Ла Йорона

Ла Йорона

Убить меня хочешь давно ты, Йорона,
Своих сыновей отомстить.
Да будет на месть твоя воля, Йорона,
Меня чтоб за них утопить!..
Мексиканская народная песня

1

Несмотря на витиеватое название, город Сьюдад-Реал-де-Санта-Каталина-де-Провиденсия-де-Веракрус оказался обыкновенным захолустьем.

Пара лошадей тянула деревянный дилижанс мимо покосившихся домишек, грязных переулков между ними, по застоявшимся лужам и грязи городских дорог.

Мерседес никогда раньше не бывала в поселениях мексиканских индейцев, а потому удивлялась всему. Прошло три века с того момента, как испанцы уничтожили империю ацтеков, и вот, к чему всё пришло.

Кто-то наблюдал за прохожими, развалившись на скамейке, кто-то спорил о чём-то за игрой в карты. Мальчишки шумной ватагой бегали друг за другом — то ли то была игра, то ли попытка подраться. Босоногие женщины энергично стирали тряпьё прямо на улице.

— Весьма занятно. Я просмотрел все карты, которые взял в дорогу, но ни на одной из них нет и намёка на это место! — возмутился мистер Джонсон.

— Подумать только, совладелец крупнейшего в Британском Гондурасе банка не в силах разобраться в карте мексиканской глубинки, — съязвила Мерседес.

— Миссис Джонсон, прошу, припоминайте мои достижения чаще, это поднимает мне настроение.

— Предпочту всё же остаться сеньорой.

— Столь юна и столь упряма… ваш отец предупреждал меня о вашем характере, но я и подумать не мог, что вы окажетесь настолько твердолобой в свои годы.

— Я младше вас на два года, а не в два раза.

— А судя по вашему поведению, это я младше вас на полвека. Быть может, прикажете обращаться к вам полным именем, сеньора Мария де лас Мерседес Исабель Сантахель Абасто де Атоятль Джонсон?

— Завидуете, что к вам обращаются не столь пышно, мистер Уильям Джонсон?

Мужчина цокнул языком, нахмурил тонкие тёмные брови и с шумом свернул карту. Поправив золотую булавку на любимом алом шейном платке, он отчеканил:

— Отставив пререкания в сторону, хочу вас заверить, я тоже не испытываю счастья от вынужденного сосуществования с вами. Если бы не интересы наших семей, я возможно и сейчас бы оставался холостым. Пожалуйста, не изображайте мученицу, я страдаю не меньше вашего.

Стальные глаза заглядывали прямо в душу.

— Как можно говорить подобное в лицо жене?

— На вашем месте я был бы благодарен за честность. Я откровенно говорю, что очарован не вашими вьющимися густыми волосами, не большими карими глазами и не тонкой талией, а лишь серебряными рудниками вашего отца. Богатейшими на всём юге Мексики, между прочим!

— Слышал бы ваши слова отец…

— Он заинтересован во вкладах в моих банках не меньше, чем я в его серебре — высокие проценты и низкие взносы делают своё дело.

Пригладив зализанные каштановые волосы, Джонсон ехидно добавил:

— Впрочем, вы сами в этом убедитесь, уважаемая супруга, когда мы наконец-то доедем до Сан-Франсиско-де-Кампече, где подпишем договор о предоставлении его компании нового кредита. На «родственных условиях», разумеется.

Спор казался бесполезным. Мерседес отвернулась и, насупившись, продолжила смотреть в окно. Рука сама собой потянулась к ожерелью: поверх закрытого бледно-жёлтого платья по последней викторианской моде она носила нить с мелкими топазами в золоте. Это украшение из поколения в поколение передавалось в семье Мерседес по женской линии.

В своё время она получила его от матери, которая поспешила отдать его ещё при жизни. Как же её теперь не хватало. Вероятно, поэтому Мерседес всегда надевала её подарок, даже если он совершенно не сочетался с нарядом.

Увидев, что Мерседес приблизилась к окну, Джонсон попросил:

— И пожалуйста, отдайте мне своё ожерелье.

— Зачем?!

— Не нужно демонстрировать его местной полунищей публике. Стать вдовцом из-за безделушки с драгоценными камнями в мои планы не входит.

— Это не безделушка! Это украшение моим предкам подарил сам Эрнан Кортес!

