Квадрат забвений

Август. Вечер пятницы тринадцать. Последний оранжевый луч заката безнадежно увяз в густой паутине на грязном окне, выходящем на промзону. Я стояла у раковины, и ритмичный скрежет тарелки о фаянс бился в такт с гулом фур, доносившимся с трассы. Этот монотонный гул был саундтреком моей одинокой жизни вот уже три года, с тех пор как я переехала в эту однушку на окраине города — подешевле, поближе к монотонной работе, которая не требовала ничего, кроме терпения и умения вбивать данные в систему до семи вечера.

Я поставила последнюю тарелку на сушилку и вытерла руки о потертые джинсы. Взгляд упал на холодильник, на единственную яркую точку в этом унылом интерьере — фотографию, прилепленную детским магнитиком в виде мордочки лисички. Семь лет, два торчащих в разные стороны «козьих» хвостика, беззубая улыбка до ушей и охапка одуванчиков, таких больших, что почти скрывали меня и бабушку с лицом, изборожденным морщинами-лучиками от смеха. Щемящее чувство, острое и знакомое, кольнуло под ложечкой. Тоска. Не по прошлому, а по себе той, с фотографии. По той Наде, которая верила, что мир огромен и полон чудес. Та Надя, казалось, осталась там, в том залитом солнцем поле, а здесь, в этой квартире, пахнущей пылью, одиночеством и вчерашней яичницей, жила лишь ее бледная, выцветшая копия.

На столе завибрировал телефон, заставляя вздрогнуть. Сообщение в общем чате «Лиза Алерт». Текст был сухим, отточенным, лишенным всякой эмоции, как полицейский протокол: «Срочный выезд. Пос. Песчанка, Кунгурский район, ул. Дачный переулок, д.15 (гаражный кооператив «Орион»). Кто готов, в чат выезда. Пропала: Людмила Сергеевна Захарова, 88 лет. Диагноз: деменция. Одежда: белый платок, темно-синяя куртка, черные галоши. Ушла в сторону леса около 16:00. Телефон не взяла. Одежда - мокрый лес. Ночью ожидается понижение температуры до +3, возможен дождь».

Я сидела на кровати, обняв колени, и глупо уставилась на экран. Мое сердце заколотилось, сжавшись в комок где-то в горле. Вот оно. Настоящий поиск. То, о чём я столько раз читала на форуме и слушала на лекциях теории для новичков. В голове всплыли отрывки воспоминаний теории по лесному поиску, по работе с компасом, навигатором, рацией, серии документалок отряда «Неспокойной ночи» и «Вернувшиеся». Наконец-то, пора применить теорию на практике!

Пальцы сами потянулись к экрану, слегка дрожа. Я чувствовала, как по спине пробежал холодок — смесь страха и странного, щекочущего возбуждения. «Готова, пешая. Новичок. Доеду на такси», — отправила я в чат и сразу же почувствовала легкую тошноту. А вдруг я все испорчу? Вспомнился провальный учебный поиск месяц назад, когда я настолько растерялась в лесу, что перепутала азимут и чуть не завела группу в болото. Да, к тому же еще посеяла там телефон, обнаружилось это уже на выходе из леса.

Через час я уже стояла у штаба — небольшой палатки с жёлтым фонарём. Воздух был влажный, пахло мокрой землёй, будто дождь прошёл недавно. Я поправила рюкзак, чувствуя, как сильно он тянет плечи. Внутри была личная аптечка, литровая бутылка воды, перекус и свисток, заряженный пауэрбанк с фонарём. Всё по инструкции.

У палатки я увидела его — Андрея. Но все называли его коротко: Энди. Ему на вид было лет двадцать пять. Высокий, худой, с крепкими плечами и прямой спиной. На лице — спокойствие, почти холодное. Он разговаривал с кем-то по рации, и даже в его голосе не было ни капли сомнения.

— Новенькая? — он бросил на меня взгляд, и я кивнула. — Надежда?

— Да, — сказала я, и мой голос прозвучал тише, чем я хотела.

— Хорошо. Будешь с нами в Лисе 13. Не отставай, слушай внимательно. Если что, спрашивай. Поняла?

Я снова кивнула.

