Квикверн

Люди Восточных льдов слабы, мягки, как тающий снег,

За кофе и сахар идут туда, куда белый идет человек.

Люди Западных льдов - лжецы, стали драться и воровать;

Продают они шкуры белым и готовы им души продать.

Люди Южных льдов – торгаши, с «китобоем» ведут дела,

У их женщин есть ленты и бусы, только выгода в том мала.

Но там, куда белым заказан путь, есть народ Вековечных льдин,

Их копья из рога нарвала. Они — последние из Мужчин!

— Он открыл глаза. Смотри!

— Положи его обратно в мешок. Он вырастет сильным псом. Когда ему пойдет четвертый месяц, дадим ему имя.

— В честь кого ты его назовешь? — спросила Аморак.

Ее муж Кадлу обвел глазами устланный шкурами снежный дом; наконец, его взгляд остановился на четырнадцатилетнем Котуко, который, сидя на скамье, вырезал из моржовой кости пуговицу.

— Назови его в честь меня, — усмехнувшись, сказал Котуко. — Однажды он мне пригодится.

Кадлу улыбнулся в ответ, отчего его глаза почти утонули в пухлых щеках, посмотрел на Аморак и кивнул. Свирепая мать щенка заскулила, увидев, что ее малыша вернули туда, куда ей не дотянуться: в маленький мешок из тюленьей шкуры, подвешенной над теплом лампы с горящей ворванью.

Котуко продолжал резать кость, а Кадлу бросил сверток с собачьей упряжью в крошечную боковую комнатку, снял тяжелый охотничий костюм из оленьей кожи и положил его в сетку из китового уса, висящую над другой лампой. Потом он уселся на скамье и отрезал кусочек замороженного тюленьего мяса, чтобы пожевать в ожидании, пока Аморак подаст ему обычный ужин из вареного мяса и кровяной похлебки. С раннего рассвета Кадлу охотился у тюленьих отдушин[1] в восьми милях отсюда и вернулся домой с тремя большими тюленями. Из низкого длинного снежного коридора, ведущего в дом, доносился визг и щелканье зубов: это собаки его упряжки, покончившие с дневной работой, дрались за теплые местечки.

Когда визг стал слишком громким, Котуко лениво встал со скамьи и взял хлыст с восемнадцатидюймовой рукоятью из упругого китового уса с прикрепленным к ней двадцатипятифутовым тяжелым плетеным ремнем. Мальчик нырнул в коридор, и там поднялся такой шум, словно все собаки решили съесть его живьем; но то было лишь обычное собачье приветствие перед кормежкой.

Выбравшись из туннеля, Котуко пошел к подобию козлов, сделанных из китовых челюстей, на которых висело мясо для собак. Полдюжины мохнатых голов поворачивались, следя за его движениями. Отколов копьем с широким наконечником несколько кусков замороженного мяса, мальчик встал, держа в одной руке мясо, в другой – кнут и начал окликать каждую собаку по имени, начиная с самой слабой. Горе было любому псу, пытавшемуся схватить кусок вне очереди: кнут молниеносно выстреливал и срезал около дюйма мохнатой шкуры. Псы рычали, огрызались, давились своей порцией и спешили вернуться в убежище в коридоре, а мальчик стоял на снегу под ослепительным северным сиянием и вершил правосудие. Последним получил еду большой черный вожак упряжки, следивший за порядком, когда запрягали собак; ему Котуко дал двойную порцию мяса и еще раз щелкнул кнутом.

— Ага! — сказал он, сворачивая кнут. — У меня над лампой висит малыш, который скоро тоже будет шуметь. Сарпок! (Возвращайся в дом!)

Он переполз через сбившихся в кучу собак, стряхнул сухой снег со своих мехов колотушкой из китового уса, специально оставленной Аморак у двери; войдя в комнату, постучал по обтянутому кожей потолку, чтобы стряхнуть сосульки, которые могли упасть со снежного купола, и свернулся калачиком на скамье.

Собаки в коридоре храпели и скулили во сне, младенец в глубоком меховом капюшоне Аморак брыкался, давился и гулил, а мать только что получившего имя щенка лежала рядом с Котуко, не сводя глаз с мешка из тюленьей шкуры, подвешенного в теплом безопасном месте над широким желтым пламенем лампы.

Все это происходило далеко на севере, за Лабрадором, за Гудзоновым проливом, где огромные приливы разгоняют лед, к северу от полуострова Мелвилл, даже севернее узкого пролива Фьюри-энд-Хекла, на самом северном берегу острова Баффинова Земля, близ которого над скованным льдом проливом Ланкастер возвышается другой остров — Байлот, похожий на перевернутую миску для пудинга. Мы почти ничего не знаем о землях, лежащих за проливом Ланкастер, за исключением Северного Девона и земли Элсмир; но даже там, почти рядом с самим полюсом, живет несколько маленьких людских племен.

Кадлу был инуитом (их еще называют эскимосами), и его племя, насчитывавшее, по слухам, около тридцати человек, обитало в Тунунирмиуту, то есть, Стране-лежащей-за-всем-остальным, и себя называло тунунирмиутами. На картах то пустынное побережье обозначено как Залив Морского Департамента, но инуитское название подходит лучше, потому что те земли и вправду находятся на самых задворках мира. Девять месяцев в году здесь только лед и снег, и шторм за штормом, и холод, в который вряд ли поверит тот, кто никогда не видел, чтобы термометр показывал меньше ноля.[2] Но самое ужасное — шесть месяцев из этих девяти здесь царит темнота.

Когда же приходит лето, заморозки случаются только через день, но зато каждую ночь. Потом на южных склонах начинает сходить снег, на немногих карликовых ивах распускаются пушистые почки, низкорослая заячья капуста (или нечто похожее на нее) делает вид, что расцветает, у берега ширится полоса мелкого гравия и гальки, а из зернистого снега появляются отполированные валуны и испещренные прожилками скалы. Но проходят считанные недели – и все это исчезает, и на землю снова обрушивается яростная зима. Лед в море рвется вдоль берега вправо и влево, ломаясь и вздымаясь, раскалываясь и сталкиваясь, вставая на дыбы и застревая на мелководье, пока не промерзает вглубь на десять футов от побережья и до глубокой воды.

