Лабиринт. Эпоха разломов 3.

Каменное чрево пещеры гудело, как гигантский кузнечный горн. Не топот — это слово было слишком жалким для того, что происходило. Ритмичный, всесокрушающий гул заставлял дрожать древние своды, и с сухим шорохом сыпалась вниз каменная крошка. Воздух был густым и тяжёлым, им невозможно было надышаться. Он вобрал в себя сырость мокрого камня, едкую гарь от магии, пыль веков и звериное зловоние исполинов.

Два огра. Не просто большие твари, а воплощение самой идеи грубой силы. Их шестиметровые громады едва не упирались макушками в потолок, а ширины плеч хватило бы, чтобы перекрыть весь проход. Бурая кожа с мозолистыми наростами казалась прочнее дубовой коры, а в полумраке светились две пары жёлтых глаз — тупых, лишённых разума, словно гнилые светляки в болотной жиже. В их руках дрожали дубины, толще корней векового дуба. Каждый взмах поднимал вихрь спертого воздуха и сыпал с потолка новый дождь щебня.

Казалось, сама пещера, стиснувшая нас в каменных объятьях, готова рухнуть.

— Киря! Ещё! — донёсся сдавленный крик.

Я видел, как Киря, весь мокрый от напряжения, швырнул вперёд сгусток пламени. Огонь облизнул шкуру ближайшего огра, оставил чёрные, дымящиеся полосы. Тот лишь рявкнул и сделал шаг. Они не останавливались. Даже не замедлялись. Дыхание Кири стало прерывистым, силы уходили, будто вода в песок.

Ольга стояла впереди, принимая на себя главный удар. Её руки были подняты, а перед ней висел в воздухе массивный щит из сияющего металла. Первый удар дубины вдавил её на колено, щит завыл пронзительно, металл жалобно прогнулся. Второй удар — и пол под её ногами треснул. Лицо Ольги перекосило от усилия, по вискам тек пот, руки дрожали, едва удерживая невыносимую тяжесть.

Сбоку Анастасия перебирала пальцами пустоту, сплетая невидимые нити энергии. Вокруг её рук вспыхивали и гасли холодные, синие разряды. Она метнула их в глаза огра, но чары рассыпались о толстую кожу, как морская пена о скалу. Анастасия побледнела, губы её беззвучно шевелились. Я понимал — её силы здесь ничтожны.

А я… Я стоял, сжимая меч так, что костяк рукояти впивался в ладонь до боли. Взгляд метался между исполинами, я искал слабину, брешь, хоть что-то. Но видел лишь глыбы мышц, костяные пластины на спинах, дубины, способные размазать человека по камню. Мой клинок казался жалкой спицей. Игрушкой. Прямой удар — это смерть. Бессмысленная и бесполезная.

Огры теснили нас. Неумолимо. Ещё шаг — и щит Ольги треснет. Ещё взмах — и огонь Кири угаснет. Потолок содрогнулся, и с грохотом рухнула целая гряда камней. Они били в щит, по моему шлему, звенели, угрожая обрушить всё. За спиной — стена. Ловушка захлопывалась.

И в этот миг, среди гула, вони и надвигающейся гибели, во мне что-то шевельнулось. Не отчаяние — его горький привкус я уже знал. Не ярость — она кипела, но не давала выхода. Это было иное. Глубоко внутри, под грудой страха и злости, я ощутил тихий, но настойчивый зов. Тёплый импульс, исходящий не извне, а из самых глубин моего существа. Я не понимал, что это. Но чувствовал: это был ответ. Единственный ответ на всё. И он требовал только одного — выпустить его на волю.

Всё гудело. Гудели своды, гудела голова, гудели мышцы от напряжения. Мы отступали — медленно, шаг за шагом, но неотвратимо, как прилив. И вот один из этих уродов, тот, что левее, с разбитым рогом, вдруг замахнулся иначе. Он вложил в удар всю свою тупую, звериную ярость. Бил не по нам. Бил в пол.

Мир взорвался.

Грохот заложил уши, пол вздыбился, и меня швырнуло назад, как щепку. Спина врезалась в каменную стену, воздух вырвался из лёгких одним болезненным хрипом. Перед глазами заплясали чёрные пятна. Рядом со щекой со свистом ударился булыжник, мелкая крошка распорола кожу. Руку свело судорогой, меч едва не выпал.

И в этой пыли, в этом гуле, сквозь боль и звон в ушах пришла одна мысль — кристально ясная, как приговор:

«Всё. Конец. Мы их не вытянем. Сейчас нас просто раздавят. Как тараканов».