Рядом стояла женщина лет сорока пяти. Невысокая, с усталым, но живым лицом. На поводке рядом — чёрный лабрадор. Я сразу вспомнила, что её зовут Светлана, или Свит, как её называли в отряде. Мы встречались с ней на тренировке весной, я была статистом, меня искал Брюсли по занюшке.

— Не дрожи, — сказала она мягко, заметив мои руки. — Первый раз всегда так. Брюсли — он добрый. Не бойся.

Пёс посмотрел на меня янтарными глазами и фыркнул. Внутри что-то дрогнуло — я почувствовала одновременно страх и странное доверие.

— Трое и собака. Маленькая группа, — пробормотала я. — А где остальные?

Энди повернулся ко мне так резко, что я замолчала.

— Остальные лисы уже прочёсывают соседние квадраты. Мы идём в квадрат M24-N25. Прочес с откликом. Там туман, но собака возьмёт след.

Я хотела спросить, что значит «там туман», но промолчала. Мы тронулись в путь. Лес начинался сразу за деревней. Дома постепенно растворялись в темноте, редкие огни в окнах оставались позади. Шаги становились глухими на сырой земле. Ветки царапали рукава, фонарь выхватывал из темноты мокрый мох, корни, упавшие листья. Я старалась ступать тихо, но каждый мой шаг казался громким, будто эхо отдавало обратно.

— Держи дистанцию, — бросил Энди через плечо. — Полтора метра. Не ближе, не дальше.

Я послушно отступила, стараясь не наступать на корни. Брюсли шёл впереди, его нос тянулся к земле, дыхание было тяжёлым, уверенным. Иногда он тихо рычал, и Свит гладила его по шее.

— Он что-то чувствует? — не выдержала я.

— Он всегда что-то чувствует, — ответила она. — Вопрос в том — что.

Я не поняла, шутка ли это. Через двадцать минут мы углубились в чащу. Туман действительно появился — сначала лёгкая дымка, потом плотнее. Казалось, что фонарь не пробивает его, свет глохнет в двух метрах.

— Стоп, — тихо сказал Энди.

Мы замерли. Брюсли поднял голову и уставился куда-то влево. Я тоже посмотрела — и на секунду мне показалось, что среди деревьев стоит фигура. Низенькая, в белом платке.

— Там! — я шагнула вперёд, но Энди резко схватил меня за руку.

— Стоять.

Я всмотрелась — и фигуры уже не было. Только туман.

— Тебе показалось, — сказал он хмуро.

— Но я… я же видела…

— В лесу всегда кажется. Запомни.

Я замолчала, но внутри холодок не отпускал. Мы шли дальше, и чем глубже заходили, тем страннее становился лес. Сначала я подумала, что просто устала и путаю деревья. Но потом поняла: тропинка возвращается. Я точно видела этот поваленный ствол уже минут десять назад.

— Мы ходим по кругу? — спросила я, сдерживая панику.

— Нет, — отрезал Энди. — Просто лес. Тут всегда так.

Но в его голосе впервые прозвучала тень сомнения. Прошёл час. Мы сделали паузу, попили воду, сверились с картой и компасом. Компас почему-то вёл стрелку туда-сюда, словно её кто-то крутил. Рация трещала, но ответа не было.

Я старалась не думать о том, что мы втроём одни среди бесконечного леса. Но иногда в тумане будто шевелились силуэты. Стоило приглядеться — исчезали. Светлана шла спокойно, будто всё это ей знакомо. Она подбадривала пса и иногда что-то шептала ему. Я поймала обрывок: «Не веди нас не туда, слышишь?». Я не знала, к кому она обращается — к собаке или к самому лесу. Когда мы вышли к небольшой поляне, воздух вдруг стал густым, как в закрытой комнате. Я почувствовала запах хлеба. Свежего, тёплого, как у бабушки в детстве.

— Чувствуете? — прошептала я.

Энди нахмурился.

— Чувствую. Идём дальше.

Но я обернулась — и в тумане на мгновение проступил силуэт деревенского дома. Крыша, труба, даже дым, словно от печи. Я моргнула — и ничего не было.

— Дом… — пробормотала я.

— Тебе показалось, — снова сказал Энди. Но в его глазах мелькнуло то же, что я чувствовала сама: тревога.

