Квантовый перебежчик 2

Серый шагнул в портал — и мир взорвался тьмой. Секунды слились в вечность, сознание погрузилось в вязкую пелену. Когда он очнулся, реальность казалась зыбкой, словно мираж. В глазах всё плыло, контуры предметов дрожали, будто нарисованные на воде. Он не понимал, где верх, а где низ, и инстинктивно начал шарить руками вокруг себя, словно слепец, потерявшийся в лабиринте.

Пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Серый судорожно схватил предмет, сжал в ладони, будто это была последняя ниточка, связывающая его с реальностью. Дрожащими руками поднёс находку к глазам — и замер. Это были очки. Обычные, ничем не примечательные, но сейчас они казались ключом к спасению.

С трудом, будто преодолевая сопротивление вязкой субстанции, 7. Мир затрепетал, расплывался, но постепенно обретал чёткость, словно изображение на старом голографическом экране. Линии стали резче, цвета — насыщеннее. Серый медленно огляделся, всматриваясь в полутьму.

Первое, что бросилось в глаза, — скошенный потолок, который под странным углом соединялся с полом, образуя искажённую геометрию пространства. Это было неправильно, неестественно — будто законы физики здесь работали по иным правилам. Сверху свисал тонкий шнурок. Не раздумывая, Серый дёрнул за него — и сбоку с тихим щелчком зажглась лампочка, залив помещение тусклым жёлтым светом.

Он находился в крошечной камере — не больше 3 на 4 метра. Стены были глухими, без окон, словно вырезанными из единого монолита. Сырая, холодная поверхность отдавала запахом плесени и чего-то металлического. Слева в стене зияла небольшая дверь с крошечной вентиляционной решёткой, сквозь которую доносился слабый, прерывистый гул — будто дыхание самого здания.

У изголовья лежки, на которой лежал Серый, были грубо сколочены полки. На них в хаотичном порядке лежали письменные принадлежности, потрёпанные книги и тетради, исписанные неразборчивым почерком. Он протянул руку к одной из полок — и замер.

Рука… не его.

Пальцы казались слишком тонкими, кожа — неестественно бледной, почти прозрачной. Сухожилия проступали сквозь неё, словно нити на кукольном теле. Серый в ужасе оглядел себя. Тощее, заморенное тело, покрытое сетью синяков и ссадин. Худые руки, будто высохшие под палящим солнцем. Грудная клетка вздымалась от тяжёлого, прерывистого дыхания, словно он только что пробежал марафон.

Секунды текли, как вязкая смола. Серый не мог оторвать взгляда от своего отражения в тусклом металлическом уголке полки. Это был не он. Совсем не он.

— Что за… ху? Где, ать, моё тело? Где я вообще? И когда я вообще?! — голос был детским и встревоженным, словно принадлежал испуганному ребёнку, заблудившемуся в чужом мире. Эхо отозвалось от стен, множась и искажаясь, как насмешка вселенной.

Он судорожно ощупал лицо — скулы острые, как лезвия, кожа холодная, почти неживая. Провел пальцами по волосам — короткие, жёсткие, словно проволока. Это тело хранило следы бесчисленных битв: шрамы на запястьях, потемневшие пятна на ключицах, едва заметные рубцы на шее.

Что произошло? Как он сюда попал? И главное — кем он стал?

Паника накатила волной, заставив сердце биться о рёбра, как птица в клетке. Серый сжал кулаки, пытаясь собраться с мыслями. Нужно выяснить, где он и как вернуться обратно. Но сначала… сначала нужно понять, что случилось с его телом.

Он снова оглядел комнату, пытаясь найти хоть одну зацепку, хоть намёк на разгадку. Но стены хранили молчание, а тусклый свет лампы лишь подчёркивал безысходность этого места.

Что же ждёт его за этой дверью? И сможет ли он когда-нибудь вернуться в свой мир?