— Да-да, я знаю. Для местных — это всего лишь камни и золото. Оглянитесь вокруг, разве они живут настолько богато, чтобы не обращать на них внимания?!

Мерседес невольно снова посмотрела в окно. Они проезжали мимо копавшихся в грязи подростков, которые пристально следили за экипажем.

— Уверяю, чтобы снять это ожерелье, они готовы оторвать вам голову голыми руками.

Джонсон протянул руку. Скрепя сердце Мерседес сняла украшение и положила его на ладонь.

— Не беспокойтесь. Во внутреннем кармане моего сюртука оно будет в целости и сохранности

Вдруг экипаж остановился. На вопрос о причинах кучер ответил, что их остановил руралес — так тогда называли в мексиканской провинции представителя закона. Мерседес выглянула в окно. У кареты стоял невысокий мужчина, прикрывавший нижнюю часть лица платком.

Джонсон сошёл с дилижанса и поспешил переговорить с полицейским, а вернувшись к жене, потребовал, чтобы та последовала за ним.

Недолго думая, та спрыгнула с подножки дилижанса прямо в мелкую лужицу и забрызгала грязью Джонсона. Пока тот ворчал и отирал рукава тёмно-синего бархатного сюртука, она заливалась смехом.

— Не вижу причин для веселья.

— Отчего же?

— Если вы слушали меня во время поездки… впрочем, о чём это я? Повторю для вас — на Юкатане идёт война. Индейцы майя восстали против правительства президента. Нам не повезло — недалеко отсюда слышали звуки боя, придётся искать ночлег и надеяться, что завтра всё успокоится.

— Но разве вы не хотели разделаться с этим как можно скорее?

— Я предпочту быть медлительным в жизни, чем торопливым в смерти. В моих годах…

Джонсон вдруг замер, зажмурился и пошатнулся.

— Что с вами?

— После долгой дороги заболела голова. Ухабистые мексиканские дороги плохо влияют на мой организм.

Открыв глаза, он уверенно пошёл вперёд, будто знал, где искать ночлег.

2

Постоялый двор в городе был только один. Как ни странно, во всём двухэтажном здании, вмещавшем в себя внушительный внутренний двор, незанятыми остались всего две комнаты. Удивительно, откуда столько гостей в городке, которого нет ни на одной карте?

Как гости ни торговались с хозяйкой, старушка отказалась выселять своих постояльцев. Впрочем, супруги не расстроились — оба не хотели больше выносить общества друг друга.

В предоставленной Мерседес спальне умещалось крайне мало: узкая потёртая временем кровать, перекошенный на одну сторону, а потому задвинутый в угол, платяной шкаф, ютившийся у окна стул с проломанным сидением. Зато имелся умывальник, а на стене красовался женский портрет.

Одетая в белое платье дама элегантно держала двумя пальцами бусы голубого цвета. На смуглом лице красовалось большое чёрное родимое пятно, занимавшее почти весь подбородок. Такую же отметину имела хозяйка постоялого двора — не саму ли сеньору изображал портрет?

Пока Мерседес рассматривала картину, раздался стук в дверь. На пороге стоял мальчишка. Как он объяснил, у хозяйки была традиция ужинать с новыми постояльцами, и она приглашала Мерседес с мужем к столу, а посыльного прислала за тем, чтобы тот их проводил.

В столовой горело всего несколько масляных ламп, но их свет освещал не хуже солнечного. Стены устилала плитка с причудливыми орнаментами, а деревянный пол даже казался тёплым. Хозяйка сидела во главе, Джонсон плюхнулся напротив неё, с другой стороны стола. Мерседес осторожно села по правую руку от старушки.

— Благодарю за то, что приняли моё приглашение разделить трапезу.

— А мы благодарим за гостеприимство, — улыбнулась Мерседес.

— Было бы дело в гостеприимстве! Мы заплатили за эту еду, вот и всё.

— Как вы могли убедиться, господин, деньги для меня ничего не значат.

— То, что вы отказались за сумму, большую вашей цены в три раза, предоставить мне просторную комнату, скорее глупость, чем гостеприимство.

— А вы всё мерите деньгами, господин?

Джонсон самодовольно ухмыльнулся и принялся за жаркое.

— Кажется, мы так и не познакомились. Меня зовут Розалия Нантли, добро пожаловать в мои скромные владения.