Зимой Кадлу следовал за тюленями до края этого ледяного покрова и пронзал их копьем, когда они всплывали, чтобы подышать. Для ловли рыбы тюленю нужна открытая вода, а в разгар зимы лед иногда тянется в сторону моря на целых восемьдесят миль.

Весной Кадлу и его соплеменники переходили со льда на скалистый берег, ставили там свои дома из шкур, ловили в силки морских птиц и протыкали копьями молодых тюленей, нежившихся на суше. Позже эскимосы отправлялись еще дальше на юг, в Баффинову землю, чтобы охотиться на северных оленей и сделать годовой запас лосося, кишащего в сотнях ручьев и озер этого острова, а в сентябре или октябре возвращались на север для охоты на овцебыков и тюленей.

Обычно люди путешествовали на собачьих упряжках, покрывая по двадцать-тридцать миль в день, или плыли вдоль побережья в больших кожаных «женских лодках» — в них собаки и младенцы лежат у ног гребцов, а женщины поют песни, скользя от мыса к мысу по прозрачной холодной воде.

Все предметы роскоши, известные тунунирмиутам, привозили с юга — дерево-плавник для полозьев саней, железные прутья для наконечников гарпунов, стальные ножи, жестяные котлы, в которых готовить гораздо удобнее, чем в старых сосудах из мыльного камня, кремень, железо и даже спички, а еще цветные ленты для женщин, маленькие дешевые зеркальца и красную ткань для отделки одежды из оленьей кожи. Кадлу давал роскошные кремовые витые рога нарвала и зубы мускусного быка (они ценятся не меньше жемчуга) южным инуитам, а те, в свою очередь, предлагали их китобоям и миссионерским постам в проливах Эксетер и Камберленд… И иногда случалось так, что котел, купленный корабельным коком на базаре в Бхенди, мог закончить свои дни где-нибудь за Полярным кругом, над лампой с горящим тюленьим жиром.

Будучи хорошим охотником, Кадлу имел множество железных наконечников для гарпунов, ножей для резки снега, стрел для охоты на птиц и всяких других вещей, которые облегчают жизнь в стране великого холода. Он был главой своего племени, или, как говорят, «человеком, который познал все на практике». Это не давало ему никакой реальной власти, разве что время от времени он мог посоветовать своим товарищам сменить место охоты; но Котуко пользовался авторитетом отца, чтобы слегка покомандовать, в ленивой инуитской манере, другими мальчиками, когда они выходили ночью поиграть при луне в мяч или спеть детскую песенку Северному сиянию.

Но в четырнадцать лет мальчик-инуит уже считает себя мужчиной, и Котуко устал ставить силки на пернатую дичь и лисиц, а больше всего ему надоело помогать женщинам жевать тюленьи и оленьи шкуры (это придает шкурам мягкость, как ничто другое), пока мужчины целый день где-то охотятся. Ему не терпелось зайти в квагги, Певческий дом, где собирались охотники для своих таинственных обрядов. Там после того, как гасили лампы, ангекок – то есть, колдун — пугал людей до восхитительных припадков; там можно было услышать, как Дух Северного Оленя топает по крыше; а когда оттуда метали копье на улицу, в черную ночь, его втягивали обратно обагренным горячей кровью. Котуко хотелось забросить свои большие сапоги в сетку с усталым видом главы семейства и поиграть в нечто вроде самодельной рулетки, сделанной из жестянки и гвоздя, с другими охотниками, заглянувшими в гости вечерком. Ему хотелось заняться еще сотней разных дел, но взрослые мужчины только смеялись и говорили: «Подрасти еще, Котуко, посиди в перевязке. Охота – это тебе не развлечение».

Но теперь, когда отецназвалщенкаего именем,дела могли пойти на лад.Эскимосынеотдаютсынухорошуюсобаку, покамальчик не научится управлятьупряжкой;аКотукобылболеечем уверен, что он знает о собаках все на свете и даже больше.

Щенка кормили так, что не будь у него железного здоровья, он бы умер от переедания. Котуко смастерил для него крошечную шлейку с привязью и таскал его по всей юрте, крича:

— Ауа! Дааааа! (Направо). Чойачой! Даааачой! (Налево). О-ха-ха! (Стой).

Щенку это совсем не нравилось, но такая муштра была настоящим счастьем в сравнении с тем, что началось, когда его впервые впрягли в сани. Он просто уселся на снегу и начал играть с постромкой из тюленьей шкуры, которая тянулась от его шлейки к питу — большому ремню, прикрепленному к передку саней. Потом упряжка тронулась, и щенок обнаружил, что тяжелые десятифутовые сани, опрокинув его, волокут его по снегу, а Котуко смеется до слез.

Шли дни, жестокий кнут свистел, как ветер по льду, и все товарищи по упряжке кусали щенка, потому что он не знал, что надо делать, и сбруя натирала ему грудь, и ему больше не разрешалось спать с Котуко, а приходилось занимать самое холодное место в коридоре. То было печальное время для щенка.

Мальчик тоже учился, так же быстро, как и пес, хотя управлять собачьей упряжкой – дело нелегкое. Каждая собака запрягается в собственную упряжь: самые слабые — ближе к погонщику, те, что посильнее — дальше. Упряжь тянется под левой передней лапой к основному ремню, где застегивается на нечто вроде пуговицы и петли, которые можно расстегнуть одним движением руки и таким образом отцепить именно эту собаку, что очень важно, потому что молодые псы часто натирают себе место между задними лапами, порой до кости. На бегу собаки иногда пытаются перепрыгнуть через главный ремень, чтобы навестить своих друзей, и запутывают постромки. А еще они могут подраться друг с другом, в результате чего упряжь становится похожа на запутавшуюся леску, которую оставили лежать до утра после рыбной ловли.

Многих из этих проблем можно избежать, если грамотно использовать кнут. Каждый мальчик-инуит гордится тем, что мастерски владеет длинным кнутом, однако хлестнуть им метку на земле легко, зато намного труднее, наклонившись вперед, достать на полном ходу холку бегущей собаки. Если вы окликнете одну собаку и случайно ударите другую, они сразу подерутся, и тогда остановится вся упряжка. А если вы путешествуете с кем-то и начнете разговаривать со своим спутником, или, наоборот, едете один и затягиваете песню, собаки остановятся, обернутся и сядут, чтобы послушать.

Пару раз упряжка убегала от Котуко во время остановок, потому что он забывал заблокировать сани, и он порвал много кнутов и несколько ремней, прежде чем ему доверили полную упряжку из восьми собак и легкие нарты.