Я поднял голову. Ольга стояла на обоих коленях, её сияющий щит трещал и гнулся, издавая предсмертный стон. Киря согнулся, кашлял, и из его рук сыпались жалкие искры вместо кнутов огня. Настя… Настя плакала, её пальцы скользили в пустоте, не в силах собрать даже крупицу энергии.

Всё рушилось. Всё, за что мы держались. Всё, во что мы верили.

И тогда во мне что-то надломилось. Не порвалось — лопнуло. С треском, слышным только мне, будто в черепе сломалось древнее колесо. Не стало страха. Не стало тактики. Не стало грызущей неуверенности. Осталась только ярость. Бешеная, всесжигающая.

«Да пошло оно всё к чёрту! Если уж погибать — то не ползая на коленях. С криком!»

Я психанул. По-настоящему. Впервые в жизни перестал себя сдерживать.

И оно пришло. Сначала — короткий, рваный вдох, будто я всю жизнь задыхался и только сейчас смог вдохнуть полной грудью. Потом — волна жара. Адского, расплавленного жара изнутри.

Мышцы загорелись. Каждое сухожилие натянулось до предела, рвалось и тут же срасталось заново, становясь крепче стали. По жилам хлынуло нечто тяжелое, густое — словно расплавленный металл. Сердце заколотилось в висках, заглушая гул пещеры, а в ушах поднялся звон такой силы, что я ждал: вот-вот и череп треснет. Боль. Дикая, разрывающая.

Но вместе с болью пришла ясность.

Мир заострился. Я видел каждую пору на коже огра, каждую сколоченную щепку на его дубине. Я слышал его сопящее дыхание, чувствовал вихри воздуха от движений. Слышал собственный пульс — ровный, мощный, как барабан войны. Время споткнулось, движения чудовищ стали вязкими.

Страх испарился. Его выжгла внутренняя плазма. Теперь во мне было лишь безумное, пьянящее возбуждение. Я чувствовал себя зверем, которого только что спустили с цепи. И мысль била в такт сердцу:

«Хва-тит!»

Я шагнул вперёд. Камень под сапогом треснул с громким щелчком.

Рука с мечом стала тяжелой, словно чугунной. Но это была не слабость — сила. Я был оружием. Клинок — лишь продолжение моей воли. Лезвие загудело, запело высоким звоном, и по его стали пополз синий, едва заметный узор.

Огры всё ещё давили. Но теперь я не отступал. Я впился в них взглядом — и, клянусь, тот, что с разбитым рогом, замер. В его жёлтых глазах мелькнуло животное удивление.

Я заметил, как Ольга подняла на меня бледное, изумлённое лицо. Киря перестал кашлять, глядя широко раскрытыми глазами. Воздух сгустился. Пещера затаила дыхание.

И тогда я обрубил всё. Мысли. Сомнения. Внутри не осталось ничего, кроме чистой, неукрощённой ярости.

Я вобрал в себя гул, боль, воздух — и из груди вырвался не крик. Не вопль. Это был рык. Рык зверя, сорвавшегося с цепи.

И я пошёл вперёд.

Мой рык ещё гулко отдавался в ушах, когда я рванулся с места. Не побежал — бросился. Навстречу этой громадине, этому шестиметровому ужасу. Каждый шаг отзывался в каменном полу глухим, властным стуком, и пыль поднималась за мной клубами, словно дым за несущейся колесницей.

Огр с разбитым рогом отреагировал с тупой медлительностью. Его жёлтые глаза расширились от удивления: муравей полез на слона. Он занёс дубину, эту проклятую колоду, обтянутую кожей и железом, чтобы раздавить меня, как назойливую муху.

Дерево рухнуло сверху. Не просто падало — сносило воздух, создавая давление, от которого закладывало уши. Но я уже был не там. В последний миг я рванулся вперёд и скользнул под удар. Почувствовал, как вихрь от страшного оружия прошёлся по волосам ледяным, смертоносным сквозняком. Позади камень разлетелся, превратившись в щебень и пыль. Ещё секунда — и от меня осталось бы мокрое пятно.

Но этой секунды у него не было.

Я оказался прямо перед ним, так близко, что различал запах прогорклого пота и гниющего мяса в его пасти. Не думая, на чистом инстинкте, я вцепился обеими руками в древко его же дубины.

Оно было толщиной с мою грудь, шершавое, в зазубринах и запёкшейся крови. Оно пахло смертью. На краю сознания мелькнула мысль: безумие. Но мои руки, мышцы, гудящие и рвущиеся изнутри, уже не слушались разума. Они были полны чего-то иного. Дикого. Непокорного.