Дальше дорога стала ещё тяжелее. Лес будто сопротивлялся. Ветки зацепляли волосы, туман густел. У меня дрожали руки, но я старалась не показывать. Вдруг Брюсли зарычал — низко, протяжно, как будто предупреждал. И тут из тумана раздался смех. Тихий, женский. Старческий. Мы все втроём остановились.

— Слышали? — прошептала я.

— Слышали, — сказала Свит. — Но не смотри туда. Смотри на землю.

Я не выдержала и подняла глаза. Между деревьев мелькнула фигура. Маленькая, согнутая. В белом платке. Бабушка. На этом месте я впервые поняла, что наш поиск будет совсем не таким, как я представляла. Мы стояли неподвижно, вглядываясь в туман. Фигура будто замерла, затем плавно качнулась в сторону и исчезла. Брюсли тянул поводок вперёд, его шерсть поднялась дыбом. Светлана крепко держала его, но я видела — собака рвётся следом.

— Это она, — выдохнула я.

— Нет, - твёрдо сказал Энди. — Это не она.
Он говорил так уверенно, что я почти поверила. Но только почти.

Мы двинулись дальше, и каждый шаг давался тяжелее. Туман становился вязким, будто густой дым. В фонаре мелькали белые хлопья — то ли пыльца, то ли пепел.

Я старалась сосчитать шаги, чтобы хоть как-то отвлечься. Один, два, три… На двадцатом шаге вдруг услышала звон колокольчика. Тонкий, далёкий, будто из детства.

— Вы слышите? — спросила я.

— Молчи, — резко бросил Энди. — Не отвлекайся.

Но в его глазах мелькнуло: он тоже слышал.

Мы остановились у развилки. Две тропы уходили в разные стороны, обе одинаково утопали в тумане. Компас крутил стрелку безумно, словно смеялся.

— Левее, — сказала Светлана тихо. — Брюсли ведёт туда.

Энди посмотрел на неё и кивнул. Мы пошли влево.

Я шла и чувствовала: воздух меняется. Становится теплее, будто мы вошли в летний день. Листья под ногами были сухими, пахли травой. Я подняла глаза — и замерла.

Перед нами стояла деревня. Самая настоящая. Деревянные дома, заборы, за которыми слышался лай собак. Где-то хлопнула дверь, и послышались детские голоса.

Я прижала руку к груди.

— Этого не может быть, — прошептала я. — Мы же… мы в лесу…

— Не трогай ничего, — сказал Энди.

Светлана смотрела с прищуром, будто вспоминала.

— Песчанка, — пробормотала она. — Но старая. Такой её давно нет.

Я не успела спросить, откуда она знает, потому что в этот момент по улице пробежали дети. Девочки в косынках, мальчишки в коротких штанах. Один держал в руках мяч, другой прыгал через скакалку.

Они смеялись и пели. Слова я не разобрала, но мелодия показалась знакомой.

Брюсли залаял. Дети обернулись — и на секунду посмотрели прямо на нас. Их глаза блеснули, и вдруг всё исчезло. Дома растворились, звуки оборвались. Мы снова стояли в лесу, среди тумана.

Я не смогла сдержаться.
— Это… что было?

Энди молчал. Лицо его оставалось каменным, но руки сжаты в кулаки.

— Это неважно, — наконец сказал он. — Идём дальше.

Мы шли ещё долго. Я пыталась гнать мысли, но голова кружилась. Я ловила каждое движение в тумане, каждый шорох. Иногда казалось, что нас кто-то ведёт — не собака, а сам лес. И снова тот запах — хлеба. Свежего, горячего, словно только что вынули из печи.

Я вдохнула и закрыла глаза. Передо мной всплыла картинка: бабушка в детстве ставит на стол буханку, я мажу её маслом и ем.

— Чёрт… — прошептала я, открыв глаза. — Это невозможно.

Но запах всё ещё был.

— Нюхай меньше, — усмехнулась Светлана. Но её глаза выдали: она тоже чувствовала.

Через некоторое время мы вышли на маленькую прогалину. В центре стоял колодец. Старый, покосившийся, с обломанной ручкой.

— Его не должно быть, — сказал Энди. — На карте пусто.

Я приблизилась. На бревне что-то было вырезано ножом. Неровные буквы: «Люся, 1937».

Сердце дрогнуло. Имя пропавшей бабушки было Люся, Людмила.

