

И все уяснили, что не плелось никаких заговорщицких замыслов, не влетела королеве в голову сумасбродная мысль о самоумерщвлении. Сердце встало само собой.

Уже через час, когда разнюхавшие весть слуги, всплескивая руками, причитали о горечах-ненастьях, Кассиан приказал собрать совет, и вогаты с ближайшими их ставленниками стеклись в малую палату. Воевода развернул свиток, вынутый из той самой ниши за камином.

— В здравом рассудке и в полной силе своей завещаю удел Эрегард после кончины моей…

Воевода осекся, глубже втянул воздух.

— Кассиану Аркрайту.

Те, кто нюхал товарищеский прах подле Иттельгана, одобрительно загалдели, а белоручки-книгочеи побледнели и стиснули подлокотники.

Побагровевший Ордрик вскочил со стула, ткнув перстом:

— Вздор! Покажь сюда!

Кассиан протянул свиток. Ордрик, дрожа, заметался взглядом по строкам: печать с двумя серпами, подпись королевская, чернила еще не поблекшие… Лицо его сперва посерело, потом пошло крапом.

— Ложь! — запыхтел он. — Да она же… Она…

— Сядь, Ордрик, — оборвал воевода. — Слова весомей наших обид. Кто, окромя покойной, рискнул бы подделать ее печать?

Когда пьянчужка, не найдя слов вопреки, покорно приткнул зад обратно, Кассиан обвел собравшихся взором.

— Коли кто не согласен — вставайте.

Холеный Груар Сиверн — известный любитель смердских кошелей — тут же скрипнул стулом, распрямляясь. В хмуром прищуре его застыло неизбывное презрение.

— Протестую! Это решение не…

Кассиан махнул рукой, не давая договорить. Стражники скрутили Груара и выволокли вон, хлопнув дверью.

— Так и будет, — заключил Кассиан. — С этих пор держу Эрегард я. Ежели кто усомнится — пусть явится на поклон. Рассудим, чей довод весомее.

В саду уже вовсю щебетали птицы. Ругань решили сберечь до завтра.

Чуть позднее Кассиан вывел вогатов за ворота — туда, где косогор спускался к выжженному полю. Там уже стоял прочно вогнанный в землю столб. Правда, деревце отчего-то местами сталось красным…

Кассиан сдернул мешок. Взору всех предстала побелевшая голова Груара, насаженная на острие.

Вогат суда, занудливый правовед Вердер, зашептал молитву. Ордрик вытаращил глаза так, что стал походить на сову. Летельмир свалился на колени, готовясь расцеловывать руки новоиспеченного государя.

Кассиан не проронил ни слова, но каждый присутствующий понял: отныне шуток с воеводой не будет.

10

В ту ночь звезды сияли ярче привычного.

За северной башней ветер разносил дым погребального костра. Дозор с мечами наперевес носился по округе, отмахивая от зрелища понабежавших ротозеев, стражники держали факелы, сгрудившиеся полукругом вогаты чмокали губами, вспоминая дневную острастку.

Раздавался раздирающий слух плач девок, сплетающийся с трескотней сверчков — и, верно сказать, будь эта какофония заведена в трактирах заместо бардовских завываний, народ бы охотно приплачивал за вход.

На груде сухого хвороста, посреди пучков иссиня-зеленых трав, лежал Лайрин одр — простая деревянная рама, обложенная яблоневыми ветвями.

Рядом, ухватившись за факел, стоял кузен королевы — Теверин Мортлеб, поспешно выдернутый из Рундберда, где заседал градоначальником.

С соседнего холма наблюдал все это Кассиан. Плащ его бешено трепал ветер, зарево погребального огня рвалось в ночную синь, и чудилось воеводе, будто сами небеса жаждут поглотить душу той, что он истинно полюбил.

Спустившись по рыхлой тропке, Кассиан остановился у костра, вынул боевой нож и полоснул ладонь у основания большого пальца.

— Не дам угаснуть имени твоему.

Искры, свиваясь спиралью, вырвались к темному небосводу, поднялись выше дозорных площадок и растаяли в россыпях звезд, где, может статься, уже решалось, что ждет Эрегард под чужекровным началом.

[1] Член Большого совета при самопровозглашенной короне Эрегарда. Всего вогатов шесть, каждый отвечает за отдельную сферу государственного устройства.

[2] Небольшое поселение джарняков — народа, обитающего на юго‑востоке Эрегарда.

[3] Уничижительное прозвище, данное эрегардцами кринарцам. Кожа кринарцев изрядно страдает на солнцепеке, поэтому в теплое время года тамошние южане нередко ходят с алыми лицами и воспаленными глазами.

[4] Полубожественные стражи-наблюдатели, «крылатые глаза» Сигиберта. Согласно преданию, шаркалы видят все, что свершается под солнцем.

[5] Религиозное движение, почитающее не общеэрегардский пантеон, а западных, «земных» богов. Считается, что души этих божеств не насытились покорностью людей и потому не вознеслись, оставшись властвовать прямо на земле.

[6] Верховное божество Эрегардского пантеона. Повелевает войной и пламенем.

[7] Трава, растущая на востоке Кринара. Согласно поверию, в мире мертвых сушеный галарник применяется в качестве платы за Вознесение.

[8] Религиозное кринарское одеяние; расшитый рунами прямоугольный кусок ткани с разрезом для головы и длинными широкими рукавами.