Тут он почувствовал себя важной персоной и бесстрашно летел по гладкому черному льду, одолевая милю за милей так быстро, как только могла нестись галопом собачья свора.

Он отправлялся за десять миль туда, где водились тюлени, а оказавшись в охотничьих угодьях, отстегивал большого черного вожака — самого умного пса в упряжке. Когда пес чуял рядом тюленью отдушину, Котуко переворачивал нарты и глубоко вгонял в снег пару отпиленных рогов, торчавших из спинки саней, как ручки детской коляски, – рога не давали упряжке уйти. Затем мальчик дюйм за дюймом полз вперед и ждал, пока тюлень поднимется, чтобы подышать. Как только тюлень всплывал, Котуко молниеносно протыкал его копьем и быстро вытаскивал на лед, а черный вожак подходил и помогал тащить тушу к саням. Запряженные собаки возбужденно визжали и пускали слюни, а Котуко хлестал их длинным кнутом, обжигавшим собачьи морды, словно раскаленный прут, пока туша не замерзала.

Возвращение домой тоже было тяжелым делом. Нагруженные сани приходилось тащить по неровному льду, а собаки, вместо того чтобы тянуть, норовили усесться и жадно уставиться на добычу. Но, наконец, псы выбирались на хорошо укатанную санную дорогу, ведущую в деревню, и неслись по звонкому льду, опустив головы и задрав хвосты, а Котуко затягивал «Ан-гутиваун таи-на тау-на-не тайна» («Песню возвращающегося охотника»), и приветственные возгласы провожали его от дома к дому под тусклым, усыпанным звездами, небом.

Когда пес Котуко окончательно вырос, он наслаждался собой так же, как его хозяин. Котуко неуклонно боролся за первенство в упряжке, выигрывая бой за боем, пока в один прекрасный вечер во время раздачи еды не набросился на большого черного вожака (мальчик Котуко наблюдал, чтобы драка была честной) и, как говорится, перевел черныша из начальников в подчиненные. После этого Котуко стал вожаком и бежал на пять футов впереди остальных; его непременной обязанностью было прекращать все драки, как в упряжке, так и вне ее, и он получил ошейник из медной витой проволоки, очень толстый и тяжелый. По особым случаям его кормили приготовленной в доме едой, а иногда позволяли спать на скамейке рядом с хозяином.

Котуко был хорошим охотничьим псом и мог отпугнуть овцебыка, бегая вокруг и кусая его за ноги. Он мог выстоять даже против тощего арктического волка — а для ездовой собаки это высшее проявление доблести, потому что все северные собаки боятся волка больше всего на свете. Котуко-пес и его хозяин (упряжка обычных собак не в счет) охотились вместе, день за днем и ночь за ночью. То была прекрасная пара: закутанный в меха мальчик и свирепый, мохнатый, узкоглазый белозубый желтый пес.

Все, что нужно делать инуиту, — это добывать еду и шкуры для себя и своей семьи. Женщины шьют из шкур одежду и иногда помогают ловить мелкую дичь, но основную часть еды — а едят инуиты ужасно много — должны добывать мужчины. Если охота не ладится, здесь не у кого купить пищу, выпросить или занять. И тогда люди умирают.

Инуит не задумывается о такой возможности, пока все идет хорошо, и Кадлу, Котуко, Аморак и маленький мальчик, день-деньской лежавший в меховом капюшоне Аморак и жевавший кусочки жира, были счастливы вместе, как ни одна другая семья. Они принадлежали к очень мирной расе — инуиты редко выходят из себя, почти никогда не бьют детей и не знают, что значит по-настоящему солгать, не говоря уж о том, что значит воровать. Они довольствуются тем, что добывают пропитание, вырывая его у лютого, безжалостного мороза, улыбаются масляными улыбками, рассказывают по вечерам сказки и истории о загадочных духах, едят до отвала и в течение долгих дней поют бесконечные «женские» песни: «Амна айя, айя амна, ах, ах», чиня при свете ламп одежду и охотничье снаряжение.

Но в одну ужасную зиму все как будто обернулось против тунунирмиутов. Они вернулись с ежегодного лова лосося и поставили свои дома на раннем льду к северу от острова Байлот, готовые отправиться на охоту за тюленем, как только море замерзнет. Но осень выдалась ранней и суровой. Весь сентябрь бушевали непрерывные шторма, ломавшие гладкий «тюлений» лед, когда он был толщиной всего в четыре-пять футов, и гнавшие льдины вглубь суши, так что в конце концов образовался огромный барьер шириной около двадцати миль из бугристого, неровного и твердого льда, по которому невозможно проехать на собачьей упряжке. Край льдов, где тюлени обычно ловили рыбу зимой, остался примерно в двадцати милях за этим барьером, и тунунирмиуты не могли туда добраться. И все-таки им, возможно, удалось бы продержаться всю зиму на запасах замороженного лосося и ворвани и на мелкой добыче, пойманной в ловушки, если бы в декабре один из охотников не наткнулся на тупик (юрту из шкур), в которой лежали три полумертвые женщины и девочка. Их мужчины приплыли с далекого Севера в маленьких лодках из шкур, охотясь за длиннорогим нарвалом, а лодки затерло и раздавило во льдах.

Кадлу, конечно, разместил женщин по хижинам зимней деревни, потому что ни один инуит не осмелится отказать незнакомцу в еде, ведь никто не знает, когда настанет его очередь голодать.

Аморак взяла себе в помощницы девочку, которой было лет четырнадцать. Покрой остроконечного капюшона и ромбовидный узор на белых сапогах из оленьей кожи говорили о том, что девочка родом из земли Элсмир. Она никогда раньше не видела железных котлов для приготовления пищи или саней с деревянными полозьями, но и мальчику Котуко, и псу Котуко она очень понравилась.

А потом все лисицы ушли на юг, и даже росомаха — этот рычащий, тупоголовый маленький снежный воришка — не потрудилась попасться ни в один из расставленных Котуко капканов. Племя лишилось двух своих лучших охотников, тяжело искалеченных в схватке с овцебыком, и это добавило работы остальным.

