Кювет

Оркестр ушёл, музыка играет.

“Малхолланд Драйв” (2001)

Машину резко занесло на узкой обледенелой дороге. Испуганная Хоуп вывернула руль и зажала педаль тормоза с такой силой, будто хотела вкопать её намертво в землю. Красный “Форд” остановился у самого обрыва. Хоуп вжалась в баранку и, смотря вперёд испуганными глазами, неровно дышала, пытаясь успокоиться и слушая тишину, нарушаемую лишь мерным скольжением дворников по лобовому стеклу, на котором таяли снежинки. На пассажирском сидел продюсер – толстый мужчина в изысканном чëрном смокинге, таким же чëрным галстуком и в маленьких круглых очках. Он не проронил ни слова.

Хоуп неторопливо и с опаской нащупала педаль газа и также неторопливо её тронула, как будто опасаясь разбить хрупкую вазу.

Они оказались во дворе двухэтажного белого домика, одновременно напоминающего как уютное семейное гнёздышко, так и замок графа Дракулы. Хоуп шла по ярко-зелёной летней траве, пригиная её чёрным каблуком и вдыхая спёртый воздух. Рядом с самодельной горкой, у иссушëнной песочницы, покоился розовый трёхколёсный велосипед. Продюсер шёл рядом. У порога ждали старички, мужчина и женщина. Оба носили свитера и всегда жизнерадостно улыбались. Они махали рукой, зазывая в дом. Позади дымился туман.

Расселись. На белую скатерть, испещрëнную цветочками, приземлилось большое блюдо с трюфелями, разложенными, словно пирожки. Продюсер неспеша повязал на шее белую салфетку и взял в левую руку антикварную вилку. Хоуп вопросительно посмотрела на лицо старушки, на котором по-прежнему растягивалась широкая улыбка.

– Мы приготовили то, что ты давно хотела, – довольно сказала она.

– Пришлось повозиться, но оно того стоило. Вкуснющие трюфели. Только осторожно, кости, – сказал старик и выплюнул одну.

– Но… в трюфелях нет костей, – Хоуп неуверенно целилась вилкой в свой трюфель.

Продюсер, будто в опровержение её словам, спокойно жевал сразу несколько костей. Жизнерадостная улыбка вдруг исчезла с лица старушки. Она выглядела так, будто плакала невидимыми слезами. Опустив голову, она сказала:

– Ты никогда нас не любила…

Хоуп застыла, уставившись на бедную мать и не смея отводить взгляд, как вдруг лоб разразился смертельной болью. На мгновение она даже согнулась, придерживая его рукой, но когда боль прошла, она снова посмотрела вперёд и увидела, как старушка таращилась прямо на неё не моргая и с прежней улыбкой от уха до уха. Сердце Хоуп сжалось. Она решила наконец притронуться к трюфелю, как вдруг услышала позади детский смех и чей-то топот. Обернувшись, она увидела, как две семилетних девочки взбегают по лестнице наверх. Она вопросительно посмотрела на старушку, но она будто и не двигалась с места. Старик уплетал трюфели, выплёвывая кости. Продюсер продолжал эти кости пережёвывать, запивая красным вином с той же неспешностью.

– Извините, – Хоуп встала из-за стола, но никто, похоже, не обратил внимания.

Хоуп осторожно поднялась по лестнице, будто боясь потревожить что-то важное и даже священное. Дверь была приоткрыта, из проёма виднелся целый калейдоскоп цветов. Они исходили из маленького светильника в виде дискошара, который освещал всю комнату в вечерней темноте. Из-за него пространство казалось больше, чем было на самом деле. На кровати у стены по-турецки сидела полная девочка лет семи в круглых очках и розовом свитерке и смотрела на свою подругу, что лежала возле дискошара, устремив взгляд на потолок, переливающийся множеством цветов.

– Ох, что же с нами будет потом? – спросила та, что смотрела на потолок.

– Потом?

– Ну, когда вырастем.

– Не знаю.

Та, что смотрела на потолок, повернулась к той, что сидела в розовом свитере.

– Что, ты даже на секундочку не воображала себе будущее? У тебя же должна быть мечта. Кем ты себя видишь, когда закрываешь глаза? Скажи! Признайся.

– Я правда не знаю, – неловко улыбнулась розовый свитер, – просто, понимаешь… я не очень хочу вырастать.

– Да ладно? – не поняла подруга.