— Очень приятно, сеньора Нантли. Моё имя Мария де лас…

— Джонсон, — перебил Мерседес супруг, — она миссис Джонсон, а я мистер Джонсон. А теперь, раз все формальности соблюдены, позвольте спокойно поесть.

Мерседес смущённо улыбнулась и тоже принялась за еду. Жаркое из мяса и картофеля было невероятно вкусным — не очень острое, но вовсе не пресное. Мерседес не заметила, как съела всю порцию. Сеньора Нантли, однако, к еде не притронулась, а лишь молча наблюдала за гостями.

Поужинав, Джонсон поднялся из-за стола и молча вышел из столовой.

— Скажите… портрет, который висит в моей комнате. Он ваш?

— Да. Я была так молода и прекрасна. А ещё были живы мои прекрасные дети…

— Соболезную.

Помолчав, Мерседес решила извиниться:

— Простите моего мужа, он…

— Не оправдывайте его невежества, госпожа. Таких, как он, всегда настигает расплата за слова и действия.

— Скорее бы…

Хозяйка кивнула и перешла на шёпот.

— Я должна вас предупредить. В любой момент вооружённые люди могут прийти сюда и начать свою битву на наших улицах.

— Какой ужас! Я думала, стреляют в джунглях.

— Пожалуйста, сейчас поднимитесь к себе, заприте дверь на ключ, закройте ставни на окне, погасите свет и ложитесь спать. Ни в коем случае не выходите на улицу, что бы ни случилось! Я не переживу, если кто-то из моих постояльцев погибнет.

— Не слишком ли много предосторожностей из-за далёких выстрелов?

— По ночам в городе орудуют повстанцы. Если к вам в комнату придёт за помощью раненый, ничего дурного не случится. А если вдруг ворвутся дезертиры, которым нечего терять? Подумайте о себе!

Мерседес встрепенулась, по коже пробежали мурашки.

— Когда можно будет выйти из комнаты?

— Утром я приду и постучу в дверь три раза, затем выжду немного и постучу ещё трижды. Тогда сможете без опаски открыть дверь. Иначе ни в коем случае даже не подходите к ней. Вы запомнили?

Сглотнув, Мерседес энергично закивала:

— Три, потом ещё три. Спасибо!

Хозяйка широко улыбнулась и спокойно предложила:

— Не заварить ли нам чай? Попробуйте мой матэ — я сама собираю для него травы!

3

Остаток дня Мерседес пыталась читать взятые в дорогу книги, но ничего не выходило. Казалось, за окном рыскали мятежные индейцы майя, готовые в любой момент ворваться в защищённую только замками комнату.

Как только стемнело, Мерседес отложила книгу — зажигать ни лампу, ни свечу не рискнула. Провернув в замке ключ, она плотно закрыла ставни и забралась под одеяло с головой.

Мерседес даже пыталась как можно реже дышать. Прошло несколько часов, не меньше, а заснуть так и не удалось. Послышался шум дождя, загремел гром. Мерседес подпрыгивала после каждого раската, тряслась от страха и вспоминала всех святых, о каких когда-либо слышала.

Раздался стук в дверь, а следом вой, какого Мерседес никогда в своей жизни не слышала — он был гораздо страшнее воя любого известного ей зверя. Нечто рвалось в её комнату, билось о дверь, падало на пол и продолжало ломиться.

Мерседес сползла с кровати и улеглась на полу около шкафа. Достав из-под ночной сорочки крест, она бормотала что-то несвязное, что сама считала молитвой.

Существо за дверью не утихало. Оно бушевало с каждым разом всё сильнее, всё отчаянней билось в запертую на три замка дверь. В какой-то момент Мерседес будто бы разобрала в его крике слово «Помоги», но это лишь придало ужаса.

Вдруг из-под двери просочился туман. Лёгкая дымка поползла по полу и окутала собой трясшуюся от страха Мерседес. Следом послышался женский голос. Он то мягко еле слышно пел, то кричал, то шептал, то стонал, то недовольно цедил, то выл ещё громче того, что ломилось к Мерседес:

— E nopiluan, tikauatinkeh semiak!

Голос повторил эту фразу столько раз, что она отпечаталась в памяти Мерседес дословно.

Вдруг голос замолчал, а затем обронил:

— E nopiluan, kampa uikilia nimitskui?

