Лѣкарь

Последние листья облетали, оставляя Тайгу во власть зимы.

Жёлтый кленовый лист ударился о босую ногу Ивана.

Обездвиженный и ослабевший до измождения, он открыл глаза.

Перед ним, расставляя чёрные свечи по углам начертанного символа суетился душегуб.

Иван запрокинул голову, посмотрел на почерневшие, связанные руки, почувствовал от них сладковатый запах. Веревка была перекинута через толстую ветвь ореха, спускалась и была крепко закреплена у основания древа.

Ноги мужика были свободны от пут, но возвышались над землёй на добрый локоть.

Воздух смердел гнилью и разложением.

Рядом с Иваном висели два замученных тела. Одно ссохшееся до скелета, обглоданное, оклёванное, другое тело женщины, ушедшей в муках. На вид тело висело не так давно, одежда на ней, в отличие от лоскутов тряпья соседа, померкла и растрепалась, кожа туго обтянула череп и отвисла, глаза выклевали падальщики, но мясо на ногах ещё не было обглоданным.

— Кто ты, нехристь? — едва слышно спросил Иван.

Его обветренные, потрескавшиеся губы чуть шевелились, рот пересох, а под веки будто насыпали песок.

Душегуб расстелил черный платок с точно таким символом, какой он нарисовал на земле.

Душегуб закончил приготовление к ритуалу, взял череп быка, водрузил его себе на голову и повернулся к Ивану.

— Не переживай так, — раздался голос изнутри бычьего черепа. — Когда вы сильно переживаете, тогда души повреждаются, приходится вам висеть пока тело не ослабеет, а душевные раны не заживут.

Иван вспомнил как в первый день своего похищения он старался выбраться, бился как загнанный волк, раскачивался и терял силы, а потом руки затекли, онемели и все меньше было сил подтянуть себя повыше, чтобы унять боль, а потом он сдался.

— Твой дух уже готов покинуть тело, а я готов принять его в сосуд, — бык колом указал на черный таз. — Твоего духа хватит, чтобы наполнить его почти до краёв, но к сожалению, недостаточно. Потребуется ещё одна душа, и я знаю, ту, что сгодится.

— Для чего тебе понадобились души? — мертвенно слабым голосом спросил Иван.

Тело его, больше не могло жить, и он это чувствовал.

— Эвана, каков любопытник?! — изумился душегуб, — Но так уж и быть я уважу тебя ответом, ибо за любознательность нужно воздавать, а ты свою дань мне отдашь и уже совсем скоро.

Веки у Ивана смежились, он на миг очутился на зелёной поляне, тёплое летнее солнце грело тело, а ветер ласково поглаживал волосы.

В ясном небе раскатисто прогремел гром и блеснула молния.

От резкой пощёчины Иван открыл глаза.

— Ваня, что же ты ответ то не слушаешь? — глухо проревел голос из-под черепа быка.

Душегуб встал на пень напротив своей жертвы.

— Я собираю души, чтобы отворить врата Нави, где закован наш владыка Чернобог, — безумство владело гласом убийцы. — Ваш Род, Сварог и Белобог хитростью и обманом заперли его, но я нашёл способ распутать булатные цепи, а душа твоя мне поможет.

— Нехристь ты еретикская. Безбожник и бес! — из последних сил выдавил Иван.

— Ты даже об истинных богах не ведаешь, а меня еретиком величаешь, — без интереса ответил голос из-под черепа. — Ну, бывай, Ваня. В добрый путь!

Веки Ивана вновь закрылись, он снова оказался в берёзовой роще, на залитой светом поляне, ветер вновь погладил кудри.

Иван улыбнулся солнцу, трижды покрестился и в ноги поклонился.

Земля сотряслась под его ногами, разверзлась и поглотила Ивана.

– Гой Чернобоже! Гой Гореносе! Гой Мраколице! — как рокот камней в ущелье разносилась молитва в осеннем лесу, — Из нави войди в мир, да по околице ступи. В зиму студёную, в пещеру солёную, из темницы своей, во свету тёмном, да в поле пшенична. На крови, да на убиенных душах вскормлён, в гневе взращён, заточенным зрел, на свободный надел. Незрим никем же в оковице. Гой Чернобоже! Гой Гореносе! Мраколице! Гой!»