– Просто… я живу с мамой и папой. Они любят друг друга, – розовый свитер начала краснеть, – а я люблю их. Да, знаю, это не серьёзно. Но мы вместе завтракаем, ездим по магазинам, смеёмся над Элмо… мама всегда готова подотокнуть мне одеяло, папа всегда поцелует на ночь. Иногда мы играем в домике на дереве. Иногда я бегаю к тебе, мы играем, нам весело… ведь весело, правда? Дни, они… они одинаковые, но они не одинаковые, понимаешь? Они все разные, они как… как эти красивые цвета, – розовый свитер показала пальцем на освящённые светильником стены, – вот бы так и оставалось… эй, не смейся! Я правда этого хочу, но… но так ведь не будет, правда? Мама рассказывала, что скоро я стану прыщавой и противной, мы будем часто ругаться, я не буду смеяться над Элмо, за мной будет бегать какой-нибудь мальчик…

– Алекс, – хихикнула подруга и тут же поймала брошенную в неё подушку.

– Хватит! – смеялась розовый свитер, – я серьёзно. Ведь мы с мамой и папой станем как будто чужими. А мы с тобой? Разве тебя это не пугает? Что будет с нами? Вдруг мы поссоримся, разругаемся. Всё это так далеко, как какая-нибудь неведомая страна, страна чудес… но мы же будем в ней жить. Мы будем еë видеть, как я сейчас вижу тебя.

– Ты чего? – подруга начала успокаивать её тихим голосом – На мизинчиках, помнишь? Старая, как мир, клятва. Навсегда значит навсегда.

– Да, – улыбнулась розовый свитер, – навсегда… обещаешь?

– Обещаю, – по-доброму хихикнула подруга, – и всё-таки, закрой глаза.

Розовый свитер закрыла.

– Это ты. Видишь? Прыщавая, противная, высокая. Потеешь небось, воняешь…

– Да ну тебя! – розовый свитер смеялась.

– Учебники подмышкой. Но если ты так настаиваешь, давай чего-нибудь оставим. Тот же розовый свитер, очёчки…

– Давай без очёчков.

– Без очёчков, – согласилась подруга, – косички. Видишь себя?

– Да, – с опаской, но весело призналась розовый свитер, – да, вижу.

– Что вокруг?

– Ну… тут жарко. Знаешь, по-летнему. Солнце, дерево зелёное…

– Оставь ты это дерево. В каком ты городе?

– Городе? А… в том же. Да, в том же. Тут знакомые дома. Вот мистер Линч, наш почтальон, мистер Гиллиган, молочник, мистер Пинки в своём фургоне, мороженое продаёт.

– Ты не взрослая для мороженого?

– Мороженое для всех возрастов, – уверенно резюмировала розовый свитер.

– И то правда. Значит, тот же город. Алекс рядом идëт?

– Рядом идёт, – кивнула розовый свитер.

– Ясно. Эх, скучная ты.

Розовый свитер открыла глаза.

– А ты?

– Я? – несколько повременив, подруга опять устремила глаза к потолку, – помнишь, мы ходили в планетарий? Наверное, мои родители лет сто на него копили. Помнишь, что было там?

– Планеты, буфет…

– Да нет же, наверху.

– А-а-а…

– Звёзды. Много звёзд. Космос, – сказала она, заворожённая сказочным танцем огоньков, – целая вселенная…

– Оркестр ушёл, музыка играет, – услышала Хоуп позади себя и вздрогнула. Обернувшись, она увидела старушку-мать с улыбкой от уха до уха.

– Скоро на сцену, дорогая, – сказала она. Хоуп повиновалась.

Сцена располагалась у самого стола. Старик и старушка сидели и громко хлопали. Продюсер пристально наблюдал. Хоуп в белом летнем платье с рисунками сирени начала волноваться под оценивающим взглядом человека в чёрном и не понимала, что нужно делать. Она едва не начала танцевать, словно балерина, как вдруг обнаружила в своей руке микрофон. В считанные мгновения из динамиков донеслись знакомые мотивы. Хоуп идеально попала в ноту:

– I don't wanna talk

About the things we've gone through

Though it's hurting me

Now it's history…

Жаркий свет софитов осветил её, пока она выжидала паузу:

– I've played all my cards

And that's what you've done too

Nothing more to say

No more ace to play…

Бармен улыбнулся, потирая кружку пива. Дальнобойщики, пьянчуги, подростки, влюблённая пара средних лет, державшаяся за руки – все приготовились к припеву:

– The winner takes it all…

– The loser standing small, – пропел парень в джинсовой куртке и гитарой наперевес, стоящий рядом на сцене. Хоуп теперь окончательно успокоилась.