Нечто за дверью успокоилось и, продолжая хрипеть и стонать, ушло.

Мерседес медленно поднялась, держась за стенку шкафа, схватила стул и приставила его к двери. Проходя мимо умывальника, она невольно посмотрелась в зеркало: кожа побледнела, волосы растрепались, под глазами проявились странные тёмные пятна, губы слились цветом с бледной кожей.

4

Она уснула к утру.

Раздался стук. Мерседес вскочила с кровати и в страхе замерла — стул стоял на своём месте у окна.

— Сеньора Джонсон, это я! Откройте, пожалуйста! С вами всё в порядке? — раздался голос хозяйки.

Мерседес быстро повернула все ключи. На пороге стояла сеньора Нантли, всё такая же румяная и улыбчивая, но явно взволнованная.

— Простите, что пришлось колотить в дверь со всей силы. Я несколько раз подавала наш условный знак, но вы не открывали. Всё хорошо?

— Да… хорошо… сколько сейчас времени?

— Три часа пополудни.

Мерседес ошарашено раскрыла глаза.

— Скорее одевайтесь и спускайтесь! Скоро будем обедать.

Когда хозяйка ушла, Мерседес вернулась в комнату и осмотрела стоявший у окна стул. Мерседес ринулась к зеркалу — никаких признаков прошедшей ночи. Щёки привычно налились румянцем, волосы были заплетены в аккуратную косу, голову покрывал чепчик, а пятна под глазами сошли без следа. Чертовщина и только!

Опасливо Мерседес принялась за утренний туалет. Самостоятельно вернувшийся на место стул, разумеется, тревожил, но в итоге Мерседес решила, что прошедшая ночь ей попросту приснилась от переутомления в дороге.

Одевшись, она спустилась в столовую и села на углу, рядом с супругом. Удивительно, но на обед в полностью заселённом постоялом дворе никто не пришёл — за столом сидел лишь супруг Мерседес, за которым ухаживала сеньора Нантли.

Вероятно, у Джонсона тоже была тяжёлая ночь. Он горбился над столом, медленно моргал и широко зевал. Более того, этим утром он не зализал волосы и даже не воспользовался парфюмерией, которую всегда возил с собой. Это точно был Джонсон?

Стоило хозяйке поставить перед ним тарелку с ароматной яичницей на политой острым соусом тортилье, как он и вовсе задремал. Мерседес потрясла его за плечо.

— Всё в порядке? Вы плохо спали?

— В наблюдательности вам нет равных, миссис Джонсон, — прохрипел он в ответ, будто сорвал голос, и взял в руки приборы.

Ладони его были обмотаны каким-то тряпьём.

— Что случилось? — схватила его за руку Мерседес.

Её муж вырвал руку и, морщась, поправил повязку.

— Мне не посчастливилось упасть с узкой кровати, только и всего. Больше не смейте бестактно хватать меня. И не делайте вид, что вам не наплевать на меня и мои увечья.

— Но я ведь ваша жена…

— Жена, которую мне навязал мой отец, равно как и я — муж, которого вам навязал ваш отец. Не будем разыгрывать любовь, прошу.

— Я лишь пытаюсь помочь. Позвольте осмотреть вашу руку, всё-таки мой брат работает врачом.

— И как с этим связаны вы?

— Скажем так, он кое-чему меня научил.

—Раз хотите помочь, сходите в город и разузнайте новости. Если бои стихли, поедем дальше, если нет — найдём другой путь. Богом клянусь, я здесь не вынесу ни дня.

Мерседес осторожно спросила:

— Вам тоже страшно?

Джонсон замер, покосился на неё и громко рассмеялся:

— Мне скучно, уныло, неуютно и неприятно, но не страшно. Чего можно бояться в этой глуши?

— Но как же те крики и вой ночью? Разве к вам в комнату никто не ломился?

Джонсон выгнул бровь.

— Вероятно, местный воздух и полнолуние сделали своё дело. Вам приснился кошмар. Впрочем, я бы тоже предпочёл увидеть кошмар, нежели получить настоящее увечье, — потряс он замотанными руками.

Мерседес облегчённо выдохнула — всё-таки сон.

Джонсон отрезал кусочек яичницы, но скривился, едва надавил на вилку. В гневе он швырнул прибор на стол и подорвался с места, но Мерседес остановила его за руку.