День за днем Котуко отправлялся на охоту на легких охотничьих нартах, запряженных шестью-семью самыми сильными собаками, и до боли в глазах высматривал клочок чистого льда, где тюлень мог бы выцарапать себе лунку для дыхания. Пес Котуко рыскал туда-сюда, и когда находил отдушину тюленя в трех милях в стороне, в мертвой тишине ледяных полей мальчик Котуко слышал сдавленные возбужденные завывания так отчетливо, словно пес был рядом.

Мальчик делал возле лунки крошечную метку, чтобы вернее метнуть гарпун, сооружал невысокую снежную стену и, укрывшись за ней от пронизывающего ветра и не сводя глаз с метки, ждал по десять, двенадцать, двадцать часов, пока тюлень поднимется подышать. Котуко подстилал под себя небольшую тюленью шкуру и связывал себе ноги тутареангом (той самой перевязкой, о которой говорили ему бывалые охотники). Тутареанг помогает человеку не дергать ногами, пока он ждет, ждет и ждет, когда же всплывет тюлень, ведь у тюленей острый слух. Не очень увлекательное занятие, и, уверяю вас, неподвижно сидеть в перевязке при температуре около сорока градусов ниже ноля — самая тяжелая работа из всех известных инуитам.

Когда тюлень наконец попадался, пес Котуко бросался вперед, опустив хвост, и помогал дотащить тушу до саней, где усталые и голодные собаки угрюмо лежали под прикрытием разбитого льда.

Одного тюленя хватало ненадолго, потому что в маленькой деревушке каждый имел право на свою долю; в котлы шли даже кости, шкура и сухожилия. Раньше собаки тоже получали бы мясо, но теперь его съедали люди, и Аморак кормила упряжку кусками шкур от старых летних палаток, вытащенными из-под спальной скамьи, и псы выли и выли, а среди ночи просыпались, чтобы снова завыть от голода.

По лампам из мыльного камня в домах можно было догадаться, что голод близок. В хорошее время года, когда жира имелось в изобилии, лампы-лодочки освещали дом ярким, маслянистым желтым светом, пламя над ними поднималось на два фута. Теперь от огня осталось едва шесть дюймов, и Аморак осторожно приминала фитиль из мха, когда он на мгновение вспыхивал ярче. Вся семья следила, как она этим занимается. Ужас голода в сильный мороз — это не только смерть, но и смерть в темноте. Все инуиты боятся темноты, которая давит на них без перерыва шесть месяцев подряд; а когда в домах гаснут лампы, мысли людей начинают колебаться и путаться.

Но худшее было еще впереди.

Недокормленные собаки ночь за ночью огрызались и рычали в коридорах, глядя на холодные звезды и принюхиваясь к пронизывающему ветру. Когда они умолкали, снова воцарялась тишина, плотная и тяжелая, словно сугроб у двери, и люди слышали биение своей крови в барабанных перепонках и стук собственных сердец, звучащий громко, как бой барабанов колдунов среди снегов.

Однажды ночью пес Котуко, бежавший в упряжке непривычно угрюмо, вскочил и уткнулся головой в колено хозяина. Мальчик погладил его, но пес продолжал толкаться, виляя хвостом. Тут проснулся Кадлу, схватил тяжелую голову похожего на волка пса и уставился в его стеклянные глаза. Пес заскулил и задрожал, зажатый между коленями Кадлу; шерсть на его загривке встала дыбом, он рычал так, будто за дверью стоял незнакомец, а потом радостно залаял и, покатавшись по полу, укусил Котуко за сапог, словно разыгравшийся щенок.

— Что с ним такое? — спросил Котуко – происходящее начало его пугать.

— Болезнь, — ответил Кадлу. — Собачья болезнь.

Пес-Котуко задрал морду и завыл.

— Я никогда такого раньше не видел. Что теперь с ним будет? — спросил Котуко-мальчик.

Кадлу слегка пожал плечами и пошел туда, где лежал его короткий гарпун.

Большой пес посмотрел на него, снова взвыл и выскользнул в коридор. Остальные собаки расступились вправо и влево, и он вырвался наружу, а оказавшись на снегу, яростно залаял, будто напал на след мускусного быка, и скачками скрылся из виду.

Котуко поразила не водобоязнь, а обычная болезнь арктических собак. Холод, голод и, главное, темнота ударили ему в голову; когда же кого-то из упряжки одолевает такая болезнь, она распространяется среди других псов подобно лесному пожару. На следующий день заболела еще одна собака, и Котуко тут же убил ее, кусающуюся и бьющуюся в постромках. Затем черный пес, раньше возглавлявший упряжку, внезапно взял воображаемый олений след, а как только его отстегнули от питу, влетел в ледяное ущелье и сбежал, как недавно сбежал его вожак, только со сбруей на спине.

После этого никто больше не выводил собак на улицу. Они были нужны для кое-чего другого, и собаки это знали. Их привязывали и кормили с руки, но глаза их были полны отчаяния и страха.

В довершение всего старухи начали рассказывать истории о привидениях и говорить, что они встречали духов погибших охотников, пропавших прошлой осенью, и духи предсказали всякие ужасные события.

Котуко больше всего горевал о потере своего пса, потому что, хоть инуит ест очень много, он умеет и голодать. Но голод, темнота, холод и постоянный риск сказались на мальчике, и ему начали мерещиться голоса и мельком видеться люди, которых на самом деле здесь не было.

Однажды ночью он выпутался из перевязки после десятичасового ожидания над тюленьей лункой и нетвердыми шагами возвращался в деревню, чувствуя слабость и головокружение. Остановившись, Котуко прислонился спиной к валуну, который держался на ледяном выступе. Под весом мальчика валун опрокинулся, перевернулся и заскользил вниз по склону, скрипя и шурша, – Котуко едва успел отскочить.

Для мальчика этого оказалось достаточно. Ему всю жизнь объясняли, что у каждого камня и глыбы есть своя хозяйка; обычно она представала в виде одноглазой женщины, именуемой торнак. Инуиты верили, что если торнак хочет помочь мужчине, она катится вслед за ним в своем каменном доме и спрашивает, возьмет ли он ее в свои духи-хранители. Во время летних оттепелей скалы и валуны, которые раньше подпирал лед, катятся и соскальзывают, поэтому легко понять, откуда у людей возникло поверье о живых камнях.

Котуко услышал стук крови в ушах (она стучала весь день), и ему показалось, что с ним говорит хозяйка камня, торнак. К тому времени, как он вернулся домой, он уже не сомневался, что вел с торнак длинную беседу, а поскольку весь его народ верил, что такое вполне возможно, никто ему не возразил.

