Лабиринт Киссинджера

Киссинджер умер третьего октября, в понедельник, вечером. С утра он отказался есть, потащился в угол веранды, упал в косую солнечную трапецию на полу, устало посмотрел на Тойца и вроде бы уснул.

Тойц был занят весь день и ему было не до Киссинджера, хоть он и поглядывал на него, проходя мимо, с кирпичами от «чайного домика» в руках. Тойц не видел, чтобы Киссинджер шевелился, но всё же кот неизменно был в солнечном пятне, которое, понятное дело, не лежало на одном месте.

День выдался солнечный, бодрый и Тойц решил, что успеет за сегодня перетаскать все кирпичи – он решил поднять забор на фундамент. Это давно пора было сделать. Ручей, протекающий возле дома, полнился водой, видимо вскрылись новые источники, питающие его. Кроме того, на фундаменте забор будет повыше и Тойц перестанет видеть соседку со скверным именем Мирослава. Она моложе Тойца лет на двадцать, но проявляет к нему какой-то скверный интерес. Скверная. Скверная женщина, так. У Тойца нет жены, его дочь живёт чёрт знает где и ему давно уже не интересно вот это всё.

Он постоял возле сливы, съел три штуки, стерев с плодов сизый налёт, а косточки выбросил в ручей. Надо будет спилить часть веток, потому что Навзикат больше не делает самогон, да и вообще ничего не делает после инсульта. А дочь Тойца давно не ест слив, а жены у него нет и не было никогда.

На обед Тойц неаккуратно начистил мелкой картошки с огорода, сварил в кастрюльке, нарезал, не сливая воду, половину луковицы, жирной украинской колбасы, выдавил помидор. Киссинджер полакал из миски воды, беззвучно разинул пасть, прошёл мимо Тойца в дом, ласково задев его ногу костлявым боком. Киссинджер совершенно перестал мяукать лет пять назад, и Тойц разговаривал об этом с Навзикатом, который до пенсии работал ветеринаром. Навзикат ответил, что он не кошачий доктор, он доктор важных государству животных, которых едят и стригут. «А что Киссинджер твой не мяукает – так потому что умный стал. Да и о чём с тобой мяукать вообще?»

Тойц думал, что Киссинджер полезет в свой лабиринт, но чёрный кот упал на коврик рядом, глянул на Тойца и снова разинул пасть. Тойц пустил воду и хорошенько, как и всегда, помыл жестяную кастрюльку, ложку, вилку, ножик и стакан. Он сложил посуду на сетчатую полочку, взял с батареи подсушенные сигареты, пошёл курить на веранду и увидел, что Киссинджер мёртв.

*

Он похоронил Киссинджера под сливой. Ничего не обдумывал, всё случилось как-то само, будто шар скатился в лунку кратчайшим путём. Высыпал из холщового мешка сушёную мяту, взял лопату в углу сарая, сделал всё быстро. Перед тем, как поставить лопату на место, вытер её пучком травы. Вернулся к сливе, сел на колоду для рубки дров, закурил. Тут как раз солнце ушло за гору и сразу наступил вечер. В доме скверной женщины Мирославы светились розовым и жёлтым окна. Булькал за покосившимся забором ручей, да кто-то некрупный пробежал в траве.

Чёрный прямоугольник свежей земли высохнет, потом замёрзнет, покроется снегом, оттает, зарастёт травой и никто, даже сам Тойц не скажет доподлинно, где же похоронен Киссинджер. Да и зачем вообще нужно знать, кто где похоронен, будь ты хоть котом, хоть человеком. Он докурил и бросил окурок в баночку из-под майонеза. Лабиринт Киссинджера – надо с ним разобраться.

*

Лабиринт начался с замечательной картонной коробки, которую сделала для Киссинджера дочь Тойца Ольга. Чёрный котёнок забирался в коробку через один из двух лазов, шуршал там, выглядывал, следил за Тойцем крыжовенными глазами. Это была исключительно дивная коробка. Тойц, работавший в школе методистом, увидел у юного Киссинджера некоторые способности – котёнок был страшно любопытен, и в этом своём любопытстве неутомим.

– Будем тебя развивать, – сказал Тойц.

Он нарисовал схему лабиринта, настоящую, хитрую, с тупиками и разветвлениями. Жена как раз ушла от Тойца к этому своему уроду и помимо вещей забрала свой рояль.

– Пусть пока постоит у тебя, Тойц, – попросила его жена.

– Недолго он будет стоять, – ответил Тойц. – Сегодня же порублю его топором, если не вывезешь.

Он принёс тяжеленный колун с зелёной ручкой и положил на лаковую верхнюю крышку. Топор выглядел на рояле очень странно. Жена закусила губу и ничего ему не ответила. Не в этот же день, но довольно скоро она его вывезла, приехала с двумя грузчиками, которые ловко ухватили его ремнями и, попукивая от натуги, втащили на грузовик. Урод благоразумно остался сидеть в машине.

После отъезда жены в доме освободилось много места, так что лабиринт Киссинджера встал на место рояля. Тойц притащил домой множество картонных коробок и целую неделю занимался постройкой, истратив три рулона скотча. Получилось замечательно, а Ольгина коробка теперь находилась в центре композиции.

– Он тебе туда насрёт, – сказал Навзикат, с огромным сомнением рассматривая сооружение. – И ты замучаешься всё это разбирать.

– По этим делам Киссинджер ходит в сад, – ответил Тойц. – Культурный зверь.

– Да-да, – сказал Навзикат, – Максимум неделя.