— Пожалуйста, позвольте осмотреть ваши руки.

Фыркнув, Джонсон закатил глаза и сел обратно. Расстегнув манжеты рубашки, он подставил супруге ладони.

Мерседес аккуратно развернула повязки. Как оказалось, тёмная ткань была такой из-за крови. Джонсон в разбил в кровь рёбра ладоней.

— Какой ужас! Как можно было так упасть?!

Джонсон спешно намотал повязки.

— Ничего ужасного. Я уже обработал карболовой кислотой, всё скоро заживёт. Лучше действительно сходите и узнайте новости, а не играйте в сестру милосердия. Я пока прилягу отдохнуть.

5

Разговор за завтраком несколько успокоил Мерседес. В конце концов, ей действительно мог присниться дурной сон: стул ведь не сам вернулся на место, дверь выглядела совершенно целой, да и коса сама собой заплестись не могла-. Доев обе порции — аппетит разыгрался волчий — Мерседес действительно решила пообщаться с местным населением.

Где стоит искать новостей? Конечно на рынке! В Сьюдаде рынка не нашлось, но и торговых рядов вполне хватало для привлечения горожан и сплетников.

К удивлению Мерседес, никто из посетителей торга ни слова из её речи не понимал, а кто-то даже смотрел сквозь неё — возможно, недолюбливал приезжих? В поисках хоть кого-то, кто мог связать на испанском пару слов, Мерседес решила обойти весь городок.

На соседних с импровизированным рынком улицах не было ни души, но стоило Мерседес сделать несколько шагов, как люди выходили из домов, высовывались из окон, появлялись из переулков и подворотен.

Заметив это, Мерседес попробовала сбросить туфли и пробежать через квартал. Так было везде — улица совершенно точно пустовала, и вдруг на ней начинала кипеть жизнь.

Засмотревшись, она случайно налетела на монахиню, сбив ту с ног.

— Простите, Бога ради, мне нужно быть внимательней.

— Всё в порядке, дитя, я не ушиблась.

Мерседес тут же протянула женщине руку. Душа ликовала — наконец-то кто-то, кого можно расспросить.

— Куда ты так спешишь?

— Никуда, просто… — девушка запнулась, не решившись рассказывать о своих наблюдениях, — решила успеть рассмотреть весь город, раз подвернулся случай здесь побывать.

— Это хорошо! Страсть к познанию присуща всем людям.

Отряхнув пыль, монашка подняла голову. У неё на подбородке тоже красовалось большое родимое пятно чёрного цвета. Родственница хозяйки постоялого двора?

Мерседес неловко улыбнулась и, понизив голос, спросила:

— Сестра, вы не знаете, идут ли у города бои? Вчера мы не смогли проехать из-за них, сегодня ничего не изменилось?

— Ох, ничего не изменится ещё долгие годы, а возможно и века. Эту войну начали не сегодня и не вчера, и закончат тоже не завтра. Как знать, сколько лун сменится…

— О чём вы?

— Скажи, дитя, что чувствуешь ты здесь, где всё началось?

— Что началось?

— Война, которую никто не объявил, но которая забрала невинных детей.

Мерседес попятилась, но монахиня вдруг широко улыбнулась:

— Тебе никогда не рассказывали историю Йороны?

— Никогда не слышала.

— О, бедная мать! Когда-то она воспитывала двух чудесных мальчиков, готовила их к службе богам своего народа, но из-за океана пришли завоеватели и утопили её детишек. Великий бог дождя Тлалок создал для неё украшение из слёз её сыновей. Это было дивное ожерелье из мелких топазов. Два из них, крупней остальных, и были слезами мальчишек. Когда она надевала подарок божества, могла говорить со своими мальчиками, видеть их. Но снова пришли чужаки и отняли. С тех пор та мстит всякому, кто приходит в её владения, подобно тем убийцам.

— Но… разве вы в это верите? Вы ведь монахиня…

— Йорона не причиняет вреда благочестивым, она не карает тех, в ком течёт местная кровь, но чужак, попавший в её сети, обречён!

— Это странно, разве монахини не должны…

Мерседес заметила, как странно склонила на бок голову собеседница, как заглянула ей прямо в глаза. Стало не по себе.

— Спасибо за рассказ. Мне пора идти.

— Разумеется, не смею тебя задерживать! — всплеснула руками монахиня и перекрестила Мерседес… левой рукой.