Серый встал и толкнул дверь чулана. Коридор встретил его промозглой сыростью, будто само время здесь остановилось, закостенело в полумраке, пропитанном запахом старой штукатурки и затхлости. Узкий, словно кишка заброшенного дома, он уводил взгляд в никуда — только редкие пятна света от уличных фонарей пробивались сквозь окно гостиной, выхватывая из тьмы контуры мебели, будто театральные декорации забытого спектакля. Напротив манила тёмная дверь — Серый шагнул в неё без раздумий, словно повинуясь неведомой силе.

Ванная комната встретила его резким, режущим глаза светом люминесцентной лампы. Запах хлорки и застарелой сырости ударил в нос, напомнив о дешёлых гостиницах и забытых больницах. Ощупывая шершавую стену, он нащупал выключатель — щелчок, и комната обнажила свою неприглядную сущность: потрескавшаяся плитка, ржавая раковина, мутное зеркало, в котором Серый увидел… себя — но не того себя, к которому привык.

Мальчишка лет девяти, не больше. Непослушные чёрные вихры торчали в разные стороны, будто бросая вызов всему миру. Зелёные глаза, огромные, как озёра изумления, казались слишком большими для этого лица. А очки-«велосипеды», перемотанные скотчем, придавали облику нелепую, почти трагикомическую невинность. Серый смотрел на это отражение, и в груди ворочалась холодная, вязкая пустота — как будто он заглянул в зеркало и увидел не себя, а чужую, незнакомую жизнь, в которую его насильно втянули.

Он вернулся в чулан, будто загипнотизированный, опустился на жёсткий лежак. Движения были механическими, почти автоматическими: выключить свет в ванной, аккуратно прикрыть дверь, словно боясь потревожить тишину этого странного дома. На обратном пути взгляд зацепился за открытую дверь кухни — там, на стене, застыли безмолвные свидетели времени: календарь с поблёкшими картинками и старые настенные часы с треснувшим стеклом. Они бесстрастно сообщали: 15 минут третьего, 23 июня 1991 года.

«Твою медь…» — мысль пронеслась в голове, как шквал ветра. — «Выходит, теперь я — Гарри, как его там… Джеймс Поттер. Вот только всемагбританским „терпилой“ мне быть ещё и не хватало…»

Память рванулась навстречу, как разбуженный зверь: образы Хогвартса, Волан-де-Морта, Дамблдора вспыхивали перед внутренним взором, складываясь в мозаику знакомого сюжета. Но Серый не собирался вписываться в этот канон. В голове, словно шестерёнки древнего механизма, закрутились мысли: способность открывать порталы между мирами и эпохами, знание фанона и канона, осознание другого мира, где его силы могли развернуться во всей красе.

Губы искривились в холодной усмешке. Серый прикрыл дверь чулана чуть плотнее, сосредоточился — и пространство дрогнуло, поддавшись его воле. Мерцающий провал портала разверзся перед ним, как бездонная пропасть.

— Ну уж нет, — голос прозвучал твёрдо, почти жёстко. — Дурсли не Дурсли, „дамбигад“ не „дамбигад“ — но терпилой я точно не буду.

Шаг в портал — и мир схлопнулся за спиной с тихим шипением, будто никогда не существовал. Три минуты спустя чулан под лестницей озарился голубоватым свечением. Из портала вышел другой человек — нет, не человек, а нечто большее.

Крепкий, словно выкованный из стали, с уверенностью в каждом движении. Одиннадцать лет — и ни следа детской неуклюжести. Очки-«велосипеды» остались, но теперь они были целыми, с чуть затемнёнными стёклами, отражающими холодный блеск интеллекта. Шрам на лбу больше не выглядел как уродливый след проклятия — аккуратная татуировка, будто нанесённая рукой мастера-кузнеца, придававшая облику некую зловещую элегантность.

Серый улёгся на лежак, уставившись в потемневший потолок. В 4сознании разворачивалась панорама последних полутора лет, проведённых в Содружестве — как кинолента, где каждый кадр был насыщен событиями:

Гигантский научный Дредноут Джоре… Величественный, как сама вечность, эта махина дрейфовала во фронтире тысячи лет, забытая и неприкаянная. Серый не просто нашёл его — он покорил этот колоссальный корабль, превратив в свой трон, в инструмент своей воли.

