Кыран клятва памяти

Глава 1.

Ветер с пеплом.

Он не помнил, как его звали.

Это осознание пришло не сразу — не ударом, а тихим, холодным подползанием, как змея под войлок. Он сидел на корточках у мертвого костра, вдавив ладони в глаза, и пытался выцепить из темноты хоть один ясный образ. Конь. Был конь. Гнедой, с белой звездой во лбу. Имя... Имя висело на кончике языка, знакомое, как узда, и такое же неуловимое. Испарилось.

Он убрал руки от лица и взглянул на запястье. На левом, поверх старого шрама, туго стягивающего кожу, было завязано семь узелков из грубого конского волоса. Каждый — разного цвета: темно-гнедой, рыжий, пепельный. Он водил по ним подушечкой большого пальца, и откуда-то из глубин, не из памяти, а из самого тела, поднималось знание: это важно. Это последние крючки, за которые он держится.

Ветер, сухой и колючий, принес со стороны стойбища новый запах — не пепла, а свежей крови и медной вони. Он встал, и все его тело отозвалось единым, готовым к полету напряжением. Суставы не хрустели. Мышцы не ныли. Тело было совершенным инструментом, чужим и бесконечно послушным. Он повернул голову на звук — далекий крик ворона. Шея повернулась плавно, с почти нечеловеческим охватом.

И тогда он увидел их.

Не глазами. Тем местом где-то за лбом, где раньше жили сны, а теперь жила ясность. Трое всадников. В пятнах грязи и усталости. На расстоянии в пять верст. Один поил коня у ручья, второй совал в рот лепешку, третий — в синем кафтане — сканировал горизонт. У него на поясе висел рог, оправленный в серебро с черным орнаментом. Орнамент рода Ерлика.

Внутри, в груди, где должно быть сердце, распахнулась пустота. И из этой пустоты поднялся единый, чистый, нечеловеческий импульс.

Добыча.

Он не побежал. Он снялся с места, как снимают стрелу с тетивы. Степь под ногами превратилась в зеленовато-серый поток. Ветер в ушах запел тонкую, высокую ноту. Мир сузился до трех точек вдали, которые становились все четче. Он не думал о мести. Он не думал вообще. Он был действием. Полетом.

Всадник в синем первым почуял неладное. Резко дернул головой. Рот открылся для крика.

Он был уже рядом.

Его рука — нет, коготь — метнулась вперед не для удара саблей, которой у него не было, а для захвата. Пальцы, сильные как стальные прутья, сомкнулись на горле синего кафтана. Хруст, странно тихий, как ломающаяся ветка. Теплая брызга на лицо. Второй всадник, с лепешкой, замер с открытым ртом, глаза вылезая из орбит. Третий рванулся к коню.

Он отшвырнул бездыханное тело и взглянул на второго.

В его взгляде была не злоба. Не ярость. Бездонная, птичья холодность. И в этой холодности — весь ужас хищника, для которого ты — лишь мясо.

Всадник завыл. Не крикнул — именно завыл, по-звериному, и рухнул с седла, зажимая руками лицо.

Конь третьего рванул с места.

Он даже не побежал за ним. Он взмахнул руками — широко, как крыльями, — и прыгнул. Прыжок на семь, на восемь метров, плавный и невесомый. Он приземлился прямо перед несущейся лошадью. Животное в ужасе встало на дыбы, сбрасывая седока.

Через три удара сердца все было кончено.

Тишина. Только ветер и тяжелое дыхание перепуганных коней. Он стоял среди тел, и пустота внутри снова начала наполняться. Не памятью. Вкусом. Медным привкусом крови на губах. Запахом страха и разбитых внутренностей. И новым, острым чувством — отдаленного, слабого, но живого присутствия. Где-то на северо-востоке. Что-то смотрело. Что-то... знающее.

Он поднес окровавленную руку к лицу. И вдруг, сквозь туман в голове, проступила картинка: женские руки, тонкие и проворные, заплетающие ему в волосы нитку с голубой бусиной. На мгновение стало тепло. А потом — снова холод. И голос, не его, а тот, что жил в пустоте, прошипел внутри черепа:

«Один узел развяжется сегодня ночью. Ты забудешь цвет ее глаз».

Он посмотрел на свои семь узелков. И впервые за все время почувствовал страх.

Он наклонился над синим кафтаном. Пальцы, еще теплые от чужой жизни, рыхло расстегнули пояс. Не для добычи. Для знания. В складках ткани, у пояса, лежал кожаный ладанный мешочек. Внутри — не деньги. Там был перстень с печаткой: оттиск волчьей головы с broken fang. Печать клана Ерлика. И смятый клочок тонкой, почти прозрачной бумаги (китайской?) с нанесенными точечными значками. Не буквы. Координаты? Карта? Его разум, отточенный новой силой, скользнул по узору, и точки сами сложились в маршрут через высохшее русло реки Сары-Су к скалам "Спящий Верблюд". Лагерь. Там их логово.

И в этот миг, от напряжения, от прикосновения к вещи врага, стена в голове дрогнула.

Воспоминание нахлынуло, не как картинка, а как полная реальность.