Вдруг та поняла, что не видела нигде в городе не только монастыря, но даже церквушки или хотя бы часовни.

— Простите… а в каком монастыре вы служите?

— Ступай назад дитя, сегодня закончится одна глава этой истории и начнётся другая.

Просить дважды не пришлось. Мерседес шла по городу и чувствовала, как абсолютно все прохожие смотрели на неё. Замерев, они следили за ней и продолжили буравить спину.

Наконец-то она добралась до постоялого двора, но… вместо уютного оштукатуренного здания увидела ветхий дом, что грозился вот-вот рассыпаться в прах. Мерседес обернулась — вместо населённого людьми города вокруг были безлюдные руины, поросшие сорняками и мхом. Небо заволокли чёрные тучи, установилась гробовая тишина.

Со второго этажа постоялого двора послышался человеческий вопль, звуки ударов о что-то деревянное. Мерседес с опаской поднялась по шаткой гнилой деревянной лестнице и пошла на звук. У двери своей комнаты она увидела Джонсона.

Стоя на коленях в одном исподнем, он стучался здоровой рукой в дверь, а повреждённой держался за притолоку. Набравшись смелости, Мерседес осторожно подошла сзади и коснулась его плеча.

Уильям остановился и повернулся к жене. Растрёпанный, помятый и заспанный, он смотрел на неё налитыми кровью глазами, в которых читалось отчаяние. От привычного высокомерия не осталось и следа. Он ухватился руками за платье Мерседес и принялся повторять:

— Помоги мне. Мне страшно.

— Что происходит? Вы в порядке?

Уильям не прекращал:

— Помоги…

Мерседес присела рядом и обняла мужа. Тот положил ладони на её спину — сквозь ткань кожу обжог холод. Уильяма знобило, он прижимался всё сильнее к Мерседес и всё тише просил о помощи.

Мерседес помогла мужу подняться, закинула его руку себе на плечи и повела к его комнате. Усадив Уильяма на кровати, Мерседес попыталась одеть его хоть во что-нибудь. Не имея представления о мужской одежде, первым делом она нацепила поверх ночной рубашки сюртук.

Не успела Мерседес застегнуть последнюю пуговицу, как вдруг Уильям схватил её за руку:

— Ты слышишь это?

Вокруг стояла полная тишина — не шумел даже ветер.

— Что я должна слышать?

Он сжал пальцы сильнее.

— Она снова зовёт меня.

— Кто?

— Она.

Оттолкнув жену, Уильям схватился руками за голову и принялся раскачиваться из стороны в сторону.

— Я не пойду! Не пойду, слышишь, ведьма?!

Мерседес попыталась обнять его, погладила по волосам. Уильям снова со всей силы прижался к жене, уткнулся лицом в её шею и всё время повторял:

— Спрячь меня от неё. Умоляю. Ты единственная, кто рядом…

— Всё хорошо…

Нет, всё не было хорошо. Вокруг творилась чертовщина: захолустный городок в одночасье превратился в руины, среди дня наступила ночь, где-то наверняка бродило чудовище, ломившееся в дверь прошлой ночью, с Уильямом происходило что-то странное.

— Хорошо только то, что ты есть…

По шее пробежала капля, затем ещё одна. Мерседес отняла от себя голову мужа и посмотрела ему в лицо — он плакал. Высокомерный гордец Уильям Джонсон, вместе с отцом правивший всеми финансами Британского Гондураса, больше походил на перепуганного ребёнка.

Мерседес поцеловала его в лоб. Уильям улыбнулся, но вдруг поморщился, снова схватился за голову и поднялся с кровати.

— Горе мне… Йо… — из последних сил сопротивлялся Уильям.

Согнувшись пополам, он резко выпрямился, запел и вышел из комнаты. Мерседес поспешила следом. Раскачиваясь из стороны в сторону, Уильям спустился по лестнице и побрёл дальше по городу, продолжая распевать:

Ты вышла из храма однажды, Йорона,

И мимо меня проплыла.

Красивый наряд ты носила, Йорона,

Невинным ягнёнком была!

О, как тогда было больно, Йорона,

От грусти моей и тоски,

Любил лишь тебя всей душою Йорона,

Что сердце рвало на куски!