— Смотрите! — я показала.

Энди резко отдёрнул меня.
— Не трогай.

— Но… это же её…

— Я сказал — не трогай!

Его голос был таким жёстким, что я отпрянула. Брюсли зарычал, шерсть встала дыбом. Собака тянула прочь от колодца. И в этот момент я услышала изнутри журчание. Вода плескалась тихо, а потом кто-то закашлялся. Старческий кашель.

Я замерла, не в силах двинуться.

— Уходим, — сказал Энди.

Но я всё равно наклонилась и заглянула. И увидела глаза. Старые, уставшие, смотрящие снизу прямо на меня. Я вскрикнула и отшатнулась. Энди схватил меня за руку и потянул прочь. Светлана с собакой уже отходила в сторону.

Мы бежали, не разбирая дороги, пока лес не поглотил нас снова.

Я не знала, сколько времени прошло. Может, десять минут, может, час. Но когда мы остановились, у меня дрожали колени.

— Что это было? — прошептала я.

— Лес, — ответил Энди. — Запомни, Надежда. Лес всегда играет.

— Но это были глаза! Это была она!

— Нет, — он смотрел мимо меня. — Это не она.

Мы снова двинулись в путь. В этот раз молча. Я чувствовала, как растёт тяжесть в груди. Каждый шаг казался шагом в другое измерение.

Иногда мне чудилось, что деревья меняют форму, вытягиваются, переплетаются в арки. Иногда казалось, что слышу шёпот. Старые, дребезжащие голоса. Они звали меня по имени.

Я закрывала уши, но шёпот всё равно проникал внутрь.

— Надя-а… сюда-а-а…

Я ускоряла шаг, старалась не отставать от Светланы и Энди.

На очередной поляне мы сделали привал. Энди сел на корень, достал рацию и пытался связаться со штабом. Треск, помехи, но никто не отвечал.

Светлана дала Брюсли воды. Я присела рядом, открыла бутылку, но рука так дрожала, что вода пролилась.

— Успокойся, — сказала она. — Ты не первая, кому страшно.

— Это ненормально, — я прошептала. — Это… не может быть реальностью.

Светлана посмотрела на меня внимательно.
— Иногда лес становится другим. Я видела это не раз, но спорить с ним бесполезно. Надо идти.

— Ты серьёзно веришь, что лес… живой?

Она улыбнулась уголком губ.
— А ты думаешь, откуда он знает, кого выпускать, а кого нет?

Я замолчала.

Энди выключил рацию и поднялся.
— Отдых закончен. Идём дальше. Все готовы?

И в этот момент я услышала голос. Чёткий, рядом, будто прямо в ухо:
— «Наденька, милая… иди ко мне…»

Я обернулась — и увидела бабушку. Она стояла между деревьями, в белом платке, и улыбалась.

— Там! — закричала я. — Она там!

Но когда моргнула, фигуры не было. Только туман. И я впервые подумала: может, это не мы ищем бабушку. Может, это она ищет нас. Мы снова двинулись вперёд. Казалось, что шаги утопают в мягкой земле, а туман становится частью кожи. Он лип к лицу, к волосам, будто дышал вместе с нами. Я старалась не отставать. Свет фонаря с трудом пробивал белую пелену. Иногда луч выхватывал из темноты странные очертания: перекошенную калитку, бревно, похожее на скамью, или старую воронку от костра. Но когда мы приближались, всё исчезало, оставаясь обычным деревом или камнем.

Брюсли шёл уверенно, но его шерсть всё ещё стояла дыбом. Иногда он замирал и поворачивал голову в сторону, рыча низко, так, что у меня мурашки пробегали по спине. Светлана гладила его по шее и шептала: «Тише, мальчик… мы рядом».

Прошло, наверное, полчаса, когда мы вышли на длинную полосу вырубки. Деревья здесь стояли неровными стенами по обе стороны, а между ними тянулась тропа, заросшая травой и папоротником.

— Здесь легче идти, — сказал Энди. — Держим строй.

Мы шли молча, и только ветер шумел в верхушках. Я глянула на небо и вдруг заметила: там не было ни луны, ни звёзд. Только ровный серый купол, будто потолок. Я прикусила губу. Хотела спросить, но решила промолчать.