— Она сказала: «Я спрыгну, спрыгну со своего места на снегу!» — воскликнул Котуко. Сидя в скудно освещенном доме, мальчик с ввалившимися глазами подался вперед. — Она сказала: «Я буду твоей проводницей». Она сказала: «Я отведу тебя к хорошим тюленьим норам». Завтра я отправляюсь в путь, и торнак укажет мне дорогу.

Тут пришел ангекок, деревенский колдун, и Котуко рассказал ему эту историю во второй раз, отчего рассказ ничуть не пострадал.

— Следуй за духами камней, торнаитами, и они снова принесут нам пищу, — сказал ангекок.

Вот уже несколько дней девочка с Севера лежала у лампы, почти не вставая. Она очень мало ела и еще меньше говорила, но когда на следующее утро Аморак и Кадлу снарядили для Котуко маленькие нарты и нагрузили их охотничьим снаряжением, дав ему с собой столько жира и мороженого тюленьего мяса, сколько смогли, северянка смело встала бок о бок с мальчиком и взялась за лямку нарт.

— Твой дом — мой дом, — сказала она, и маленькие сани с костяными полозьями заскрипели, подпрыгивая позади детей в ужасной полярной ночи.

— Мой дом — твой дом, — ответил Котуко, — но я думаю, мы оба отправимся к Седне.

Седна – это владычица Подземного мира. Инуиты верят, что каждый умерший должен провести год в ее ужасной стране, прежде чем отправиться в Квадлипармиут, счастливое место, где никогда не бывает морозов, а жирные северные олени сами прибегают на зов.

По всей деревне люди кричали:

— Торнаиты говорили с Котуко! Они покажут ему открытый лед! Он снова принесет нам тюленя!

Вскоре людские голоса поглотила холодная, пустая темнота, и Котуко с девочкой тесно прижались друг к другу, натягивая веревку и направляя сани по льду к Полярному морю. Котуко заявил, что торнак, живущая в камне, велела ему идти на север; именно туда они и отправились под Северным Оленем Туктукджунгом — созвездием, которое мы называем Большой Медведицей.

Ни один европеец не смог бы преодолевать по пять миль в день по ледяным торосам и обледенелым, острым сугробам, но эти двое точно знали, каким поворотом руки можно обвести сани вокруг тороса, каким рывком вытащить их из ледяной трещины и как несколькими ударами копья открыть перед санями путь там, где его как будто и в помине нет.

Девочка все молчала, длинная оторочка горностаевого капюшона из меха росомахи падала на ее широкое смуглое лицо. Небо над детьми было цвета черного бархата, только на горизонте алели яркие полосы — там, как уличные фонари, горели крупные звезды. Время от времени зеленоватая волна полярного сияния прокатывалась по высоким небесам, развевалась флагами и исчезала, или метеор с треском проносился из темноты в темноту, оставляя за собой искристый след, и тогда путники видели ребристый и изрезанный бороздами лед, окрашенный в странные цвета — красный, медный и голубоватый. Но при обычном свете звезд все вокруг снова становилось серым, словно посеребренным морозом.

Как вы помните, лед до тех пор избивали и терзали осенние штормы, пока он не превратился в одно ледяное землетрясение. Здесь и там виднелись рвы и впадины, похожие на карьеры; ледяные глыбы и отколовшиеся куски, примёрзшие к ледяной поверхности; обломки старого чёрного льда, загнанные ветрами под воду и снова поднятые наверх, а еще — округлые ледяные валуны, зубчатые гребни, которые выбивает изо льда снег, гонимый ветром, и, наконец, глубокие ямы площадью в тридцать-сорок акров, расположенные ниже уровня ледяного поля. Если смотреть со стороны, одну ледяную глыбу можно было принять за тюленя, другую — за моржа или за опрокинутые сани, а вон ту — за человека-охотника, а эту — за огромного десятиногого белого медведя-призрака… Но, хоть лед и принимал фантастические формы, образуя фигуры, будто готовые ожить, нигде не слышалось ни звука, ни малейшего слабого эха.

И сквозь эту тишину, через ледяную пустыню, где внезапно вспыхивали и гасли огни, ползли сани и двое впрягшихся в них детей – как кошмарные видения из кошмара о конце света на краю света.

Когда Котуко и его спутница выбивались из сил, мальчик сооружал то, что охотники называют «полудомом» — очень маленькую снежную хижину, и дети пытались разморозить над походной лампой замороженную тюленину. Выспавшись, они продолжали свой марш, иногда делая по тридцать миль в день, чтобы продвинуться всего на десять миль к северу. Девочка всегда была очень молчалива, но Котуко что-то бормотал себе под нос или вдруг затягивал песни, которым научился в Певческом доме, — летние песни об оленях и лососях, ужасно неуместные в такое время года. Потом он заявлял, будто слышит, как торнак на него рычит, и взбегал на холм, бешено размахивая руками и что-то угрожающе крича. По правде говоря, он был на грани помешательства, но девочка не сомневалась, что его ведет дух-хранитель и все будет хорошо. Поэтому она не удивилась, когда в конце четвертого перехода Котуко с горящими глазами сказал, что его торнак следует за ними по снегу в виде двухголовой собаки. Северянка посмотрела туда, куда он показал, и ей показалось, что некое существо скользнуло в ущелье. Это определенно был не человек, но все знают, что торнаиты предпочитают принимать облик медведей, тюленей и других животных. Может, им явился сам Дух Десятиногого Белого Медведя, а может, кто-то другой? Это мог быть кто угодно, потому что Котуко и девочка так изголодались, что их обманывали глаза.

С тех пор, как дети покинули деревню, они ничего не поймали и не видели следов дичи; их запасов не хватило бы на еще одну неделю, к тому же надвигался шторм. Полярный шторм может бушевать десять дней без перерыва, и быть застигнутым им вне дома — верная смерть.

Котуко соорудил снежный домик, достаточно большой, чтобы забраться в него вместе с санями (никогда не разлучайся со своим мясом), и, когда он обтесывал последний кусок льда, чтобы сделать из него крышу, он увидел, что кто-то смотрит на него с небольшого ледяного утеса в полумиле отсюда. Воздух был подернут дымкой, и мальчику показалось, что это существо с расплывающимися очертаниями имеет сорок футов в длину, десять в высоту и двадцатифутовый хвост. Девочка тоже его увидела, но вместо того, чтобы громко закричать от ужаса, тихо сказала:

— Это Квикверн. Что теперь будет?

