Квартирьер Шрёдингера

В детстве я, конечно, тоже зачитывался «Робинзоном», и помню как Дэфо подробно, с любовью, перечислял содержимое каждого сундука, который оказывался у его героя. Так что я в курсе, как мне следовало бы начать эти записки — с подробного перечисления моего хозяйства.

Увы.

Все, что у меня есть — «комплект начальной установки поселения для планет классов D0 — E2, расширенный». А в остальном — даже личные вещи согласно инструкции хранились в катере. Я, кстати, не в обиде на инструкцию. Не раз и не два все кончалось очень плохо: вместо того, чтобы стартовать, кто-то бросался в комнату за любимым мишкой. Поэтому, только «комплект начальной установки». А кто хочет узнать, что он включает, может распечатать все пятьсот страниц расширенной комплектации. Сверх этого у меня нет ничего, даже носков.

Нет, вру. Еще у меня есть рояль.

* * *

Рояль занимает изрядную часть кают-компании — самого большого помещения «модуля начального размещения экипажа», по-простому — бытовки. Настоящий «Фациоли», рафинадно-белый, раритет конца двадцатого века.

Играть на нем я не умею. Мне вообще страшно его трогать. А вот скамеечку от него я частенько использую в качестве табуретки. Не знаю, почему я предпочитаю ее, а не стандартные пластиковые стулья.

Может, снобизм, может, попе удобней.

* * *

А вообще, зря я ополчился на рояль. Он помогает мне самим фактом наличия его здесь, у меня. Он позволяет мне сходу откинуть большую часть гипотез по поводу того, что произошло. Я легко могу представить себе кучу ситуаций, в которых про одинокого квартирьера не забудут, но решат, что ничего с ним не случится, посидит в непонятках, а работать сможет и в одно лицо, инструкцией предусмотрено. Но чтобы бросили на произвол судьбы концертный «Фациоли» — такого я представить себе не могу.

И еще я не могу представить, чтобы меня бросила здесь Лика. Она, конечно, человек подневольный, летит, куда прикажут, но в Космофлоте, чтобы там ни говорили, не чурбаны бесчувственные сидят. Не стали бы снимать с задания.

Так что вариантов нет: трасса, которая привела нас сюда, перестала существовать. Точнее — теперь она ведет в какое-то другое место.

Нельзя сказать, что такое невозможно. Скорее, такого никогда не было. Трассы воспринимаются как нечто незыблемое, вечное, хотя человечество имеет с ними дело всего какую-то сотню лет.

Ну да, вечные. Век — это ведь сто лет верно? Вот за сто лет ни одна и не изменилась. Эта — первая.

* * *

Тем более, эту трассу обычной не назовешь.

Чаще всего находят трассы длиной от сотен до тысяч световых лет, и все они расположены в рукаве Ориона. Трасс длинной десятки тысяч световых лет, которые ведут в другие рукава, найдено буквально несколько штук. Так что до сих пор человечество не могло выйти за пределы Млечного пути.

Ну а я сейчас в галактике Волопас I. И эта трасса в двести тысяч световых лет, ведущая в другую галактику, — одна.

Была, видимо. Сейчас, похоже, и той нет.

* * *

Нет, ну угораздило же застрять. Уж не знаю почему, но осознание, что ты — единственный человек в галактике, слегка угнетает. Хотя, разницы-то нет. Можно было с тем же успехом увязнуть в самом центре освоенного космоса. Если нет ведущей к тебе трассы — ты обречен. На досветовой скорости к тебе не добраться. Так что ничего и не изменилось бы.

А нет, изменилось бы. У меня не было бы рояля. И был бы катер. И Лика.

* * *

Появлением в экипаже сеньора Томмазини мы с Ликой были обязаны безумной шумихе, развернувшейся в прессе после открытия «трассы на Волопас». Еще бы — люди впервые нашли трассу в другую галактику, еще и ведущую в систему, вполне пригодную для колонизации.