Боль впилась в плечи когтями, сухожилия натянулись до предела. Но сквозь боль поднимался дикий, пьянящий восторг. Я сдержал. Я, человек, удерживал удар исполина. Кровь гремела в висках, а клинок в правой руке звенел, требуя крови.

И тогда я рванул. Не просто потянул — вырвал. Я зарычал, вложив в этот звук всю ярость, всю накопленную злость и беспомощность.

Древко затрещало, будто я вырываю с корнем вековой дуб. Огромная лапа огра напряглась, когти впились в дерево, желтые глаза округлились от непонимания. Он тянул назад, но я был сильнее. Сильнее этой тупой глыбы плоти! Мышцы горели, грозя разорваться, но подчинялись только одной команде — взять!

Я услышал возглас. Хриплый, сдавленный — это была Ольга. Её щит погас, и она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Краем взгляда я заметил, как Киря опустил руки, его губы шевелились: «…брат?..». А Настя прижала ладони к груди — на её лице застыли ужас и восторг.

Для них это было чудо. Безумие. Немыслимое.

С последним, оглушительным треском дубина сорвалась из лап огра. Я сделал шаг назад — и невероятная тяжесть оружия оказалась в моих руках. Оно дрожало от силы, но я держал его так, будто всегда сражался этой дубиной.

Огр с разбитым рогом издал протяжный, гулкий рев. Но в нём не было прежней ярости. В нём было недоумение. Удивление. Столкновение с тем, чего не должно существовать. Его сородич тоже заревел — и в его голосе пробивалась уже нота страха.

А внутри меня бушевал океан. Сила бурлила, переливаясь через край, требуя выхода, требуя продолжения. Она пела в крови и звенела в костях.

Этот бой только начинался. И теперь у них были все причины бояться меня.

Дубина была тяжела, как сама гора. Казалось, она вдавит меня в землю, сломает позвоночник одним своим весом. Но сила, рвущаяся изнутри, не позволяла упасть. Мышцы гудели, сухожилия трещали, но я держал. Я — держал!

Я размахнулся.

Первый удар пришёлся в колено ближайшему огру. В тот самый сустав, что я видел совсем недавно — огромный, словно бочонок, обтянутый кожей. Дубина вошла в него с таким звуком, что кровь застыла в жилах: сухой хруст и влажный треск, будто ломают пополам толстый корень. Сустав вывернуло, нога подогнулась, и вся эта махина рухнула набок. Земля дрожала, когда он падал, камни сыпались сверху. Его рев перешёл в вой боли.

Я не дал ему времени. Поднял дубину снова, мышцы взвыли от перегрузки, но сила внутри лишь распалялась. В груди звучала одна мысль: дожать!

Я вбил оружие сверху вниз. Удар пришёлся прямо в голову. Глухой треск, хруст, и всё вокруг окрасилось в алое. Череп раскололся, будто глиняный горшок. Осколки костей, кровь, серые ошмётки разлетелись веером. Тело дёрнулось и затихло. Первый исполин был мёртв.

Я обернулся.

Ольга стояла, бледная, её щит погас, глаза широко раскрыты. Киря выдохнул что-то, похожее на молитву, и его губы прошептали: «…брат?..». Настя прижала руки к груди, в её взгляде ужаса и восторга было поровну. Для них я был уже не человеком. Я сам себе не верил.

Но времени не было.

Второй огр заревел так, что с потолка сорвался каменный дождь. Он кинулся вперёд, дубина в его лапе описала дугу, способную снести половину зала.

Я шагнул навстречу. Внутри больше не было страха, только пламя и ритм крови. Я поднял дубину, развернул плечи и прыгнул. Воздух оглушительно взревел в ушах, пол ушёл из-под ног.

В полёте я видел только цель. Его грудь, огромную, как стена, покрытую буграми мышц и шрамами.

Удар пришёлся туда.

Раздался треск, будто ломали целый ящик сухих рёбер. Огромное тело качнулось. Огр споткнулся, его дыхание сбилось на хрип, и он рухнул на колени. Я ударил снова. Дубина пробила грудь, ломая кости, рвя плоть, и исполин завалился на бок, подняв клубы пыли.

Тишина.

В пещере остались только моё тяжёлое дыхание и звон в ушах. Я стоял, опершись о дубину, чувствуя, как она дрожит в руках. Казалось толпа студентов и наблюдателей за нашими спинами не верила глазам. Шёпот прокатился, как рябь:

— Он… их убил…

Их взгляды жгли меня. Одни полны ужаса, другие — восхищения. Никто не знал, что сказать.