— Он будет со мной говорить, — сказал Котуко, но нож дрожал в его руке, потому что даже если человек верит, что он — друг странных и уродливых духов, ему редко нравится, когда его ловят на слове.

Квикверн — это призрак гигантской беззубой бесшерстной собаки; считается, что он обитает на крайнем Севере и появляется перед каким-то важным событием. Квикверны могут быть добрыми или злыми, но даже колдуны не любят о них говорить. Именно Квикверн сводит с ума собак, и у него, как и у Призрачного Медведя, есть несколько дополнительных пар ног — всего их шесть или восемь… А у Существа, рыщущего в тумане, ног было больше, чем положено любой настоящей собаке.

Котуко и девочка быстро забрались в свою хижину. Конечно, если бы Квикверн захотел, он мог бы разнести ее на куски прямо у них над головами, но детей утешало то, что между ними и зловещей тьмой есть снежная стена в фут толщиной.

Шторм налетел с ревом, похожим на грохот поезда, и бушевал трое суток, ни на секунду не ослабевая и не затихая. Дети зажали между коленями каменную лампу, поели еле теплого тюленьего мяса и семьдесят два долгих часа наблюдали, как на потолке собирается черная сажа. Девочка пересчитала запасы провизии в санях: их осталось не больше чем на два дня. Котуко осмотрел железные наконечники и крепления из оленьих жил своего гарпуна, копья для охоты на тюленей и дротики для птиц. Больше заняться было нечем.

— Мы скоро отправимся к Седне, очень скоро, — прошептала девочка. — Через три дня мы ляжем, уснем и отправимся к ней. Неужели твой торнак ничем нам не поможет? Спой ей песню ангекока, чтобы она пришла.

Котуко пронзительно затянул колдовскую песню, и буря мало-помалу утихла. Не успел он допеть, как девочка вздрогнула, приложила руку в рукавице к ледяному полу хижины, а потом почти прильнула к нему головой. Котуко последовал ее примеру. Стоя на коленях, глядя друг другу в глаза, они прислушивались, прислушивались изо всех сил. Мальчик оторвал тонкий стерженек китового уса от края лежащего на санях силка для птиц, вставил вертикально в маленькую лунку во льду и прижал рукавицей. Стерженек обладал почти такой же чувствительностью, как и стрелка компаса, и теперь вместо того, чтобы слушать, дети наблюдали. Вот тонкий стерженек слегка задрожал — самой крошечной дрожью в мире; потом в течение нескольких секунд вибрировал, замер и завибрировал снова, на этот раз отклонившись в другую сторону.

— Слишком рано! — сказал Котуко. – Просто большая льдина откололась где-то вдали.

Но девочка показала на стерженек и покачала головой.

— Большой лед вскрылся, — сказала она. – Прислушайся к шуршанию донного льда. Он стучит.

На этот раз, опустившись на колени, они услышали красноречивое глухое постукивание и скрежет где-то у себя под ногами. Иногда раздавались такие звуки, будто над лампой пищал слепой щенок, иногда словно камень скреб по твердому льду, а после раздавалось нечто вроде низких ударов в барабан, но все эти звуки были тягучими и приглушенными, как далекий сигнал охотничьего рожка.

— Мы не отправимся к Седне во сне, — сказал Котуко. – Лед ломается. Торнак обманула нас. Мы умрем.

Его слова могут показаться вам абсурдными, но эти двое оказались лицом к лицу с настоящей опасностью. Трехдневный шторм отогнал глубокие воды Баффинова залива на юг, к краю обширного материкового льда, простирающегося от острова Байлот на запад. В то же время сильное течение к востоку от пролива Ланкастер принесло с собой мили дрейфующего пакового льда, не вмерзшего в ледяные поля, и теперь плавучие льдины врезались в материковый лед, уже подточенный водами штормового моря. То, к чему прислушивались Котуко и девочка, было слабым эхом сражения, разыгравшегося в тридцати или сорока милях отсюда, и маленький сигнальный стерженек дрожал, ловя его отголоски.

Эскимосы говорят, что когда лед просыпается после долгого зимнего сна, неизвестно, что может случиться, потому что твердые льдины меняют форму почти так же быстро, как облака. Очевидно, тот шторм был весенним, разразившимся не вовремя, и действительно могло случиться что угодно.

И все же дети ощутили душевный подъем. Если льдина под ними расколется, они уйдут быстро и без страданий. По такому ломающемуся льду странствовали духи, гоблины и колдуны, и дети могли очутиться в стране Седны бок о бок со всевозможными дикими существами, не успев испугаться, по-прежнему чувствуя только возбуждение и восторг.

Когда шторм стих и они вышли из хижины, шум на горизонте продолжал усиливаться, а крепкий лед вокруг них стонал и гудел.

— Она все еще ждет, — сказал Котуко.

На вершине холма то ли сидела, то ли стояла та самая восьмилапая Тварь, которую они видели три дня назад, и ужасно выла.

— Пусть себе держится рядом с нами, — сказала девочка. — Возможно, она знает какой-нибудь путь, который не ведет к Седне…

Но северянка пошатнулась от слабости, взявшись за лямку саней.

Тварь медленно и неуклюже двинулась через гребни, держа путь на запад, и дети последовали за ней, а раскаты грома на краю льда раздавались все ближе и ближе.

Край льдины уже раскололся, трещины змеились на три-четыре мили вглубь материка, и огромные глыбы толщиной в десять футов тряслись, ныряли и наползали друг на друга и на еще целый лед, когда, пенясь между ними, накатывала большая волна. Этот ледяной таран был, так сказать, передовой армией, которую море бросило на ледяной покров.

В непрерывном грохоте сотрясающихся глыб почти потонул треск ломающихся пластов дрейфующего льда, загоняемых под льдину, — так карты поспешно пихают под скатерть. На мелководье пласты складывались стопкой до тех пор, пока нижний не касался ила на глубине пятидесяти футов; тогда илистое море на время пасовало перед грязным льдом, но новый напор снова гнал воду вперед.