Кстати, что Ликино начальство в лице Космофлота, что мое в лице Корпуса квартирьеров реагировали спокойно. Мудрые старцы в больших чинах справедливо полагали, что космос везде одинаков, везде скучен, и разницы между родной галактикой и соседней никакой нет. Разве что, из соседней галактики можно посмотреть на Млечный путь со стороны. И это, скорее всего, сомнительное удовольствие.

А пресса неистовствовала. Нагнала такой градус истерии, что сеньор Томмазини, гениальный композитор и виртуозный исполнитель, решил лично присоединиться к отважным профессионалам, прокладывающим человечеству дорогу к новым рубежам. Отважные профессионалы — это мы с Ликой, если кто не понял.

Сеньор громогласно объявил, что отправится за вдохновением на новый фронтир человечества. И выразил уверенность в появлении новых, безусловно, гениальных произведений. А начальству, что Ликиному, что моему, приказали содействовать. Причем с таких верхов, что оставалось только взять под козырек.

Так что в транспортник, высаживающий первый десант на новую планету, загрузили не только «комплект начальной установки» и нас с Ликой, но и сеньора Томмазини.

И рояль, конечно.

Сеньор Томмазини мог творить только на рояле.

* * *

Все-таки не сдержался. Зря я наговариваю на Томмазини. Нормальный мужик. Со странностями, конечно, а кто без странностей? Дело-то в нас с Ликой. Мы никогда не считали себя мизантропами. Да, конечно, так сложилось, что большую часть времени мы проводили вдвоем, вдали от цивилизации. Но затворниками мы не были, просто такая работа.

На установку поселения отводится восемь месяцев, мы укладывались в шесть. И да, эти месяцы мы проводили только вдвоем. А потом на новую базу прибывала куча народа, Лика пересаживалась вторым пилотом на какой-нибудь транспортник и включалась в «карусель» доставки колонистов и оборудования. Я сдавал работу и возился с бумагами, и продолжалось все это месяц, а то и два. Шум, гам и ежедневные скандалы. А потом мы с Ликой ехали в отпуск, и опять-таки, в места вполне населенные.

Короче, мы считали себя вполне нормальными, коммуникабельными людьми. Новнезапно оказалось, что эти полгода одиночества очень важны для нас. Что третий человек в нашем мирке просто недопустим. Сеньор Томмазини выбешивал нас постоянно, всегда, любым поступком. Тем, что в первый же день напялил гермик и полез смотреть чужое небо. Тем, что на второй день полез смотреть восход, а на третий — закат. Тем, что каждый день играл на рояле по шесть часов. И тем, что перед этим каждый раз извинялся.

Вот сейчас вспоминаю, и опять начинает потряхивать. Ну что, что он там хотел разглядеть, в этом небе? Атмосфера из углекислого газа и азота, звезда с температурой 5200 Кельвина. Красноватое небо, во время восхода и заката уходит в голубой. На что смотреть-то?

* * *

Ладно, проехали.

Забавно, если спросить, то большинство людей скажет, что мы должны благодарить судьбу за такого постояльца. Каждый день слушать по шесть часов игру великого маэстро! Невежи мы неблагодарные, вот!

Ну да, наверное, невежи.

В общем, когда сеньор Томмазини сказал, что у него к нам серьезный разговор, что у него ученики и концерты, что он принадлежит всему человечеству, и все что хотел, он уже увидел и вдохновился достаточно, и хочет обратно, мы с Ликой кивнули, не сговариваясь. Хотя и помнили, что сейчас идет заливка фундамента под энергостанцию, и прерывать этот процесс нельзя. Мы понимали, что мне придется остаться здесь, пока Лика доставит маэстро в более цивилизованные места. Конечно, оставить квартирьера на базе одного — нарушение, а если еще и без катера — то очень серьезное нарушение, но мы были сыты сеньором по горло. К тому же любой проступок можно закрыть правильно составленной бумагой. Отпишемся, решили мы. Лучше разок покорпеть над рапортом, чем и дальше слушать многочасовые упражнения великого маэстро.