Горе мне Йорона, Йорона,

Йорона в небесной парче,

А коль заберёшь мою жизнь ты, Йорона,

Останусь с тобою в свече.

Из чаши фонтана напейся, Йорона,

Рождает цветы тот эфир,

А если вдруг спросят: «Поёт кто, Йорона?» —

Ответь, что поёт дезертир.

На вершину сосны я залезу Йорона,

Чтоб только увидеть тебя.

Сосна окажется нежной, Йорона, —

Заплачет, со мною скорбя!

Горе мне, Йорона, Йорона,

Йорона, к реке отведи.

Покрой мои плечи вуалью, Йорона,

От смерти в морозе спаси!

Не слышит никто моей скорби, Йорона,

Не верит — она лишь острей.

Но есть мертвецы, что безмолвны, Йорона,

А их скорбь ещё ведь сильней!

Убить меня хочешь давно ты, Йорона,

Своих сыновей отомстить.

Да будет на месть твоя воля, Йорона,

Меня чтоб за них утопить!

Горе мне, Йорона, Йорона,

Йорона со тьмою в глазах.

Я этим куплетом прощаюсь, Йорона,

Пред тем, чтоб исчезнуть в волнах!

Я этим куплетом прощаюсь, Йорона,

Пред тем, чтоб исчезнуть в волнах!

Он сопротивлялся, пытался остановиться, некоторые строки цедил сквозь зубы, но противостоять не мог. Мерседес шла рядом и держала его за руку.

Из-за руин повсюду выглядывали белые силуэты. Безликие призраки заполонили улицы, на которых только что кипела жизнь. Они не приближались к гостям, не издавали никаких звуков, но пристально следили.

Зов увлёк Уильяма за черту городка. Вместе с женой он вышел к полю и пошёл босыми ногами по песку и колючей редкой траве.

Мерседес постоянно спрашивала, слышал ли он её, аккуратно похлопывала его по плечу. Уильям не отзывался.

— Подайте хоть какой-то знак! Хоть мою руку сожмите, если слышите!

Пальцы дёрнулись. Ни сжать, ни хотя бы обхватить ладонь Уильям не смог, но и этого было достаточно, чтобы воодушевить Мерседес.

— Повторите! Пожалуйста, повторите!

И тот повторил.

Он успел спеть хвалу Йороне семь раз, прежде чем зов привёл их к берегу речушки. На берегу спиной к ним стояла женщина в белом платье. По мокрым чёрным волосам непрерывно бежали струйки воды, с кончиков длинных ногтей капала алая кровь.

— E nopiluan! E nopiluan?— воскликнула незнакомка, стоило Уильяму закончить петь.

Он тут же упал на колени и склонил голову. Женщина развернулась. Мерседес узнала огромное чёрное пятно на мертвецки бледном лице.

— Ты ведь не хозяйка гостиницы… и не монашка… кто ты?!

— Я та, в чью честь убийца поёт перед смертью славную песню, — ответила Йорона.

— Но он вовсе не убийца!

— Если так, то почему ты сразу поняла, что я говорю о твоём муже?

Абсолютно белые глаза Йороны сверкнули металлическим блеском. Пальцы Уильяма сжали ладонь Мерседес.

— Помоги… мне…

— Я не желаю тебе зла. Отойди в сторону и позволь мне закончить.

Йорона шагнула назад, затем ещё раз, и ещё. Вместо того, чтобы войти в реку, она осталась стоять на воде, выставила вперёд руку и поманила к себе Уильяма. Тот поднялся с колен.

— Он не сделал ничего плохого!

— Он, его предки, другие люди из-за океана — есть ли разница? Он ответит за всю боль, причинённую мне.

— Я понимаю, тебе больно, ты потеряла детей, но зачем причинять боль другим?

— Твоё милосердие заслуживает похвалы, но этот человек его не заслуживает. Люди его племени забрали жизни у моих сыновей, теперь мой черёд забрать его.

— Но он ведь не виноват!

— Не ты ли желала, чтобы скорее наступил его час расплаты? Не ты ли мило беседовала со мной за чаем? Зло остаётся злом, за него нужно платить. Как родители в ответе за своих детей, так и дети — за родителей. Я верна этому уже сотни лет.

— Но разве ты не получила своё? Ты уже забрала больше жизней, чем потеряла!

— И заберу ещё больше! Каждый негодяй из-за океана, который вторгнется в границы моего владения, заплатит высокую цену.