– Beside the victory… – продолжила она, повернувшись к нему.

– That's her destiny, – вторил он.

– I was in your arms…

– Thinking I belonged there.

– I figured it made sense

Building me a fence…

– Building me a home

Thinking I'd be strong there.

Свет софитов сменился на красный.

– But I was a fool

Playing by the rules… – не обращала внимания Хоуп и сразу же продолжила:

– The gods may throw a dice

Their minds as cold as ice…

– And someone way down here

Loses someone dear, – печально подхватил парень.

– The winner takes it all!

– The loser has to fall.

– It's simple and it's plain!

– Why should I complain…

Когда Хоуп снова повернулась к парню с гитарой, его уже не было. Софиты погасли, зрители сидели неподвижно и не моргали. Она сошла со сцены и быстрым шагом направилась к выходу из бара. Парень сидел справа от двери и грустно бренчал на гитаре. Хоуп улыбнулась доброй улыбкой:

– Вот ты где.

Парень повернулся к ней, тоже улыбнулся, но сказал:

– Я вас знаю?

– Что? Но это же я, как… как ты не узнал?

Парень как будто пытался сгладить неловкость улыбкой, но получалось плохо:

– Может, вы обознались?

– Как я могла обознаться, как… как ты мог не узнать?

– Извините за прямоту, но, может, вы пьяны?

– Нет. Посмотри же на меня. Ну, приглядись.

Парень приглянулся:

– Нет, извините. Может, вас проводить? Или могу такси вызвать, так лучше будет.

– Да это же я!

– Вижу, что вы, но я вас не знаю.

Хоуп беспомощно села рядом с ним и уставилась на асфальт, на котором ветерок гонял опавший красный лист.

– Придумал! Хотите что-нибудь сыграю? Что-нибудь повеселей. Что скажете?

Он немного подождал и, не дождавшись ответа, начал играть. Весенняя музыка не раззадорила Хоуп, но что-то в ней не хотело сдаваться.

– Точно! – воскликнула она вдруг.

Парень перестал играть.

– Разве ты не помнишь это место? – Хоуп встала и показала на супермаркет позади них, – Мы же здесь и встретились.

Парень с гитарой тоже поднялся, но вопросительно поднял бровь.

– Я случайно на тебя наткнулась, как это бывает в дурацких романтических комедиях. Да, я же тогда и пошутила про романтические комедии, хотела, чтобы было не так неловко, но получилось как всегда наоборот. Но ты улыбнулся и сказал что-то… не помню что, но что-то идеальное. Ты всегда так умел. Я начну, ты подхватишь, ты начнёшь, я подхвачу.

Парень смотрел тёплым взглядом.

– Потом я встретила тебя где-то на улице, с этой самой гитарой, получилось опять неловко, но я опять начала и ты опять подхватил, и вот ты уже рассказываешь, как живёшь один, еле сводишь концы с концами, а потом…

– “Блокбастер”, – подсказал парень.

– Да! Да, “Блокбастер”! Мы взяли… ха-ха… мы взяли романтическую комедию, максимально дурацкую. Мы перед этим гуляли и как-то условились что-нибудь такое посмотреть. Ты это скрывал, но тебе было немного стыдно, что я сама заплатила за прокат и смотрели мы у меня, но когда пошли титры, мы… ха… мы ведь не поцеловались.

– Это было бы ужасное клише.

Хоуп так рассмеялась, что на глазах выступили слёзы, и бросилась его обнять. Он нежно обхватил её руками.

– Да… да, ужасное клише… – проговорила она в его плечо.

– Привет, Хоуп, – прошептал он ей на ухо.

Вдруг ей на плечо опустилась чья-то тяжёлая рука. Это был продюсер.

– Нам пора, – сказал он.

– Уйди, – сбросила она его руку.

– Мне тебя не хватало, – продолжал парень с гитарой.

– Да… мне тебя тоже.

– Мы опаздываем, – торопил продюсер.

– Как ты? – не обращала внимания Хоуп.

– Живу.

– Было больно?

– Да.

– Прости…

– Хоуп, – улыбнулся он, – жизнь продолжается.

– Ты жалеешь?

– Ни капли.

– Нужно спешить, – не отставал продюсер.

– Уйди! – прикрикнула Хоуп.

– Ты сказала, что так было нужно.

– Да… да, ты прав. Так было нужно.

– У тебя были цели.

– Да.

– Только так ты могла быть счастлива.

– Да.

– Я хотел, чтобы ты была счастлива.

– Я не хотела тебя ранить. Правда, клянусь.