Лика повезла сеньора домой, а я остался на базе, контролировать заливку фундамента.

А рояль остался ждать, когда маэстро организует за ним транспорт. В катер рояль не поместился бы.

* * *

Последние дни все время вспоминаю, как провожал Лику. Никак не избавиться от ощущения, что в тот раз я что-то сделал неправильно, не как обычно. Лика — пилот, и хотя мы работаем в паре, летает она куда чаще меня. И во время «карусели», и вообще.

Каждый раз, когда она улетает, я варю кофе, эспрессо, крохотную чашечку, мы их специально возим с собой. Присаживаемся «на дорожку», через несколько секунд Лика слегка касается губами ободка и отставляет чашку. Я встаю и протягиваю руку к почти нетронутому напитку.

— Могу забрать?

— Да, — Лика благодарно смотрит на меня. — Вернусь — допью.

* * *

«Вернусь — допью». Все-таки пилоты безумно суеверны.

* * *

Она есть в каждом порту, на каждой базе, откуда стартуют корабли. Рядом с выходом на причалы всегда расположен неприметный бар, в котором она и работает. Она — просто официантка. Тоненькая фигурка, тяжелая копна волос, искренняя улыбка, искорки в глазах. За ней нельзя ухаживать, к ней нельзя приставать, и, уж конечно, ее нельзя обижать. Наказание мгновенно, неотвратимо и очень унизительно. Ее паства — пилоты, ребята в чем-то незамысловатые. А она дает им то, чего не получить изнуряющими тренировками и многочасовыми штудиями — удачу. Безошибочно она находит тех, кто собирается в полет, касается почти нетронутой чашки.

— Могу забрать?

— Да. Вернусь — допью.

* * *

Что-то пробило на лирику. Нет, все-таки проще надо писать, не особо задумываясь. А то, пытаясь сделать красивенько, чувствуешь себя клоуном. Ну, будто кривляешься перед кем-то. В конце-то концов, никто не будет читать эти записки. Я и сам их перечитывать, наверное, не буду.

* * *

Все пытаюсь представить себе, с чего все началось. Как это было в первый раз. «Лети, Юра, удачи! Лети, все будет хорошо! Это неважно, что под задом у тебя Хиросима, все пройдет нормально! Мы все посчитали!».

Вот так, «мы все посчитали». Немудрено, что пилоты суеверны.

* * *

И ведь ничего не изменилось! Вот прямо с древней Греции и не изменилось.

Как там у Анахарсиса? «Есть три вида людей: живые, мертвые и те, что плавают по морям». Так сейчас это воплотилось буквально: как считать тех, кто в рейсе, кто размазан по всему пространству, от точки входа до точки выхода? Как считать тех, кто находится в месте, где нет вещества, а есть только энергия, информация и время?

* * *

Посчитал, нет, все-таки не Хиросима. Полкилотонны всего, вместо пятнадцати Хиросимовских. Ну, тогда, конечно, не вопрос.

* * *

Блин, ну чем я тут занимаюсь? Переводить запас топлива «Востока» в килотонны тротилового эквивалента — что может быть глупее? Впрочем, умных занятий у меня тут нет, и не предвидится.

* * *

Наверное, зря я дергаюсь. Если бы точка выхода трассы изменилась до прыжка Лики, они просто вернулись бы назад. Нет, трасса изменилась после прыжка туда и до прыжка обратно. Так что Лика, надо думать, находится в обитаемых местах, просто не может вернуться сюда.

* * *

Давно не писал, а тем временем, юбилей. 250 дней сидения здесь. Это, если кто не в курсе, медиана для базы в моей конфигурации. Вероятность дожить до сегодняшнего дня у меня была пятьдесят процентов. Как правило, медиана больше на пару порядков, это у меня так получилось, из-за отсутствия катера. База без катера нестабильна, большинство систем недублировано, и именно катер придает базе устойчивость. В общем, не положено сидеть на базе без катера под рукой.