С последним словом грудь едва живого Ивана проткнул титульный нож. Остриё угодило в сердце и оборвало остатки Ваниной жизнь в яви.

***

Полозья старого возка оглушительно скрипели по заметающему снегом тракту.

— Эка, зима разбушевалась! — прокричал Гриша с козлов.

— Так не кстати застала работников императорской канцелярии на подступах к городу, дас?! — саркастично прокричал в ответ маркиз де Санкас.

Граф Белодухов постарался поднять воротник повыше, тщетно протёр локтем заиндевевшее окно.

— А, что Андрюша, неужели тебе холодно? — обратился к нему Жак де Санкас. — Неужели так сложно было подождать ещё пару дней?

— А ты, мой дорогой Жак изволишь думать, что за пару дней зима в Сибирских далях отступит? Неужели в доходном доме мадам Бовари нет календаря?!

— К твоему сведению, уважаемый граф Белодухов, милейший мой Андрей Петрович, там все счастливыми людьми становятся, им календари, да часы за ненадобностью.

— Только тугие кошельки, — перебил его Белодухов. — Без оных выставят и не взглянут на погоду.

— Не в нашем положении размышлять о столь незначительных мелочах.

— Туше, — тихо ответил Андрей и постарался вжать голову поглубже в тулуп.

Возок остановился.

Двери помещения отворились. Внутрь просунулась заснеженная шапка. Гриша задел потолок, скопившиеся на шапке сугробом, который скользнул тому за шиворот, помянул зиму по матери и обратился:

— Ни зги не видать, Андрей Петрович. Не вижу куда править совсем.

Сноп снега молниеносно ворвался в крытый экипаж, а ветер мигом выдул крохи тепла.

— Мерде, Гриша! — воскликнул Жак, — Ты чего как ворота от Москвы перед французом дверь отворил? Тут и так холод собачий!

Щурясь от влетающего внутрь снега, Андрей нехотя приподнял голову над воротом.

— Гриша, ты же сам понимаешь, коли остановимся, к утру вообще ничего не увидим.

— Али, ты там шпиль баронский углядел и лошадей думал к ним привязать?! — ворчливо обратился к извозчику Жак.

— Какой шпиль?! — переспросил Гриша, — Окромя тайги и снега, ничего не видать.

— Да это я так, вспомнил одного старого барона.

— Не знаю никаких баронов, только о маркизах наслышан.

— Ну-ну, и поди только хорошее. — Жак недовольно пробурчал в ответ.

— Всякое слышал, — продолжил словесную дуэль извозчик.

— Григорий, я от холода уже и шевелиться невмоготу. Достань из багажа фонарь и правь хоть куда-нибудь, но только вперёд скоро доберёмся до домов, только ради бога притвори дверь иначе от наших с маркизом хладных тел толку мало будет.

Гриша начал закрывать дверь, как раздался многоголосый волчий вой!

Под тулупом маркиза щёлкнул взведённый курок верного пистолета от славного оружейника месьё Лёпажа.

Гриша опасливо поглядел из стороны в сторону и промолвил:

— Ох, Андрюша. Давно не видать, ни прохожих, ни экипажей, ни следов от полозьев, ни огней домов. Вообще никого, будто во всём свете ничего больше нет, кроме метели, стужи и наших хвостатых спутников.

— Правь, голубчик. Правь вперёд, — взмолился граф, — Не стой на месте, а мы с Жаком по необходимости волков отгоним.

Глаза де Санкаса загорелись азартом:

— Граф, а в преддверии надвигающегося веселья не пора ли нам откупорить Ришар Делиля?

— Изволь, маркиз. От доброго коньяка ты более метко палишь.

Гриша забрался на козлы и зажёг железнодорожный фонарь. Возок тронулся.

Внутри экипажа раздался скрип от пробки, которая высвободила утончённый букет коньячных ароматов.