Он сидит на кошме у входа в юрту. Вечер. Солнце — огромный медный диск — катится за край степи. У него на коленях — домбра, но он не играет. Он смотрит, как его сестра, Аружан, штопает его старый кафтан. Ее пальцы порхают, игла сверкает в последних лучах. Она что-то напевает. Ее голос — чистый, как родниковая вода.

— ...и тогда старый акын сказал, — она поднимает глаза, и они смеются. Не просто светло-карие. Они цвета золотистого тюльпана, с зелеными искорками у зрачка. Уникальные. Таких больше ни у кого нет. — ...сказал: "Сила батыра не в мышцах, а в терпении. Как у земли".

— А земля терпит, пока не лопнет, — он ухмыляется, щипает струну. Звук рождается тихий, печальный. — И тогда рождается овраг.

— Пессимист, — фыркает она, и в ее взгляде столько нежности и досады, что у него сжимается сердце. — Ты не овраг. Ты — русло реки. Тебе просто нужно найти свое течение...

Он хочет ответить. Тянется рукой, чтобы поправить выбившуюся из-под платка прядь ее волос...

Резкий, животный звук снаружи, в реальном мире, разорвал пленку воспоминания, как грязный нож.

Айдар (да, сейчас он на миг снова стал Айдаром) вздрогнул и выпрямился. Рука машинально сжала перстень так, что металл впился в ладонь. Перед ним, на краю поляны, замер старый пастух. Тощий, как жердь, в выцветшем чапане. Его лицо, испещренное морщинами, как высохшая riverbed, было белым от ужаса. В одной руке — посох, в другой — тяжелый нож для обдирки шкур. Он смотрел не на тела. Он смотрел прямо на него. В его мутных глазах отражалось не просто чудовище. Отражение было сложным: ужас, да. Но еще... узнавание? И жалость?

— Ты... — просипел старик. Голос был сухой, как шелест прошлогодней травы. — Ты из рода Торгын. Старший сын Толегена. Айдар.

Имя. Оно ударило, как обухом по голове. Айдар. Оно пришло не с памятью, а со стороны. Чужой голос назвал его, и это прозвучало как приговор и как ключ одновременно.

Внутри все сжалось. Голос Қырана зашипел, как раскаленный металл в воде: «Угроза. Свидетель. Устранить.» Тело самонастроилось на прыжок. Каждая мышца пела одну ноту: смерть.

Но он не двинулся.

Он смотрел на старого пастуха. На его беззащитность. На нож, который тот держал не для атаки, а как щит. И сквозь нарастающую ярость духа пробилось другое. Стыд. Жгучий, человеческий стыд. Он стоял над трупами, в крови, с чужим сердцем в груди, а этот старик видел в нем Айдара. Человека. Сына.

— Уходи, — выдавил он. Его собственный голос прозвучал чужим, скрипучим, словно давно не использовался. — Не смотри на меня.

— Я видел, как они пришли к вашим юртам, — продолжал старик, не двигаясь. Его глаза не отрывались. — Не только эти трое. Орда. И с ними... ходивший меж теней. Он не оставил никого. Никого, кроме тебя, сынок. И теперь... — старик качнул головой, и в его голосе прорвалась настоящая, старческая боль. — Теперь и тебя не осталось. Лишь эта... птица в твоих глазах.

«УБИЙ ЕГО!» — взревело внутри.

Айдар сделал шаг вперед. Тень от него накрыла пастуха. Старик замер, но не отступил. Он опустил нож.

— Если ты должен... то сделай это, — тихо сказал он. — Но знай: когда ты сотрешь последнего, кто помнит тебя человеком... тогда птица съест и твою душу. И будет лишь пустое гнездо из костей.

Ветер стих. В степи наступила мертвая, звенящая тишина. Айдар стоял, разорванный пополам. Коготь духа и окаменевшее сердце человека бились в одной груди.

И тогда на его запястье, сам по себе, развязался один узелок. Конский волос пепельного цвета мягко соскользнул и упал в пыль.

Он посмотрел на свое запястье. На шесть оставшихся узлов. Потом на старика.

— Какой цвет? — хрипло спросил он.

—Что?

—Ее глаза. Какой цвет? — его голос сломался. — Скажи, пока я еще могу это услышать.

Старик медленно покачал головой.

—Я не помню лиц женщин твоего рода, сынок. Прости.

Пустота. Холод. Узел развязан. Память — утеряна навсегда. Что-то внутри сдалось с тихим щелчком.

Он повернулся и, не оглядываясь, пошел прочь. Не к лошадям. Не по дороге. Прямо в степь, на северо-восток, туда, где чудилось то самое знающее присутствие. Он бежал от этого места. От выбора. От себя.

Сзади, уже издалека, донесся надтреснутый голос пастуха:

—Ищи шаманку Жану из рода Аргын! У ручья, где растет кривая ива! Только она... может понять язык и птицы, и человека!

Айдар не обернулся. Он уже не был ни Айдаром, ни вполне беркутом. Он был болью на ходу. И в этой боли, как заноза, сидели три новых знания: координаты логова врага, лицо сестры без цвета глаз, и имя — Жана.

Это было все, что у него осталось.