Она снова поманила пальцем Уильяма, тот сделал шаг навстречу Йороне, но Мерседес потянула его за руку и повалила на землю. Лицо Йороны исказила гримаса гнева.

— Глупая девчонка! Я не прошу, я приказываю тебе отойти, иначе отправишься вместе с ним на дно, как и всякий чужак из-за океана!

Мерседес вдруг осенило. Мгновение посомневавшись, она решила рискнуть.

— Ты не сможешь навредить мне.

Йорона расхохоталась.

— Что ж, видят боги, я этого не хотела…

Она развела руки в стороны, закрыла глаза и нахмурилась. Вода в реке взволновалась, появились волны и водовороты. Послышался шёпот, сорвавшийся вскоре на крик. Десятки голосов ревели на непонятном языке, явно пытались командовать. Они напугали, но навредить не смогли.

Открыв глаза, Йорона пришла в ярость:

— Как?! Ты должна была подчиниться! Как?!

— В моих жилах течёт кровь ацтеков. Фамилия Атоятль у меня именно от предков-индейцев.

— Ты лжёшь! Твоя родня тоже причастна к моим страданиям! Мои мальчики! Мои бедные мальчики! У меня не осталось ничего, даже их слёз!

— А ещё, кажется, у меня есть кое-что интересное…

Мерседес расстегнула сюртук Уильяма и вытащила из внутреннего кармана ожерелье. Протянув его Йороне, Мерседес победоносно произнесла:

— Видишь, вот…

— Откуда это у тебя?! — перебила её Йорона и сделала несколько шагов навстречу.

Мерседес перехватила украшение второй рукой.

— Не приближайся, иначе я его разорву.

Лицо Йороны перекосил гнев, но она подчинилась.

— Это фамильная реликвия моей семьи. Но ты, кажется, знакома с ним лучше.

— Это… слёзы моих детей. Когда два пришельца из-за океана утопили моих мальчиков, великий Тлалок, бог воды, забрал их в своё царство. Чтобы утешить меня, он создал это ожерелье, которое сделал из их предсмертных слёз, превратившихся в драгоценные топазы. Оно принадлежит мне.

Йорона снова подалась в сторону Мерседес, та сильнее сжала руки.

— Я хочу предложить тебе сделку.

— Как ты смеешь?!

— Иначе я разорву твоё ожерелье.

— Чего ты хочешь? — процедила Йорона.

— Ты отведёшь нас к границе своих владений и позволишь уйти. Взамен я отдам тебе твоё ожерелье.

— Ничего не выйдет. Месть…

Договорить Йорона не успела. Мерседес растянула украшение так, будто вот-вот разорвёт нить.

Плакальщице пришлось уступить. Она повела их через поле. Мерседес держала ожерелье так, чтобы в любой момент суметь разорвать его одним движением, да и сама шла подальше от Йороны.

Спустя час ходьбы они подошли к границе — небо здесь разделялось на дневное и ночное, дальше Йорона была не властна. Пропустив вперёд Уильяма, Мерседес с опаской переступила границу.

— Пойдёте дальше и выйдете к деревеньке, где сможете переночевать. Теперь твоя очередь держать слово. Верни мне слёзы моих сыновей.

Мерседес посмотрела на бусы, вспомнила, как радостно их преподнесла ей мать, как она радовалась, когда видела свою дочь с этим украшением, как улыбалась незадолго до смерти, когда к её постели Мерседес пришла в них.

Сжав руку и поцеловав подарок мамы в последний раз, Мерседес бросила ожерелье через границу.

6

Миссис Джонсон заканчивала туалет. Третья годовщина свадьбы должна была стать первой настоящей. Супруг не поскупился на угощения, пригласил множество гостей и обещал сделать первый искренний подарок своей жене.

Пока Мерседес пудрилась за туалетным столиком, он подошёл сзади и надел ей на шею золотое ожерелье с множеством мелких топазов.

— Пусть это не работа ацтекских ювелиров, но всё же…

— Зачем? Это ведь очень дорого!

— Поверьте, любовь моя, не дороже, чем моя жизнь, спасённая вами.

Он поцеловал её и протянул руку — чета Джонсон отправилась встречать гостей.

…Любил лишь тебя всей душою Йорона,

Что сердце рвало на куски!

Мексиканск