— Андрюша, — произнёс Жак и приложился к горлышку, — Уверяю тебя, моя меткость никак не зависит от настроения, но на трезвую быть съеденными волками желания никакого нет, — закончил он и протянул пузатую бутылку компаньону.

Белодухов вытащил руки из-под тулупа, принял Делиля в белую кожаную перчатку, осторожно пригубил, утёр губы и произнёс:

— А моя стрельба куда лучше, когда тело в тепле. Попробуем разгорячиться, — и сделал более добрый глоток.

Какое-то время компаньоны тряслись в молчаливой задумчивости, лишь передавая друг другу пузатую бутыль.

Андрей встрепенулся, высунулся из тулупа, как черепаха из панциря и заговорил:

— Жак, давай к делу.

— О-ля-ля, Андрюша, думал ты и позабыл и мы не по заданию едем в приятные места.

— Места действительно будут, но не самые приятные, — Белодухов убедился, что де Санкас готов внимать и продолжил, — Под занавес осени охотник набрёл на странную сцену: небольшую поляну со следами кострища, а на трёх деревьях висели тела жертв.

— Сомневаюсь, что висельники, — перебил Жак.

— Случаев массовых повешений действительно мало, но случаются, — задумчиво проговорил Андрей, — В больших городах более характерны подобные события, там, где игра в вист за одну ночь пускает по миру родовые состояния, но в лесах такое редкость.

— Вдруг, опишешь первый?!

— Сомневаюсь. Жертвы больно хитро висели, в трёх сторонах, образуя треугольник с кострищем в центре.

— Это всё крестьянин описал?! — удивился маркиз, — Дюже образованный малый.

— Нет же, — всплеснул завернутыми рукавами тулупа Андрей, — Крестьянин поспешил к городничему, а тот отправил охранку и пару толковых инженеров.

— В городе такие имеются?! — подивился де Санкас.

— Мой друг, ты удивишься, но Барнаул не так прост. Город стоит на серебре.

— Неужели?

— Ранее меди добывающий завод переоборудовали под добычу серебра. Наша императрица самодержица ловко отписала его себе за якобы налоговые долги.

Маркиз хохотнул и выпустил клубы пара.

— Естественно в начале она предложила выгодную сумму, такую что в два раза ниже ожидаемой, а когда отказали, то внезапно нашлись налоги за сотню лет.

— О-ля-ля!

Маркиз помолчал и спросил:

— А что по жертвам?

— Две девицы и мужик. Повесили их не одновременно, состояние в разной стадии разложения, у двоих были обглоданные ноги.

Маркиз удивлённо изогнул бровь.

— Звери, — коротко бросил Белодухов, — Перед зимой не брезгуют человечиной.

— Городничий отправил отчёт? — продолжил Жак.

— Удивительно, но да. Не стал замалчивать, подробно описал и в стольный град письмо направил.

— А Петербург уже на нас спустил?! — усмехнулся маркиз.

— Не гоже жителям столицы пускаться в такие дали, когда изволят давать по три бала в месяц. Некогда просто.

— Зато нас с Гришей можно за милое дело в любые уделы отправить, — подытожил де Санкас и протянул Андрею излюбленный напиток.

Плачь вьюги скрыл волчий вой. Отдалённо лишь слышны были окрики Гриши. Извозчик подгонял лошадей, стараясь выбирать хоть какое-то подобие тракта.

— Т-р-р-р-р-р! — донеслось до продрогших компаньонов.

Неожиданно возок сбавил скорость и остановился.

Жак прильнул к заиндевевшему окну, подышал на него, потёр локтем, но вновь без результата.

— Гриша, что там у тебя? — крикнул Белодухов.

— Глядь путник окаянный, Андрей Петрович, — ответил извозчик.

— Живой? — спросил Жак.

— Живёхонько бредёт в нашу сторону, — проговорил Гриша.

Андрей открыл дверь и высунул голову. В лицо его резко ударил сноп снега. По коже будто пробежались множества иголок.