Но есть и хорошая новость.

Какова у меня вероятность прожить еще 250 дней? Правильно, те же пятьдесят процентов! Поток отказов оборудования — пуассоновский процесс, так что поживем еще. Прожитое — не считается. Начинаем все сначала.

Ну что, за теорию вероятностей?

* * *

Так, все.

Пить в одиночку вообще неправильно, а уж когда есть неиллюзорные шансы, что ты один в целой галактике — и вовсе абсурдно.

Тем более, что сейчас я здоров, адекватен и даже бодр.

Так что считаем, что из пьянки я удачно выскочил, и даже без опохмела.

* * *

Говорят, раньше в космосе пить запрещали. И пищевые синтезаторы настраивали так, чтобы ничего спиртосодержащего они не синтезировали. Говорят, это было время уникальных самогонных аппаратов и самых вычурных схем синтеза браги.

Теперь с этим бороться перестали. И синтезаторы исправно гонят те самые спиртосодержащие жидкости, не самые изысканные, но вполне годные. Оказалось, что лог синтезатора, в котором скрупулёзно записано чего и сколько ты выпил за последний год, прочищает мозги лучше любого разноса у начальства. Так что — ура, ура! — космонавты теперь пьют мало. И мы не будем.

* * *

Кстати, интересно, а как там, в большом мире считают меня? Живым, мертвым? Или я как кот Шредингера — нахожусь в суперпозиции? И начисление мне зарплаты и страховых выплат Лике — вероятностный процесс?

* * *

Заметил, что затягиваю работу. Давно уже должен был все закончить, даже в одиночку. А все вожусь, скрупулёзно выполняю все пункты инструкции. База получается на загляденье. Я бы такую за неделю сдал, придраться не к чему. На самом деле я боюсь, что работа закончится. Что мне тогда здесь делать?

* * *

А вот результатов расширенного анализа среды я не боюсь. Я и так знаю, что он покажет — жизни на планете нет, и никогда не было. И дело даже не в предварительных данных, просто за время работы вырабатывается какое-то чутье. Мертвая планета, сразу видно. А судя по тому, что мы знаем о возникновении и распространении жизни, и галактика, скорее всего, мертвая.

* * *

Ну вот, поспел анализ. Жизни нет. И следов прошлой жизни нет. И предпосылок возникновения жизни нет. Теперь уже точно.

* * *

Ну, не совсем точно, конечно же. Тут ведь как? Активная жизнь обнаруживается мгновенно. Жизнь — она норовит распространиться по всей планете, а потом и по всей системе, и не заметить ее трудно.

Найти следы бывшей жизни тоже просто. Жизнь оставляет отпечатки буквально всюду — в породе, атмосфере, океанах. Надо только провести аккуратный анализ.

Зато найти признаки новой, только зарождающейся жизни очень сложно. Надо проверить все места, где есть жидкая среда и градиент температур. И это не только побережья океанов и прочие отмели, это еще и «черные курильщики», и подземные озера, подогреваемые магмой, и мало ли что еще. Именно на эту проверку и уходит уйма времени. Строго говоря, «расширенная комплектация» — это второй транспортник с кучей роботов, которые шныряют по всей планете в поисках зарождающейся жизни. Обычно расширенный анализ среды не проводят — долго, дорого, да и не сильно нужно — но вот в этот раз сподобились.

* * *

Итак, автономные роботы прошлись по поверхности, морскому дну, пещерам и кратерам вулканов и выдали вердикт — жизни на планете нет, не было и в обозримом будущем не будет. А это означает, что мне предписано не бороться с возможным загрязнением, а, наоборот, всячески ему способствовать. Если уж на планете не было никакой жизни, то пусть будет наша.