Нейросеть Джоре пульсировала в его сознании, как дополнительный орган, расширяя границы возможного. Мозг работал с немыслимой скоростью, анализируя миллионы данных в мгновение ока, превращая хаос информации в кристально ясные схемы и образы.

Импланты переплели его плоть и металл в единое целое: сила, способная поднять груз, вдесятеро превосходящий его вес; выносливость, позволяющая бежать без устали часами; ловкость, превращающая движения в танец смерти; псионика, дающая власть над потоками энергии; реакция, замедляющая время до тягучей патоки; интеллект, превращающий память в безупречный кристалл знаний.

Базы знаний, загруженные с Дредноута, стали его оружием. Среди них — технология создания пространственных карманов — миниатюрных измерений, подчинённых его воле. Три кармана, три тайных мира:

Самый большой хранил в себе Дредноут со всем его содержимым — дрейфующий в карманном измерении, ждущий своего часа, как спящий дракон.

Второй карман приютил небольшой жилой модуль из трюма — арсенал, полный оружия, оборудования и припасов, готовый к любому сценарию.

Третий остался пустым — чистый холст для будущих планов, лазейка в неизвестность, которую Серый пока не спешил заполнять.

Воспоминания кружились в сознании, как вихрь звёзд, сплетаясь в узор грядущих событий. Усталость накатила волной, но в этой усталости была сила — сила человека, который больше не был пленником судьбы. Серый позволил себе лёгкую улыбку и закрыл глаза, погружаясь в сон, где реальность и фантазия сплетались в причудливый гобелен грядущих приключений.

Через несколько часов сон Гарри разорвал резкий, нетерпеливый стук в дверь, сопровождаемый пронзительным голосом тёти Петуньи:

— Подъем! Вставай! Поднимайся!

Гарри вздрогнул и распахнул глаза. Тётя не унималась — её кулаки молотили по хлипкой двери, будто пытались выбить её с первого удара.

— Живо! — провизжала она.

Он услышал, как её шаги удаляются по коридору, а следом — громкий хлопок: сковородка плюхнулась на плиту. Гарри перевернулся на спину, пытаясь ухватить ускользающие обрывки сна — образы замка, эссенции стихий, пульсирующей в его жилах. Из опыта в Содружестве он твёрдо усвоил: магия и псионика — суть одно и то же. А ещё нахлынули смутные воспоминания прежнего владельца этого тела — обрывочные, будто чужие.

Тётя вернулась к двери.

— Ты что, ещё не встал? — её голос сочился настойчивостью.

— Почти, — уклончиво ответил Гарри.

— Шевелись побыстрее! Я хочу, чтобы ты присмотрел за беконом. И смотри, чтобы он не подгорел — сегодня день рождения Дадли, и всё должно быть идеально.

«Ага, разбежался», — буркнул Гарри себе под нос.

— Что ты там говоришь? — рявкнула тётя из‑за двери.

— Нет, ничего… Ничего…

День рождения Дадли. Он совсем забыл об этом моменте. «Значит, сегодня… Значит, скоро будет спектакль с истерикой по поводу подарков. Но в зоопарке отыграемся», — подумал Гарри, медленно выбираясь из постели. — «Впрочем, канон менять не стоит. По крайней мере так будущее более-менее известно. А значит — развлечёмся».

Через некоторое время Гарри вошёл на кухню. Стол ломился от подарков, приготовленных для Дадли. Новый компьютер, о котором тот мечтал, ещё один телевизор, гоночный велосипед — и это лишь вершина горы презентов. Гарри недоумевал: зачем Дадли велосипед, если кузен ненавидел любые физические упражнения? Разве что для того, чтобы догнать очередную «жертву»… Любимой «грушей» Дадли был как раз Гарри, хотя поймать его удавалось далеко не всегда. Раньше это было сложно. Теперь — совсем иначе.

— Тётя, а откуда у меня этот шрам? — спросил Гарри, внимательно наблюдая за реакцией.