Белодухов поморщился, приставил руку козырьком, стараясь в белоснежном мраке разглядеть путника.

Маркиз увидел недовольство на лице Андрея и с горестным вздохом проговорил:

— А я говорил ещё день надо было провести в уютных квартирах мадам Бовари!

Граф, готовясь ответить откашлялся.

— Граф, видишь кого? — перебив компаньона поинтересовался Жак

— Что-то не пойму, охотник какой. На саночках добычу что-ли волочёт.

— В такую-то пургу?! — изумился маркиз, — Зверь ведь не дурак, залечь должен. Позволь взгляну. У меня зрение острее

— Изволь, — ответил Андрей и уступил место. — Острее лишь твой язык, да и то, лишь в дамском обществе.

— Твоя правда, — маркиз ухмыльнулся и лукаво изогнул бровь дугой, но не прекратил разглядывать приближающегося путника.

Заснеженная меховая накидка полностью укрывала странника от разрезвившегося ненастья. Плотно сжимая верёвку санок, из-под шубы выглядывала лишь рука. В такую пургу едва различимый путник был больше похож на сугроб.

— А вообще, Андрей Петрович, — проговорил Жак, — Самый острый взор у нашего Гриши. Он же не пропускает ни одной ямы и обязательно попадает всеми колёсами, а двигающийся сугроб в снегу разглядеть для него не представляет никаких проблем. Верно я говорю, Гриша? — обратился он к извозчику.

Гриша развернулся, в сторону господ, взглянул на маркиза и молвил:

— Святая правда. Я ведь только тем и промышляю, что бесконечно докучаю всему благородному сословию. Мне же лишь волю дай, всем бы в исподнее горчичного порошка насыпал бы.

— Ну-ну, Гриша, ты ври, да не заговаривайся, — миролюбиво ответил маркиз, — Ты слишком добр, чтобы так пакостить.

Обычная словесная забава Жака и Гриши была прервана вторжением человека в обличии сугроба.

— Господа, не откажите, не оставьте в беде, доставьте меня к аптечному дому. — срывающимся голосом произнес мужчина.

— Ты, чаво захворал? — спросил его извозчик.

— Боже упаси, — тем же дрожащим голосом ответил мужчина, — Звать меня Ярофеем Ильичём, я подлѣкарь Фёдора Васильевича фон Геблера.

— А далече до аптечного дома? — спросил Гриша.

— С версту не больше.

— Покажи нам путь-дорожку, мы будь покоен доставим, — сказал Гриша, — Сами плутаем впотьмах, ни домов ни чего. Мои барины, — он указал в сторону возка, куда с появлением Ярофея спрятался Жак, — Поди совсем озябли.

— Покажу, покажу, — зачастил подлѣкарь.

— Тогда влазь подле меня, будешь указывать куда править.

— А сани мои?

— Чаво енто у тебя там?

— Всякие коренья для припарок лѣкаря нашего.

— Привяжи к возку позади. Идём медленно, опрокинуться не должны.

Ярофей Ильич поспешил исполнять и в мгновение уже сидел подле извозчика, и указывал направление.

Поводья щёлкнули, возок тронулся.

***

Укутанный по глаза в шарф мужик, представившийся Ярофеем, взял фонарь на вытянутую руку, и четко указывал направление. Гриша скомандовал тройке и возок устремился, рассекая пургу. Мужик указывал повороты, завьюженные снежные холмы, деревья, что неожиданно вырастали из снежной пелены.

Подгоняемые окриками извозчика и точной навигацией Ярофея, возок молодого графа Белодухова, канцлера службы по особым делам, мчался к городу Барнаулу.

— Кем приходишься то? — в простой манере спросил извозчик.

— Подлѣкарь и приказчик в горной аптеке, — ответствовал мужик.

— Что за аптека? — заинтересованно продолжил расспрашивать Гриша, — Мои барины смогут укрыться от ненастья и получить теплые постели? — спросил Гриша, натягивая поводья правой рукой.