В придачу к ледяным глыбам и паковому льду шторм и течения пригнали айсберги, дрейфующие ледяные горы, отколовшиеся от гренландского побережья или от северного берега залива Мелвилл. Они торжественно приблизились – волны разбивались о них в белую пену — и надвинулись на ледяное поле, как старинные корабли, плывущие под всеми парусами.

Громадный айсберг, который только что как будто мог унести на себе целый мир, теперь беспомощно переворачивался в глубокой воде среди пены, ила и летящих ледяных брызг, тогда как айсберг поменьше врезался в плоскую льдину, разбрасывая в стороны тонны льда, и оставлял за собой трассу длиной в полмили, прежде чем останавливался. Некоторые айсберги обрушивались на береговой лед подобно мечам и вырубали канал с рваными краями, а другие разлетались на куски и падали градом глыб весом в десятки тонн каждая, кружившихся среди торосов. Были и такие айсберги, что поднимались на мелководье из воды, содрогаясь, словно от боли, и опрокидывались, в то время как море хлестало их по плечам.

Насколько хватало глаз по всей северной линии берегового льда передвигались, толкались, разбивались, дыбились и сгибались льдины, принимая в результате возможные формы. С того места, где находились Котуко и девочка, все это выглядело лишь тревожным, пульсирующим, медленным движением под горизонтом; но с каждой минутой движение приближалось, и вскоре до детей со стороны суши долетел глухой грохот, похожий на грохот канонады сквозь туман. Кононада говорила о том, что плавучие льды ударились о твердыню – утесы острова Байлот, лежащего к югу отсюда.

— Такого никогда еще не бывало, — сказал Котуко, с глупым видом хлопая глазами. – Еще слишком рано, как может лед вскрываться сейчас?

— Идем за ней! — крикнула девочка, показывая на Тварь, которая, хромая, побежала вперед.

Дети поспешили за Тварью, таща сани, а ревущий лед становился все ближе и ближе. Ледяные поля вокруг покрылись трещинами, которые бежали во все стороны, разверзались и щелкали, как волчьи зубы. Но там, куда забралась Тварь, на холме из старых ледяных глыб высотой около пятидесяти футов, все оставалось неподвижным.

Котуко бросился туда, волоча за собой девочку, и пополз к подножию холма. Треск льда вокруг все усиливался, но холм стоял непоколебимо. Взглянув на Котуко, девочка увидела, как он выставил правый локоть вверх и в сторону — на эскимосском языке жестов это означало «остров». Да, восьминогая хромающая Тварь привела их на гранитный островок с песчаным берегом, обшитый льдом так, что ни один человек не смог бы отличить его от обычной льдины, но основанием его служила твердая земля, а не подвижный лед! Границы островка отмечались льдинами, которые раскалывались, ударяясь о него, а его вытянутый на север мелководный мыс отводил в стороны самые тяжелые из напирающих льдин точно так же, как лемех плуга, переворачивая суглинок, откидывает в стороны его пласты. Конечно, какое-нибудь сильно спрессованное ледяное поле все-таки могло захлестнуть островок целиком, до самой вершины, но Котуко и девочка не стали беспокоиться об этом: они соорудили свой снежный домик и принялись за еду, слыша, как лед стучит и скользит вдоль берегов.

Тварь исчезла, а Котуко, присев на корточки у лампы, начал возбужденно рассказывать о своей власти над духами. Но не успел он закончить свое безудержное хвастовство, как девочка рассмеялась, раскачиваясь взад-вперед.

Из-за ее плеча высунулись две головы — желтая и черная, и две собаки ползком пробрались в хижину. Ручаюсь, таких печальных и пристыженных собак еще не видел свет! Одной собакой был Котуко, другой — черный вожак. Оба пса отъелись, выглядели отлично, и к ним явно вернулся рассудок, но они удивительным образом оказались сцеплены вместе. Как вы помните, когда черный вожак убежал, на нем все еще оставалась сбруя. Должно быть, он встретил Котуко и начал играть с ним, или, наоборот, подрался; так или иначе, петля на его плече зацепилась за медную проволоку ошейника Котуко и туго затянулась, так что ни один из псов не мог дотянуться до упряжи, чтобы ее перегрызть. Наверное, то, что собаки оказались сцеплены друг с другом, вкупе с возможностью охотиться для самих себя помогло им излечиться от безумия, и обе они были теперь в здравом рассудке.

Девочка подтолкнула животных к Котуко и, всхлипывая от смеха, воскликнула:

— Вот и Квикверн, который вывел нас на безопасную землю! Посмотри – у него восемь ног и две головы!

Котуко расцепил псов, и те ринулись в его объятья, желтый и черный, пытаясь по-своему объяснить, как же так случилось, что они исцелились.

Мальчик провел рукой по их округлым, лоснящимся бокам и, улыбаясь, сказал:

— Они нашли еду. Не думаю, что мы скоро отправимся к Седне. Моя торнак послала их нам, и они совершенно здоровы.

Едва поздоровавшись с Котуко, двое псов, последние несколько недель вынужденных спать, есть и охотиться вместе, вцепились друг другу в глотки, и в снежном доме разыгралась великолепная битва.

— Голодные псы не дерутся, — сказал Котуко. — Они нашли тюленя. Давай спать. Завтра мы тоже найдем еду.

Проснувшись, дети увидели, что у северного берега острова вода очистилась ото льда, а остатки его волны отогнали к большой суше. Первый звук прибоя — один из самых приятных звуков для инуитов, ведь он означает, что весна уже близко.

Котуко и его спутница взялись за руки и улыбнулись, потому что ясный, раскатистый шум прибоя среди льдов напомнил им о лососях, северных оленях и запахе цветущих ив. Прямо у них на глазах между плавающими кусками льда море начало покрываться коркой, настолько сильный стоял мороз, но на горизонте появилось огромное красное зарево, говорящее о скором появлении солнца. Пока было больше похоже на то, что солнце зевает во сне, чем на то, что оно встает, и зарево длилось всего несколько минут, но все равно знаменовало приближение весны. Дети знали – весна вот-вот нагрянет, ей уже нет пути назад.

Котуко застал обоих псов за очередной дракой: они сцепились из-за свежеубитого тюленя, который охотился за рыбой, растревоженной штормом. То был первый из двадцати или тридцати тюленей, выбравшихся на остров в течение дня, и, пока море опять не замерзло, сотни острых черных голов радостно сновали на мелководье и среди плавучих льдин.