— Ты получил его в автокатастрофе, в которой погибли твои родители, — отрезала тётя, не оборачиваясь. — И не приставай ко мне со своими вопросами.

Она повернулась к нему — и замерла на полуслове. В этот момент с грацией слонопотама в столовую ворвался Дадли. Не обращая ни на кого внимания, он уставился на подарки.

— Тридцать шесть, — произнёс он грустным голосом, укоризненно глядя на отца и мать. — Это на два меньше, чем в прошлом году.

— Дорогой, ты забыл о подарке от тётушки Мардж! Он здесь, под большим подарком от мамы и папы! — растерянно пролепетала тётя Петунья.

Дядя Вернон стоял в дверях — лицо красное, взгляд злой. Он уставился на Гарри. Тот ответил спокойным, почти насмешливым взглядом.

— Ладно, но тогда получается всего тридцать семь, — лицо Дадли начало наливаться кровью.

Гарри, мгновенно уловив приближение очередного приступа ярости, остался на кухне. С довольным видом он принялся поглощать бекон, наблюдая за четой Дурслей и их чадом, которое вот‑вот должно было разразиться истерикой.

Тётя Петунья, очевидно, тоже почувствовала опасность. Махнув в сторону Гарри рукой, она повернулась к сыну:

— Мы купим тебе ещё два подарка, сегодня в городе. Как тебе это, малыш? Ещё два подарочка. Ты доволен?

Дадли задумался. В его голове явно шла напряжённая работа. Наконец он открыл рот:

— Значит… Значит, их у меня будет тридцать… тридцать…

— Тридцать девять, мой сладенький, — поспешно вставила тётя Петунья.

— А‑а‑а! — Дадли, уже привставший, тяжело плюхнулся обратно на стул. — Тогда ладно…

В этот момент зазвонил телефон. Тётя Петунья метнулась к аппарату, а дядя Вернон молча отвернулся к сыну. Гарри и дядя наблюдали, как Дадли разворачивает тщательно упакованный гоночный велосипед, видеокамеру, самолёт с дистанционным управлением, коробочки с шестнадцатью новыми компьютерными играми и видеомагнитофон.

Дадли срывал упаковку с золотых наручных часов, когда тётя Петунья вернулась к столу. Вид у неё был одновременно злой и озабоченный.

— Плохие новости, Вернон, — сказала она. — Миссис Фигг сломала ногу. Она не сможет взять этого… — тётя махнула рукой в сторону Гарри.

Рот Дадли раскрылся от ужаса — только сейчас он по‑настоящему разглядел «обновлённого» кузена. Гарри ощутил, как сердце радостно подпрыгнуло: Дадли его боялся.

— И что теперь? — злобно спросила тётя Петунья, глядя на Гарри так, будто он всё это подстроил.

Гарри знал, что должен пожалеть миссис Фигг и её сломанную ногу, но это было непросто: нынешний Гарри знал её лишь по книге и обрывкам воспоминаний прежнего Гарри.

— Мы можем позвонить Мардж, — предложил дядя Вернон.

— Не говори ерунды, Вернон. Мардж ненавидит мальчишку.

Дурсли часто говорили о Гарри так, словно его здесь не было — или будто он был слишком туп, чтобы понять, о ком речь.

— А как насчёт твоей подруги? Забыл, как её зовут… Ах да, Ивонн.

— Она отдыхает на Майорке, — отрезала тётя Петунья.

— Вы можете оставить меня одного, — вставил Гарри с лёгкой ухмылкой.

Вид у тёти Петуньи был такой, словно она проглотила лимон.

— И чтобы мы вернулись и обнаружили, что от дома остались одни руины? — прорычала она.

— Но я ведь не собираюсь взрывать дом, — притворно возразил Гарри.

— Может быть… — медленно начала тётя Петунья. — Может быть, мы могли бы взять его с собой… и оставить в машине у зоопарка…

— Я не позволю ему сидеть одному в моей новой машине! — возмутился дядя Вернон.