Вдруг в стороне мелькнул свет. Слабый, жёлтый, будто из окна.

— Видите? — прошептала я.

Энди остановился. Его рука легла на фонарь, но он не включил его ярче.

— Стоим, — тихо сказал он. — Наблюдаем.

Свет мигал, словно лампа на ветру. Я всмотрелась и поняла: это действительно окно. Маленькое, с занавеской. За ним кто-то ходил. Тень мелькала туда-сюда.

— Там дом! — вырвалось у меня. — Она может быть там!

Но стоило мне моргнуть, как свет исчез. Осталась только чёрная стена леса.

— Лес морочит, — сказал Энди. — Никогда не беги на огонь. Запомни.

Я кивнула, но внутри всё сжалось. Я ведь точно видела дом.

Мы двинулись дальше, но вскоре лес снова изменился. Дорога начала уходить вниз, в низину, и воздух стал тяжелее. Мы оказались на болоте. Вода блестела под фонарём, чавкая под ногами.

— Осторожно, — предупредил Энди. — Держим дистанцию.

Я старалась идти точно по его следам. Но вдруг мне показалось, что из воды кто-то смотрит.

Я наклонила фонарь — и увидела лица. Женские, мужские, детские. Они проступали в чёрной поверхности воды, будто отражения, но отражаться там было нечему. Я отпрянула.
— Там… там люди!

Светлана посмотрела тоже, но её лицо не изменилось.
— Не смотри вниз. Просто иди.

— Но они же…

— Это не они. Это память воды.

Я не поняла, что она имела в виду, но больше не смотрела вниз. Когда мы выбрались из болота, у меня дрожали ноги. Я присела на корень, чтобы перевести дыхание. Энди подошёл и протянул мне флягу с водой.
— Глотни.

Я сделала несколько глотков и вернула. Он кивнул.
— Молодец. Не сорвалась.

Я удивлённо посмотрела на него.
— Ты думаешь, это всё… проверка?

— Я думаю, лес всегда проверяет, — сказал он. — И каждого по-своему.

Мы снова пошли. Время потеряло смысл. Может, прошёл час, может, больше. Рация по-прежнему молчала. И вдруг впереди показался силуэт. Маленький, согнутый. Женщина в платке. Она стояла спиной к нам и что-то бормотала.

Брюсли тянулся вперёд, виляя хвостом.

— Это она! — прошептала я.

— Стоять! — резко сказал Энди.

Но фигура обернулась. Я замерла. Это было лицо бабушки. Морщинистое, уставшее, но доброе. Она смотрела прямо на меня.

— Наденька… — прошептала она.

Я сделала шаг вперёд. Но Энди схватил меня за плечо.

— Не подходи!

— Но это же она!

— Нет. Смотри.

Я всмотрелась в силуэт. И вдруг заметила: её ноги не касаются земли. Она будто висела в воздухе, на несколько сантиметров выше. Я вскрикнула и отшатнулась. Фигура улыбнулась — и растворилась в тумане. Мы замерли. Никто не говорил. Только Брюсли тихо скулил, будто потерял что-то важное.

Наконец Энди выдохнул:
— Дальше идём цепко. Ни шага без команды.

Я кивнула, хотя внутри всё кипело. Я чувствовала: это была она. Пусть даже на секунду, пусть искажённая. Мы снова двинулись в путь. Лес сжимался вокруг, становился тесным. Казалось, деревья наклоняются ближе, слушают нас. Я старалась идти молча, но сердце билось так громко, что казалось — его слышат все. И вдруг из глубины тумана донеслась песня. Женский голос, тихий, хрипловатый, но знакомый. Я замерла. Это была песня, которую моя бабушка пела, когда я была маленькой.

— Вы слышите? — прошептала я.

Светлана кивнула.
— Это её мир.

— Что ты имеешь в виду?

Она посмотрела на меня серьёзно.
— Иногда люди уходят не только в лес. Они уходят в свои воспоминания. И если мы хотим её найти… придётся войти туда тоже.

Я не успела ничего ответить. Потому что впереди деревья разошлись, и перед нами открылась поляна. В центре стоял старый деревянный дом.
Тот самый, который я видела в видении. С крышей, трубой и занавеской в окне. Из окна лился жёлтый свет. Мы замерли на краю поляны.