– Я верю. Хоуп…

– Да?

– Ты счастлива?

Лоб опять невыносимо заболел. Хоуп перекосило.

– Теряем время, – помог продюсер.

– Мне… – начала Хоуп, – мне нужно идти, мне…

Парень посмотрел на неё непонимающими глазами:

– Извините, мы знакомы?

– Нет! – послышалось сзади. Хоуп обернулась.

– Может, вас проводить? Такси вызвать? Придумал, сыграю что-нибудь, – затихало где-то в стороне.

Хоуп увидела, как кто-то в яркой розовой блузке бежал прямо по дороге, а за ним, словно волки, гнались две тени.

– Я… мне… – попыталась оправдаться Хоуп, но позади остался лишь продюсер, и он только наблюдал. Она молча последовала на звук погони.

– Нет! – споткнулась шестнадцатилетняя девочка в розовой блузке. К ней стремительно приближался жестокий смех. Две тени подступали всë ближе и ближе.

– Господи! – наклонилась к ней одна, – что за драму ты тут разыграла? Идиотка.

– За что? – взмолилась розовая блузка.

– Боже, да что мы тебе сделали? Ей-богу, что с тобой? Никакой самоиронии, да? Тяжко тебе придётся в жизни. Посмотри на себя!

Розовая блузка вытирала слёзы рукавом и отворачивалась, как от чудовищ под кроватью.

– Лезешь ко всем подряд. Навязываешься, как прилипала. А Алекс?

– Нет, пожалуйста…

– Алекс? – вмешалась другая тень, – серьëзно, Алекс? Ха-ха-ха!

– Ага, – смеялась первая, – представь себе. Блин… – она снова повернулась к своей жертве – ...я же пошутила про короткую юбку. Ты в ней выглядишь как голем. Разукрасилась, как клоун на детском утреннике, а розовая блузка эта дебильная? Ты её хоть снимаешь? А когда ты… ха-ха… когда ты подбежала ко мне, вся такая: “Получилось, получилось! Я точно ему нравлюсь”. Я… ха-ха… ха-ха-ха!

– Хватит… Пожалуйста, – пробубнила розовая блузка.

– Да он ржёт над тобой! Здоровается с тобой, заходит за угол и ржёт. Ты его видела? Как будто с плаката сошёл, а ты? Да в словаре рядом со словом “тупая неудачница” твоя фотография. Помнишь, кем ты хотела стать?

– Нет, ты не можешь, это секрет, это…

– Да брось ты, секрет, у тебя на лице всё написано, – ухмылялась тень, – молочник, почтальон, те же дома, тот же город, Алекс… ах да, чуть не забыла. Мамочка с папочкой. Ну как тебе взрослая жизнь? Как шестнадцатилетие? Начала ругаться с драгоценными родителями? Прыщи так точно появились, только вот очёчки никуда не делись. А “Улицу Сезам” до сих пор по телеку крутят? Скажи, тебе ж видней.

– Я тебя ненавижу! – из последних сил вскричала розовая блузка.

– Вот как? Ненавидишь? Да я единственное, что у тебя осталось. Тебя никто больше не любит, ты никому больше не нужна. Сама подумай, разве не так, а? Разве не так?! Я помочь тебе хочу, идиотка. На правду не обижаются, слышала народную мудрость? Кто ещё всё тебе расскажет? Или мне продолжать тебе врать? Говорить, какая ты красивая, умная, что всё будет хорошо, что у тебя обязательно всё получится? Да ни черта у тебя не получится, если продолжишь в том же духе. Глаза разуй или хотя бы умных людей слушай, если сама не соображаешь. Да и я с тобой общалась только из-за жалости. Ради бога…

За всхлипами было еле слышно:

– За что?..

– Что ты мямлишь? – прислушалась тень.

– За что, Хоуп?!

Сзади на дороге мелькнули тени.

– Стойте! – позвала Хоуп, но тени стремительно понеслись в сторону леса.

Она гналась за ними без устали, а в глазах мелькали однотипные деревья. Наконец она споткнулась о маленький камень и упала возле вяза. У него разговаривали две знакомых девушки:

– Да уж, мозгами еë явно обделили.

– Эту придурошную давно пора было приструнить. С самого детства меня бесила.

– Ради еë же блага.

– Да… Да, мы хорошо сделали.

– Хоуп?

– Да?

– Это всë ты сделала. Одна. Я всего лишь стояла в стороне.

– И всë-таки…

– Нет, Хоуп, нет-нет-нет.

– Я не отрицаю, просто мы ведь могли перегнуть палку.