Гарри молча, с улыбкой наблюдал, как чета Дурслей, плохо скрывая страх, пытается вести себя так, словно ничего не произошло. А Дадли громко разрыдался.

— Дадли, мой маленький, моя крошка, пожалуйста, не плачь! Мамочка не позволит ему испортить твой день рождения! — взвизгнула миссис Дурсль, крепко обнимая сына.

— Я… Я не хочу… Не хоч‑ч‑чу, чтобы он ехал с нами! — выдавил Дадли между громкими всхлипываниями. — Он… Он всегда всё по‑по‑портит!

Миссис Дурсль обняла Дадли, а тот высунулся из‑за спины матери и, повернувшись к Гарри, состроил отвратительную гримасу.

В этот момент раздался звонок в дверь.

— О господи, это они! — в голосе тёти Петуньи звучало отчаяние.

Через минуту в кухню вошёл лучший друг Дадли — Пирс Полкисс — вместе со своей матерью. Пирс был костлявым мальчишкой, очень похожим на крысу. Именно он чаще всего держал жертв Дадли, чтобы они не вырывались, пока кузен их лупил. Увидев друга, Дадли сразу прекратил плач.

Полчаса спустя Гарри сидел на заднем сиденье машины Дурслей вместе с Пирсом и Дадли и впервые в своей жизни ехал в зоопарк. Тётя с дядей так и не придумали, на кого его можно оставить.

Но прежде чем Гарри сел в машину, дядя Вернон отвёл его в сторону.

— Я предупреждаю тебя! — фальшиво угрожающе произнёс он, склонившись к Гарри. Лицо его побагровело. — Я предупреждаю тебя, мальчишка, если ты что‑то выкинешь, что угодно, ты просидишь в своём чулане взаперти до самого Рождества!

— Я буду хорошо себя вести! — притворно пообещал Гарри. — Честное слово…

Но дядя Вернон не поверил ему.

Всю дорогу дядя Вернон изливал на тётушку Петунью потоки жалоб. Это было его излюбленное занятие — ворчать на окружающий мир: на сослуживцев, на Гарри, на совет директоров банка, с которым сотрудничала его фирма, и снова на Гарри. Банк и племянник составляли два главных полюса его недовольства. Но сегодня главным объектом праведного гнева Вернона стали мопеды.

— Носятся как сумасшедшие, вот мерзкое хулиганьё! — проворчал он, когда их обогнал очередной двухколёсный нарушитель спокойствия.

— А мне на днях приснился мопед, — неожиданно вставил Гарри с едва уловимой ехидцей. — Он летел по небу.

Дядя Вернон едва не врезался в машину впереди. Резко затормозив, он рывком развернулся к племяннику. Лицо его налилось багрянцем и теперь напоминало гигантскую свёклу с усами.

— МОПЕДЫ НЕ ЛЕТАЮТ! — рявкнул он.

Дадли и Пирс дружно захихикали.

— Да, я знаю, — с усмешкой ответил Гарри. — Это был просто сон.

Дурсли терпеть не могли, когда он задавал вопросы. Но ещё сильнее их выводило из себя, если он заговаривал о чём‑то странном — неважно, был ли это сон или увиденное в мультфильме. Они начинали суетиться и злиться, будто опасались, что подобные мысли — плод его собственного воображения. Опасного и совершенно неуместного воображения.

Воскресенье выдалось солнечным, и зоопарк кишел посетителями. У входа Дурсли одарили Дадли и Пирса большими шоколадными морожеными. Гарри получил фруктовый лёд с лимонным вкусом — исключительно потому, что не успели оттащить его от прилавка до того, как улыбчивая мороженщица, обслужив остальных, спросила, чего хочет третий мальчик. Однако Гарри тут же выбросил лакомство в урну, заворожённо наблюдая за гориллой, которая чесала голову. Животное было вылитым Дадли — только с тёмными волосами.

После обеда в ресторанчике на территории зоопарка семейство направилось в террариум. Там царила прохлада и полумрак, а за освещёнными стёклами прятались рептилии: черепахи неспешно ползали по камням, змеи скользили между корягами. Гарри искал глазами именно того, кого хотел увидеть — боа констриктора.