Энди тихо сказал:
— Ну вот и первая дверь.

У меня внутри всё сжалось. Потому что я поняла: дальше начинается что-то, чего я не смогу объяснить ни себе, ни другим. И что этот поиск будет не только за бабушкой. Он будет за нами самими. Мы стояли у самой кромки поляны. Дом казался до странного целым, хотя вокруг — десятилетиями заброшенный лес. Доски серые, но не гнилые, крыша перекошена, но не обвалившаяся. В окне свет мерцал ровно, словно там и правда кто-то жил.

— Я проверю, — сказал Энди.

Он сделал несколько шагов вперёд, поднял руку, давая знак «ждать». Мы с Светланой остались на месте. Брюсли тихо рычал, уткнувшись носом в землю.

Я не могла отвести глаз от окна. Там опять мелькнула тень. Кто-то прошёл мимо, заслонив свет.

— Она там, — прошептала я. — Я чувствую.

Светлана посмотрела на меня внимательно, словно хотела что-то сказать, но промолчала. Энди дошёл до крыльца, проверил ступень, потом ещё одну. Дерево скрипело, но выдерживало. Он дотронулся до двери — и та подалась без усилий. Сквозь приоткрытую щель пахнуло теплом. Настоящим, печным, с примесью дыма и сушёных трав.

— За мной, — сказал он, не оборачиваясь.

Мы подошли. Я боялась, что сердце выскочит из груди. Внутри было не темно. На стене висела керосиновая лампа, и её свет мягко рассыпался по комнате. Я застыла. Всё вокруг было слишком знакомо. Стол с клеёнкой в цветочек. Старый буфет с посудой. Вязаный коврик на полу. Даже подушки на лавке у окна — те самые, с вышитыми петухами, какие были у моей бабушки в деревне. Я подошла ближе. Дотронулась до клеёнки. Она была настоящей, тёплой.

— Это… — у меня перехватило дыхание. — Это её дом.

— Здесь нет домов, — сухо сказал Энди. — Это не может быть её домом.

— Но я знаю этот стол! — возразила я. — Я за ним сидела, когда была ребёнком!

Энди посмотрел на Светлану. Та тихо кивнула.

— Лес впускает нас в память, — сказала она. — Это первый круг.

Я не понимала, что значит «первый круг», но внутри всё перевернулось. Я чувствовала: это не сон. Здесь было все слишком реально. На полке стояли банки с вареньем. На табурете лежали очки в старой оправе. И в каждой детали я видела жизнь бабушки. Я шагнула к двери в другую комнату. Она была приоткрыта, и оттуда тянуло темнотой. Но как только я дотронулась до ручки — внутри что-то зашевелилось. Тихий шорох, как будто кто-то переступил с ноги на ногу. Я отдёрнула руку.

— Мы должны проверить весь дом, — сказал Энди. — По инструкции.

Он открыл дверь резко и вошёл первым. Луч фонаря выхватил кровать, застеленную покрывалом, старый шкаф и зеркало на стене. Оно было треснувшее, но в нём отражались не мы. Там была бабушка. Она сидела на кровати, руки на коленях, глаза опущены.

Я вцепилась в плечо Светланы.
— Она там!

Но когда я моргнула — отражение исчезло. В зеркале остались только мы втроем.

Энди нахмурился.
— Здесь никого.

— Но вы видели?! — я почти закричала.

Он покачал головой.
— Я видел только тебя.

Мы обошли комнату. В шкафу висели старые платья, аккуратно сложенные. На тумбочке лежал платок, сшитый вручную. Я дотронулась до ткани и почувствовала запах. Тот самый — лаванды и чистого белья.

Меня затрясло.
— Это она… это точно она…

Светлана подошла ближе.
— Ты должна быть осторожна. Лес умеет подкидывать «крючки». Он знает, чем тебя удержать.

— Но это не «крючок»! Это настоящее! — я сжала платок в руке. — Я знаю запах своей бабушки!

Она долго смотрела на меня, потом сказала тихо:
— Запах — это тоже память.

Мы вернулись в первую комнату. Лампа по-прежнему горела, хотя её никто не зажигал. Вдруг раздался звук. Скрип. Будто кто-то прошёл по крыльцу. Энди жестом приказал молчать. Он подошёл к двери, открыл её — и вышел. Мы остались внутри. Я услышала его шаги снаружи, потом тишину. И вдруг дверь сама захлопнулась. Я вскрикнула. Брюсли залаял. Мы бросились к двери, но она не открывалась.