– Хоуп, ты еë видела? Жалкая и слабая. Помнишь про пропасть?

– "Подойди да столкни…"

– Мы еë закалили. Она станет сильнее.

– Мы ей помогли.

– Да, Хоуп. И вообще, имей самоуважение. Я заслужила твою дружбу… мы же подруги, Хоуп?

– Да.

– И ты заслужила мою. А она?

– Жирная, как овца. Тупая. Навязчивая.

– Я бы сама хотела есть сладкую вату на завтрак, обед и ужин, но мир не такой. Мы с тобой золотые медалисты, Хоуп. Мы выживем, приспособимся…

– …нас ждëт успех.

– Потому что мы лучше, Хоуп. И нет, это не самолюбие.

– Это факт.

– Поздравляю с боевым крещением.

– Но… Разве золотой медалист не может быть только один?

Хоуп, в это время прижавшаяся к вязу, почувствовала на правой руке что-то липкое. Она взглянула на неë и увидела чëрную смолу. Хоуп ещë долго не могла оторваться от своей ладони. Рука еë задрожала. Она сильно зажмурила глаза, как учила еë мама, но, открыв и нехотя оглянувшись по сторонам, поняла, что ничего не изменилось. Тот же спëртый воздух, совершенно никакого ветра, те же высокие деревья, закрывающие небо. Хоуп со слезами на глазах с трудом втягивала ртом несуществующий воздух:

– Почему?.. – она вновь оглянулась – почему всë серое?

Ответа не последовало. Подступала паника.

– Где я?! – крикнула Хоуп.

– Ну, наконец-то.

Она обернулась и увидела мужчину в белом костюме в чëрную полоску, шляпе, серебряной тростью и тëмных ботинках, начищенных до блеска.

– Долго же ты. Обычно вы соображаете быстрее. Я уже всех призраков на тебя натравил, – играючи сказал он.

– Кто ты? Ты… ты не отсюда.

– Ох! Прошу прощения, где же мои манеры? Я величайший шоумен, лучший на свете фокусник, даже жонглëр с тысячей рук меня не пережонглирует! К вашим услугам, мисс, – он насмешливо поклонился, сняв шляпу.

– Что это за место?

– Да ну, ты правда не понимаешь? Ведь нет ничего очевидней. Гляди.

Хоуп с края пропасти увидела, как на самом еë дне покоился покарëженный автомобиль, а из его окна торчала недвижимая рука.

– Извини, я добавил пару штришков от себя – для драматизма. А, ну и приблизил картинку.

Хоуп попятилась назад. Лоб опять пронзила адская боль. Она опять даже схватилась за него рукой, а потом обнаружила на пальцах что-то ярко красное.

– Нет. Нет-нет-нет…

– Да.

– Но… но ещë рано…

– Уже поздно.

– Верни меня.

– Никак не могу.

– Но… но ещë можно всë исправить. Я должна всë исправить!

– Поставь себя на моë место. Даже если бы я и мог тебя вернуть, что бы на это сказали другие такие, как ты?

– За что? За что это наказание?

Белый костюм рассмеялся.

– Во-первых, вы сами знаете свои грешки, мисс. Во-вторых… все вы думаете, что это наказание. Даже забавно. Это не наказание, моя дорогая. Это последствия. Действие – последствие, действие – последствие, понимаешь? И нет тут никакой мести.

– Дорожная авария? Последствие? Последствие чего?

Белый костюм поднëс руку к подбородку и принял задумчивый вид.

– Ты права. Жизнь всегда даëт много шансов: не один, и не два, и не три – больше, куда больше! Однако случай не так милосерден. Случай суров и не лишëн жестокой иронии. А может… может, я вообще полную околесицу несу.

Белый костюм прервался:

– Увы, я не знаю всего. Ну, или не понимаю всего. Если бы понимал, меня бы здесь не было. Но что я точно знаю и точно понимаю, так это то, что ты могла улететь в пропасть более счастливым человеком.

– Что… – голос Хоуп затих, – что будет дальше?

– Дальше? – белый костюм был явно доволен этим вопросом, – в этом месте нет никакого "дальше". Есть лишь эти деревья, этот воздух и эта тишина. Я ещë загляну, а пока прощаемся, – он махнул одной рукой, а другой вертел тростью.

Хоуп крикнула было "постой", но он уже исчез. Она осталась совершенно одна в этом лесу, в чëрном платье, смолой на руке, с окровавленным лбом и ни единым звуком или шорохом, что нарушил бы вечное молчание всего, что еë окружало.