Дадли обнаружил змею первым. В тот момент она явно не собиралась демонстрировать свою мощь — просто спала, свернувшись в тугие кольца.

— Пусть она проснётся, — плаксиво протянул Дадли, обращаясь к отцу.

Дядя Вернон постучал по стеклу, но змея не реагировала.

— Давай ещё! — скомандовал Дадли.

Вернон забарабанил костяшками пальцев, однако змея оставалась неподвижной.

— Мне скучно! — завыл Дадли и побрёл прочь, громко шаркая подошвами.

Гарри занял освободившееся место перед стеклом и уставился на рептилию. Казалось, та умерла от скуки.

Внезапно змея приоткрыла глаза‑бусинки. Медленно, очень медленно подняла голову до уровня лица Гарри. И… подмигнула.

Гарри быстро оглянулся — вокруг никого не было. Он подмигнул в ответ. «Веселье начинается», — пронеслось у него в голове.

Змея кивнула в сторону Вернона и Дадли, затем подняла глаза к потолку. Потом посмотрела на Гарри так, словно говорила: «И так каждый день».

— Я понимаю, — тихо пробормотал Гарри. — Наверное, это ужасно надоедает.

Змея энергично закивала.

— Кстати, откуда вы родом? — спросил он.

Рептилия ткнула хвостом в табличку рядом со стеклом. Гарри прочёл: «Боа констриктор, Бразилия».

— Наверное, там было куда лучше, чем здесь?

Змея снова махнула хвостом в сторону таблички. Гарри вчитался: «Данная змея родилась и выросла в зоопарке».

— А, понимаю. Значит, вы никогда не были в Бразилии?

Змея замотала головой. В этот миг за спиной Гарри раздался пронзительный вопль Пирса. Змея вздрогнула от неожиданности.

— ДАДЛИ! МИСТЕР ДУРСЛЬ! СКОРЕЕ СЮДА, ПОСМОТРИТЕ НА ЗМЕЮ! ВЫ НЕ ПОВЕРИТЕ, ЧТО ОНА ВЫТВОРЯЕТ!

Через мгновение, пыхтя и отдуваясь, к стеклу подковылял Дадли.

— Пошёл отсюда, ты, — буркнул он и, забывшись, толкнул Гарри в бок.

Гарри сделал вид, что не ожидал удара, и рухнул на бетонный пол. События понеслись с такой скоростью, что никто не успел осознать, что произошло: только что Дадли и Пирс стояли, прижавшись к стеклу, а через миг уже отпрыгнули с воплями ужаса.

Гарри сел и с наслаждением наблюдал за представлением: стекло, ограждавшее удава, исчезло. Огромная змея стремительно разворачивала кольца, выбираясь из заточения, а посетители с криками метались к выходу из террариума.

Змея отчётливо прошипела:

— Бразилия — вот куда я отправлюсь… С‑с‑спаси‑бо, амиго…

Владелец террариума пребывал в шоке.

— Но тут ведь было стекло, — повторял он без остановки. — Куда исчезло стекло?

Директор зоопарка лично принёс тёте Петунье чашку крепкого сладкого чая и рассыпался в извинениях. Пирс и Дадли были настолько напуганы, что несли несусветную чушь. Гарри заметил, как змея, проползая мимо них, лишь притворилась, будто хочет схватить за ноги. Но уже в машине дяди Вернона Дадли уверял, что она чуть не откусила ему ступню, а Пирс клялся, будто рептилия пыталась его задушить.

Наконец Пирс успокоился и неожиданно произнёс:

— А Гарри разговаривал с ней — ведь так, Гарри?

Дядя Вернон дождался, пока за Пирсом придёт мать, и лишь тогда повернулся к Гарри, которого до этого старательно игнорировал. Его лицо побагровело от ярости, он едва мог говорить:

— Иди… в чулан… сиди там… никакой еды, — выдавил он, прежде чем рухнуть в кресло. Тётя Петунья тут же подбежала и влила в него добрую порцию бренди.