И тут в комнате погас свет. Темнота обрушилась мгновенно. Только собака рычала, оскалив зубы. Я чувствовала, как Светлана держит меня за руку. И в этой тьме послышался голос. Тихий, едва различимый:

— Наденька…

Я замерла. Это был её голос. Голос моей бабушки.

— Ты пришла…

— Бабушка?! — крикнула я. — Где ты?

Ответом был смех. Не злой, а усталый, печальный.

— Ты всё равно не узнаешь меня… пока сама не вспомнишь.

И тут лампа снова вспыхнула. Мы стояли одни. Никаких голосов, никаких теней. Только стол, коврик, посуда. Дверь открылась, и вошёл Энди. Он нахмурился.
— Что здесь было?

Я дрожащим голосом рассказала. Он выслушал молча, потом сказал:
— Если ты услышала голос, значит, контакт возможен, но это опасно. Лес может сыграть против тебя.

Светлана добавила:
— Чем глубже мы идём, тем больше он будет использовать твою любовь к ней. Будь готова.

Я опустилась на лавку, закрыла лицо руками. Я не знала, что думать. Всё казалось настоящим — запах, вещи, голос. Но Энди и Светлана вели себя так, будто это обычная часть их работы. Я подняла голову.
— Скажите честно. Мы ищем её… или уже только тень?

Энди медлил, потом сказал:
— Иногда тень ведёт к живому. Иногда — наоборот. Мы не знаем.

Эти слова вонзились в меня холодом. Мы решили уйти из дома. Когда вышли на поляну, свет в окне погас. Дом стал обычной тёмной избушкой, заброшенной и мёртвой. Я оглянулась, и мне показалось, что на занавеске кто-то шевельнул рукой. Но я уже не стала говорить об этом вслух. Мы двинулись дальше. Лес принял нас обратно, и туман снова сгустился.

Я шла молча, держась ближе к Брюсли. Но внутри уже знала: я не отпущу эту тропу, пока не найду её. Пусть даже это будет стоить дороже, чем я думаю. Мы шли молча. После дома никто не решался первым заговорить. Туман снова сомкнулся вокруг нас, и фонари будто стали светить слабее. Лучи утопали в серой взвеси, обрывались в двух шагах. Я пыталась не отставать от Светланы, но каждый шаг давался с трудом. Лес был похож на воду: будто мы шли не по земле, а пробирались сквозь вязкую толщу.

— Мы прошли первый круг, — сказала наконец Светлана. Её голос звучал ровно, но в нём была усталость. — Дальше будет тяжелее.

— Что значит круг? — спросила я.

Энди ответил вместо неё:
— Лес держит нас слоями. Первый — то, что ты любишь. Второй — то, чего ты боишься.

Я почувствовала, как внутри похолодело. Через несколько минут мы вышли к прогалине. Посреди поляны стояла старая берёза, её крона уходила высоко в туман. На стволе были вырезаны буквы. Я подошла ближе и ахнула.

«НАДЯ».

Ровные детские буквы, корявые, но узнаваемые. Я вспомнила, как в восемь лет выцарапала ножом своё имя на дереве у бабушкиного дома. И это был тот самый шрам. Я помнила каждую линию.

— Но это… невозможно, — прошептала я. — Это дерево стояло в деревне, а не здесь!

Светлана положила руку мне на плечо.
— Лес берёт то, что ты помнишь, и делает своим.

Я вдруг услышала смех. Детский, звонкий. Оглянулась — и увидела девочку лет десяти. Она стояла у кромки поляны, в синем сарафане, косы на плечах. Лицо было слишком знакомым. Я узнала себя.

— Не подходи, — резко сказал Энди.

Но девочка уже улыбалась мне, махала рукой.
— Надя! Пойдём играть! Бабушка ждёт нас в саду!

Я сделала шаг. Всё внутри кричало, что это ловушка, но сердце тянулось вперёд. Брюсли зарычал. Собака встала между мной и девочкой, шерсть встала дыбом. Девочка нахмурилась, а её улыбка исказилась в что-то чужое. Лицо вытянулось, глаза почернели. Я вскрикнула и отступила назад. Энди поднял фонарь. Луч ударил в фигуру — и она растворилась в воздухе.