А я стоял посреди развалин боя. В груди бушевал океан. Сила всё ещё бурлила, требовала выхода, требовала продолжения. Она пела в крови и звенела в костях. И в реальность меня вернуло понимание, что никакой толпы студентов и наблюдателей не было, лишь трое соратников.

Этот бой закончился. Но во мне он только начинался.

Теперь у них были все причины бояться меня.

Тишина.

Она была густой, тяжёлой, как похоронный саван. Давила своим весом, и нарушали её только моё хриплое дыхание, похожее на стук разбитого меха, да тихий, мерзкий треск — кровь ещё тёплой, чудовищной туши медленно растекалась по холодному камню, заливая щели между обломками.

В руках я всё ещё сжимал дубину. Дерево было шершавым, липким от запёкшейся крови и чего-то ещё, серого и вязкого. Трещины на древке походили на жилы, по которым ещё миг назад пульсировала чужая ярость. Теперь же это был просто кусок мёртвого дерева. Тяжёлый. Невыносимо тяжёлый.

Тот огненный шторм, что бушевал во мне, отступал. Словно прилив, нахлынувший с неистовой силой, он уходил обратно в глубины, оставляя за собой опустошение. Жар сменился леденящей дрожью. Каждая мышца, каждое сухожилие, каждая кость ныли и горели адским огнём, напоминая о том, в какую пропасть я себя загнал. В висках пульсировала тупая, навязчивая боль. Пальцы, почти онемевшие, едва ощущали шершавость древка, но я не отпускал его. Не мог. Оно было моим якорем в этом внезапно поплывшем мире.

Я чувствовал себя так, будто с меня заживо содрали кожу. Мир касался обнажённых нервов. Я был уязвим, как новорождённый, и в то же время где-то глубоко внутри ещё отзывалось эхо той нечеловеческой силы. Призрачное, далёкое, но пугающе реальное.

Я сделал шаг. Ноги, ватные и непослушные, подкосились. Сапог скользнул по кровавой луже, и я едва удержал равновесие, с силой уперев дубину в пол. Камень под её обухом хрустнул. Стою. Пока стою. И этого достаточно.

— Ты псих! — крик разорвал тишину, как нож.

Первым ко мне сорвался Киря. Он влетел в моё поле зрения, бледный, с глазами, полными чего-то невероятного — дикого восхищения, ужаса, гордости. Он схватил меня за плечо, его пальцы впились в мышцы, будто проверяя, цел ли я, жив ли. Его голос срывался на хрип:

— Ты настоящий псих! — повторил он, но в этом уже звучало не осуждение, а уважение. — Но, брат… чёрт возьми, ты сделал это. Ты их… ты их…

Он не нашёл слов. Они были не нужны.

Следом подошла Ольга. Её щит рассеялся, руки дрожали. Она смотрела на меня не так, как Киря. В её взгляде было уважение. Суровое, добытое в бою. Но и что-то ещё — острый, холодный осколок зависти к той силе, что я проявил. И страх перед ней.

— Теперь я немного тебя побаиваюсь, — сказала она, пытаясь улыбнуться. Тон звучал шутливо, но нервная дрожь в голосе выдавала её.

Настя не подбежала. Она шла медленно, словно опасаясь спугнуть дикого зверя. Остановилась в двух шагах, не решаясь приблизиться. Её глаза, огромные и синие, блестели слезами. В них был страх. Чистый, детский. У меня сжалось внутри.

— Кирилл… — её голос был едва слышным. — Это было… страшно.

В нём не было упрёка. Только испуг и полное, оглушающее непонимание. Она смотрела на того, кого знала, и не могла найти во мне ничего знакомого.

Я попытался смахнуть пот со лба. Рука дрожала. Ладонь встретила липкое и тёплое — кровь, смешанную с потом и грязью. Красная полоса стянулась через лицо.

— Первый раунд пройден, — хрипло сказал я, будто в горло насыпали битого стекла. Но голос звучал твёрдо. — Посмотрим, что дальше приготовил этот проклятый лабиринт.

Внутри была пустота. Но я не имел права это показывать.

Ольга, оправившись, с кривой усмешкой кивнула на дубину в моих руках:

— Ты что, собираешься тащить эту колоду с собой? С ней ты выглядишь внушительно… но весит она, как пол-скалы. Мы и так еле ноги волочим.

Я посмотрел на оружие. На это воплощение тупой силы, которое я обратил против его хозяев. Оно было непрактичным. Не моим. Лишь инструментом, взятым на миг в пылу ярости. Я с усилием поднял дубину и резким движением швырнул в сторону.

Она грохнулась о камень, оставив в нём глубокую трещину.