Было хорошо снова полакомиться тюленьей печенью, наполнить лампы до краев ворванью и наблюдать, как пламя поднимается на целых три фута, но как только появился новый лед, Котуко и северянка тяжело нагрузили сани и заставили двух псов тащить их быстрее, чем когда-либо: дети боялись того, что могло случиться в деревне за время их отсутствия. Погода, как обычно, была суровой, но легче тащить сани, нагруженные вкусной едой, чем охотиться впроголодь. Двадцать пять тюленьих туш путники зарыли в лед на берегу, про запас, и поспешили обратно к своему народу. Как только Котуко дал понять собакам, чего от них ждет, псы сразу нашли дорогу и, хотя вокруг не было никаких ориентиров, два дня спустя уже вываливали языки перед домом Кадлу.

Только три собаки отозвались на их лай: остальных съели, и во всех домах было темно. Но на крик Котуко: «Оджо!» (вареное мясо) ответили слабые голоса, и все жители деревни до единого откликнулись, когда он начал громко звать их по именам.

Час спустя в доме Кадлу зажглись лампы, над которыми висели кастрюли с растопленным снегом. Вода закипела, с крыши начало капать, пока Аморак готовила еду для всей деревни. Крошечный мальчик в ее капюшоне жевал толстую полоску вкусного жира, а охотники медленно и методично набивали животы тюленьим мясом.

Котуко и девочка рассказали историю своего путешествия. Между ними сидели две собаки, и, когда упоминались их клички, навостряли уши с ужасно пристыженным видом. Эскимосы говорят, что собаке, которая однажды обезумела и выздоровела, больше ничего не грозит.

— Торнак нас не забыла, — закончил свой рассказ Котуко. — Разыгрался шторм, лед вскрылся, и тюлени приплыли за рыбой, вспугнутой штормом. Отсюда до новых тюленьих нор не больше двух дней пути. Пусть хорошие охотники отправятся туда завтра и привезут тюленей, которых я убил копьем, там во льду зарыто двадцать пять туш. Когда мы их съедим, все отправимся за тюленями по большому льду.

— А ты чем займешься? — спросил колдун таким почтительным тоном, каким обычно обращался к Кадлу, самому богатому из тунунирмиутов.

Котуко посмотрел на северянку и спокойно сказал:

— Мы будем строить дом.

И он показал на северо-западную стену дома Кадлу, потому что именно к северу от родительского дома всегда живет женатый сын или дочь.

Но девочка подняла руки ладонями вверх и в отчаянии покачала головой. Она была чужестранкой, ее подобрали умирающей с голоду и она ничего не могла принести в дом своего мужа.

Тут Аморак вскочила со скамьи и принялась сгребать на колени девочке все необходимое: каменные светильники, железные скребки для кожи, оловянные котелки, оленьи шкуры, расшитые зубами мускусного быка, и настоящие иглы для сшивания парусины, какими пользуются моряки. То было лучшее приданое, какое можно было дать на дальнем краю Полярного круга, и северянка поклонилась до самого пола.

— И этих тоже возьми! — сказал Котуко, смеясь и делая знаки псам, и они ткнулись холодными носами в девичье лицо.

— А, — сказал ангекок, многозначительно кашлянув, как будто все это время сосредоточенно размышлял. — Как только Котуко покинул деревню, я отправился в Песенный дом и спел колдовскую песню. Я пел ее долгими ночами, призывая Дух Северного Оленя. Мое пение вызвало бурю, она вскрыла лед и привела двух собак к Котуко, когда лед чуть не переломал ему кости. Моя песня привлекла тюленя из-за вскрытого льда. Тело мое неподвижно лежало в Песенном доме, но дух мой носился надо льдом и направлял Котуко и собак во всех их свершениях. Я это сделал.

Все были сытыми и сонными, поэтому никто не возразил; и ангекок, преисполненный сознанием собственной важности, положил себе еще один кусок вареного мяса и улегся спать вместе с остальными в теплом, ярко освещенном, пахнущем маслом доме.

*

Котуко, очень хорошо для эскимоса умевший рисовать, нацарапал изображения всех своих приключений на длинной костяной пластинке с отверстием на конце. Перед тем, как вместе с девушкой в Год Чудесной Зимы отправиться на север, в землю Элсмир, он оставил костяную пластинку Кадлу, а тот потерял ее летом в гальке, когда его сани сломались на берегу озера Нетиллинг в Никосиринге. Пластинку нашел озерный инуит и продал ее весной в Имигене переводчику с китобойного судна, пришедшего из Камберленд-Саунд, переводчик же сбыл ее Хансу Ольсену, который впоследствии стал квартирмейстером на борту большого парохода, возившего туристов на Северный мыс в Норвегии. По окончании туристического сезона пароход курсировал между Лондоном и Австралией, делая остановки на Цейлоне, и там, на Цейлоне, Ольсен отдал пластинку ювелиру-сингальцу за два поддельных сапфира. Я нашел ее среди разного барахла в одном доме в Коломбо и перевел на наш язык все, что было на ней изображено.

Ангутиваун тайна

Это очень вольный перевод песни возвращающегося охотника, которую мужчины обычно поют после охоты на тюленей. В песнях инуитов всегда по многу раз повторяются одни и те же слова.

Рукавицы наши в замерзшей крови,

А одежды белы от снегов,

Мы с тюленем — тюленем! – спешим домой,

Возвращаемся с края льдов.

Привет, ана! А-а-а! О-о-о! Хак!

Слышен лай разогнавшихся псов,

Громко щелкает кнут, и собаки бегут,

Возвращаются с края льдов!

У тюленьей отдушины ждали мы,

Когда зверь приплывет туда,

Мы оставили метку и залегли,

Затаившись у края льда.

Вот тюлень приплыл, чтобы высунуть нос,

Глаз наш зорок, рука тверда,

Мы метнули гарпун, и добыча лежит

У отдушины с краю льда.

Рукавицы наши в замерзшей крови,

И от снега в глазах вода,

Но мы мчим к нашим семьям,

Добычу везем, возвращаемся с края льда!

Ау, ана! Ауа! О-о-о! Хак!

Здесь, на санях, лежит еда!

Жены слышат – мужья их домой спешат,

Возвращаются с края льда!

[1] Отдушины – отверстия во льду и снегу, которые проделывают тюлени, чтобы дышать.

[2] 0 градусов по Фаренгейту – это -17.8 градусов по Цельсию.