— Это только начало, — сказал он мрачно. — Здесь будут не только твои воспоминания. Здесь будет всё, что ты прячешь.

— Но зачем? — я сорвалась на крик. — Зачем лес издевается надо мной?!

Светлана ответила тихо:
— Потому что только через это ты сможешь дойти до конца.

Мы двинулись дальше. Лес стал гуще, ветви переплетались, как прутья клетки. Иногда мне казалось, что деревья шепчут. Не ветер, а именно слова. Фразы, которые нельзя разобрать, но они липли к коже, словно холодные пальцы. Я шла и ловила каждое шуршание. Несколько раз мне чудилось, что рядом шагает бабушка — тихо, с привычным поскрипыванием галош. Я боялась оглянуться.

Вдруг впереди показался свет. Мы ускорили шаги и вскоре вышли на ещё одну поляну. Там стоял дом. Не тот, что раньше, другой. Сельская школа. Я узнала её сразу — двухэтажное деревянное здание с зелёными рамами, куда меня когда-то водила бабушка на линейки. Окна горели жёлтым светом, и изнутри доносились детские голоса.

— Не входить, — сказал Энди.

Но я уже делала шаг к крыльцу. Сердце билось так, будто сейчас лопнет.

— Там… она водила меня туда. Я помню!

Светлана преградила дорогу.
— Это не школа. Это следующий круг.

Словно в подтверждение её слов дверь сама распахнулась. Изнутри вырвался свет, а на пороге показалась женщина. Я замерла. Это была бабушка. Молодая, лет сорока. В платье с цветами, с узелком в руках. Она улыбалась мне, как в детстве.

— Наденька, — сказала она. — Ты опоздала, все уже ждут.

Я рванулась к ней, но Энди удержал за руку.
— Если войдёшь — можешь не выйти.

— Но это она! — я вырывалась. — Настоящая!

Бабушка протянула мне руку.
— Пойдём. Всего один шаг.

Я почти коснулась её пальцев, когда Светлана прошептала прямо в ухо:
— Посмотри на её ноги.

Я посмотрела вниз — и ледяной холод пробежал по коже. Там, где должны были быть ноги, тянулись корни. Они уходили прямо в землю, сплетались с корнями деревьев.

Я отпрянула. Фигура на пороге исказилась, лицо вытянулось, глаза потемнели. Она зарычала и исчезла, дверь хлопнула.

Я стояла, задыхаясь. Слёзы катились сами.
— Почему он делает это со мной?!

Светлана погладила меня по плечу.
— Потому что ты нужна лесу.

Энди добавил:
— И, возможно, бабушка тоже.

Мы обошли школу стороной и снова погрузились в чащу. Чем дальше шли, тем больше казалось, что лес меняется. Деревья стали выше, ветви гуще. Земля под ногами то мякла, то звенела, как стекло.

Один раз я споткнулась и упала — и вдруг увидела, что в земле, прямо подо мной, лежат книги. Сотни книг, старые, потрёпанные. Я вытащила одну — и поняла, что это бабушкина тетрадь с её почерком.

Я не выдержала и расплакалась.

— Тебя разрывает, — сказала Светлана. — Это и есть его цель.

— Но если я не пойду дальше — я её никогда не найду! — всхлипнула я.

Энди посмотрел прямо в глаза.
— Тогда будь готова увидеть не только её.

Мы шли ещё долго. В какой-то момент я поняла, что не чувствую времени. Не знаю, ночь ли сейчас, утро ли. Всё тянулось бесконечно.

И вдруг впереди показалась река. Узкая, чёрная, как зеркало.

На берегу стояла лодка. А в лодке — снова бабушка. На этот раз старенькая, какой я помнила её в последние годы. Она смотрела на меня спокойно, печально.

— Наденька, — сказала она. — Садись, я перевезу тебя.

Я застыла.

Энди сжал мою руку.
— Если сядешь — вернуться уже не сможешь.

Я не знала, что выбрать. Сердце рвалось к ней, но слова Энди звенели в голове, как предупреждение.

И река тем временем начала расширяться, отдаляя лодку всё дальше.