Ярофей внимательно скользнул взглядом на завёрнутого в овечьи меха богатырского вида извозчика, на его нелепо торчащую над шубой, растрёпанную бороду. Мужик приподнял бровь и молвил:

— Фёдор Васильевич Геблер, наш окружной лѣкарь и аптекарь. Не откажет в крове и не оставит в беде.

— Геблер? — переспросил извозчик, — из евреев что-ли?!

— Почему? — смутился Ярофей, — Фридрих фон Геблер прибыл к нам в губернию лечить людей при серебряном заводе и до того ему приглянулся край, что остался тут. Фёдор Васильевич имеет право на благородное наследие, усадьбу, где принимает хворых и сам разрабатывает и настои.

— И черниковку могёт?

Маркиз де Санкас прильнул ухом к окну, выходящему на козлы извозчика и внимательно слушал разговор, после повернулся к Андрею и проговорил:

— Гриша, то неплохо проводит сбор информации.

Белодухов не ответил лишь и показал, что тоже подслушает.

— Фёдор Васильевич всё может, — задорно произнёс Ярофей, — А я ему помогаю. Хоть и не доучился Петербургской медицине, высокопревосходительство взял меня к себе и продолжил обучение. Смотри, смотри! — вскрикнул Ярофей.

Гриша двумя руками натянул поводья, тройка постаралась затормозить, но возок по инерции продолжил движение, заталкивая недовольно ржавших лошадей по шею в сугроб.

Дверь экипажа распахнулась и послышался голос вылезающего Маркиза:

— Мон дьё, Гриша! Да кто же так правит то?! Разве не видишь куда ехать? Тебе уже сам господь провожатого выдал, а ты что?! Ты нас решил со свету сжить? Честно слово, Андрей Петрович, клянусь Гриша это приставленный, ко мне бес мучитель. Иначе как объяснить, что он везде умудряется мне насолить, да набедокурить.

Гриша соскочил с козлов по пояс в снег и стал прокладывать путь к лошадям.

— Ваше высокопревосходительство, я же извозом занимаюсь для своей отрады, да вас с Андреем Петровичем побаловать, а так-то у меня свои бани на Неглинной.

— Ах, оставь Гриша, — проговорил показавшийся Белодухов, — Тебе вместе с вольной фамилию Овражкин подарили, а не Сандунов.

— Андрей Петрович, миленький, — проговорил Гриша, — А я и не сказал, что Сандуны мои. На той же улице есть маленькая банька, куда вас с маркизом Жаком де Санкасом сердечно приглашаю.

Озябшего Андрея била дрожь, а от разговоров о жаркой бане ему сталось ещё холоднее.

— Григорий Фомич, прекращай травить душу, давай скорее выкарабкиваться.

Граф и маркиз коротко поздоровались с Ярофеем, который их уверил, что в горной аптеке их примут как дорогих гостей, дадут кров и отпотчуют согревающими настоями.

Белодухов и де Санкас ответили согласной благодарностью.

Гриша отвёл коней в сторону, посмотрел на возок и молвил:

— Ваше высокопревосходительство, поможете мне повертать повозку и вытолкать к дороге, чтобы мы могли снова запрячь лошадей?

— Гриша, от твоих речей мне становится ещё холоднее, чем есть, — произнёс Жак, — Куда разворачивать?

— Туды! — извозчик указал направление, упёрся в возок сзади и громко проговорил, — Начались! Ух! Ух!

Маленькая карета на лыжах подалась вперёд.

— Ух! — хор голосов слился.

Все как один толкали крытые сани к спасению.

Возок медленно продвигался вперёд, чуть ускорился и набрал ход.

Нога Ярофея заскользила, он неловко старался вернуть устойчивость, оттолкнулся сильнее и плашмя упал навзничь. Из-под его одежд выскочил медный медальон с красным рисунком. Не хитрое изображение вертикальной прямой в нижней часть раздваивалось, лучи уходили в стороны от прямой.

Ярофей Ильич поспешно спрятал медальон обратно.

Жак искоса глянул на Андрея, по выражению лица которого убедился, что граф не упустил деталь из виду.

Гриша закончил снаряжения, и процессия рванула к теплу.