Но тут ведь как. Нормально терраформировать и оживить планету я не могу. Ни составить толковую схему развития жизни, ни реализовать. Это все-таки надо очень специальное оборудование и очень специальные знания. Я могу только намеренно загрязнить планету, и надеяться, что жизнь, извиняюсь за каламбур, выживет. Жизнь — она, извиняюсь за второй каламбур, живучая. Надо только понять, как это самое загрязнение осуществить. В конце концов, база рассчитана именно на то, чтобы среду не пачкать.

* * *

Закончил строительство. Думаю над тем, как запачкать жизнью планету.

* * *

Что-то не выходит. Проектировщики не зря свой хлеб ели. Никак не получается отключить стерилизацию перед выходом, как ни копаюсь в управляющем компьютере. А единственный контейнер, в котором можно пронести что-то живое, — мой гермик.

* * *

Блин, был бы еще один гермокомбинезон, я бы выкрутился. Но, увы, чего нет, того нет.

* * *

Попытался сломать стерилизатор в выходном тамбуре. Физически. Компьютер поломку распознал, и шлюз заблокировал. Два дня возился, пока все починил. Не хочу об этом вспоминать.

* * *

Есть, конечно, еще один выход — сделать что-то вроде «мертвой руки», которая разгерметизирует базу в случае моей смерти. Хотя так просто базу не разгерметизируешь, там есть защита от дурака, но ведь ее можно и обойти?

* * *

Мда, там защита не только от дурака. От умного тоже защита есть.

* * *

В общем, сдаюсь. Ничего не могу: ни вынести жизнь за пределы базы, ни открыть базу. Картина получается просто апокалиптическая. Мертвая галактика, и жизнь в тщательно изолированном помещении, которое останется запертым десятки тысяч, а то и миллионы лет. Бытовка — это ведь только звучит легкомысленно. А так-то это заглубленный в породу бетонный бункер, и простоять он может… Да сколько угодно.

* * *

Конечно, можно выйти наружу, под это красное небо и сломать гермик. Сунуть башку в камнедробилку, к примеру. Я же по сути прораб — найду, как можно загнуться на стройплощадке.

И, кстати, лучше с этим не затягивать.

В конце концов, база нестабильна, катера, как мы помним, нет, и вероятность прожить следующие 250 дней — пятьдесят процентов. Если проще — окочуриться я могу в любой момент.

* * *

А чего я здесь жду? Какой смысл в моем тут сидении?

* * *

Вот это я спросил! Мне тут что, надо вот прямо сейчас найти смысл жизни!?

* * *

Ну а хотя бы и так. Мне же не надо решить вопрос смысла жизни вообще. Мне надо решить вопрос смысла моей, конкретной, жизни вот в этих, конкретных, обстоятельствах.

* * *

Пусть понять, в чем смысл жизни тяжело, и ни у кого пока не получилось, но вычислить-то граничные условия можно? Можно же понять, что точно не является тем самым смыслом?

Так вот.

Любой механизм, который меняет только свое внутреннее состояние и не изменяет окружающую среду, работает вхолостую. Он бесполезен и бессмысленен. Как ни крути, смысл жизни — в изменении окружающего мира.

А как я изменил этот самый мир? Разумного, доброго, вечного не посеял. Сына не вырастил, дерева не посадил. Домов, да построил в ассортименте. Десять лет в квартирьерах, сколько там у меня сданных баз? Одиннадцать, вроде. Эта — двенадцатая. Но не я заселял новые планеты, не я жил в этих домах. Так что не я нес жизнь в новые миры, я был скорее приставкой к бульдозеру. И все, что останется после меня, осталось бы и после бульдозера, если бы к нему получилось прикрутить нормальные мозги.

А сейчас я могу принести жизнь в другую галактику.

* * *

Ну ладно — не принести. Попытаться принести.

* * *

Да что тянуть-то? Сварю вот кофе и пойду.

* * *

Забавно. Надо, видимо, что-то чувствовать, волноваться как-то. А я только за рояль переживаю. Жалко его. Стоять ему тут одному тысячи лет.