Киссинджер полюбил свой лабиринт всем сердцем и пропадал в нём всё время, когда не охотился в саду на полёвок, или не спал на солнце. Примерно через месяц Киссинджер пришел к Тойцу спать. Он запрыгнул на ноги, осторожно пробрался по животу и лёг на грудь. Тойцу приснилось, что его засыпало в окопе, и он тут же проснулся.

– Киссинджер, иди нафиг, – сказал Тойц. – Ты рыбой воняешь.

Но выгнать кота из постели было невозможно, он приходил и приходил, как-то раз Тойца осенило – а что если кот таким образом даёт ему понять, что в лабиринте стало скучно? Он посидел над планом и придумал, как лабиринт изменить, прорезал несколько новых окошек в верхнем ярусе – Киссинджеру нравилось оттуда выглядывать. Кот перестал приходить к Тойцу в кровать и это было прекрасно.

*

Он разобрал лабиринт следующим днём и увидел, что стена за лабиринтом оклеена старыми обоями, отличающимися от тех, которые были в остальной комнате. Перед тем, как подступить к лабиринту с канцелярским ножом, Тойц подумал тоскливо: не завести ли ещё котёнка? Но мысль эта пришла лишь на секунду, он представил сколько появится в жизни заботы, да и не переживёт он своего котёнка, а кто о нём позаботится? Жены у него нет, да она и умерла. Дочь живёт в Америке с этим своим Кеном. Мирослава? Ну нет.

Тойц отделил коробку, которую Ольга подарила Киссинджеру восемнадцать лет назад. Старый высохший скотч легко отошёл и коробка вдруг развалилась в его руках, открыв свою изнанку.

От удивления Тойц даже забыл правильное слово. Петроглифы. Правильное слово – петроглифы, наскальные изображения. Или правильно «картонглифы»? Если считать лабиринт Киссинджера пещерой, то нормально, петроглиф сойдёт.

Рисунки были старательно выцарапаны. Как это так Киссинджер сумел? Ну если аккуратненько, стараясь… Почему-то человек на всех рисунках был меньше кота, и какие-то существа, Тойц сначала не понял, а потом сообразил – мыши.

– Вот что значит – развил кота, – вслух сказал Тойц.

Он положил коробку на стол и полез искать телефон. Телефон никак не находился, а потом Тойц сообразил, что тот преспокойно лежит у него в кармане рубашки. Прихватив сигареты, он вышел из дома и двинулся вдоль ручья наверх, на гору, где брал «мегафон». Мирослава стояла с ведром на огороде и помахала Тойцу рукой – отвечать он не стал.

Тропа всё никак не кончалась, ах Навзикат – Навзикат, как же неприятно вышло с твоим инсультом, лежишь себе, да улыбаешься, а ведь как замечательно я бы с тобой поговорил! Да ничего не замечательно, подумаешь – ветеринар, вот Ольга — это совсем другое дело, совсем. Ольга выучилась на биолога и работала с каким-то там секвенированием, или с чёртом лысым, из десяти слов понятно одно.

Тойц прошёл мимо сосны с вывороченными корням, всё было засыпано вокруг неё ржавой хвоей, на стволе померещился рисунок человека с копьём, вдруг Тойц испугался, что спятил и вообразил себе, чего нет. Он остановился, посмотрел на ствол и развидел там копьеносца. Никто не спятил, с мозгами у Тойца всё хорошо, мозги у Тойца – моё почтение. На телефоне было уже четыре палочки, и он решил никуда больше не карабкаться. Он прикинул, что в Род Айленде уже семь утра, стало быть Ольга не спит.

– Привет, Киссинджер умер, – сказал Тойц.

– Папа… Погоди, кто умер? – ответила Ольга из далёкого далёка и Тойц вообразил её сидящей на кухне в халате с турецкими огурцами, растрёпанную, и линия скулы, доставшаяся от матери, линия которую он и любил, и ненавидел одновременно. – Ах ты! Кис? Кот?

– Конечно кот, кто же ещё? – раздражился Тойц.

– Слушай, ну он же был старый совсем. Сколько ему было? Пятнадцать?

– Девятнадцать.

– Это очень прилично для кота. Сам то ты как?

– Помирать не собираюсь.

– Ну я же не об этом! Расстраиваешься, ты ведь его так любил.

– Скажи мне, ты знаешь, что такое «петроглифы»?

– Конечно знаю, наскальная живопись. Зачем они тебе?

– Киссинджер рисовал в лабиринте петроглифы, – сказал Тойц, понимая, что звучит это всё по-идиотски, и Ольга чего доброго решит, что у него шарики за ролики заехали от горя и одиночества.

– Чем рисовал? – удивилась Ольга. – Кто рисовал? Кот?

– Когтем, чем же ещё?

– Папа, коты не могут рисовать. У них не очень то для этого неокортекс развит. Шимпанзе немного рисуют.

– Киссинджер тебе не обезьяна, – сказал Тойц. – Ты ведь учёный, вот и прими как факт – я воспитал умного кота. Он даже не мяукал последнее время.

– И днём и ночью кот учёный… – сказала Ольга. – Пап, я тебе верю, но надо искать другое объяснение – абсолютно.

– Всё, пока, – сказал Тойц и сбросил звонок.

– Что за баба вздорная? – спросил он сам себя. – Упрямая, как я.

Он вставил в рот сигарету, но тут раздался звонок – Ольга. Тойц хотел из вредности трубку не брать, но потом всё же взял.

– Слушаю тебя.

– Пап, я же вспомнила, господи, – сказала Ольга. – Это же сколько лет назад было. В общем, отец, «петроглифы» рисовала я, шутки ради. Циркулем, иголочкой.

– Не верю, – сказал Тойц.

– Папочка, Киссинджер был котом исключительным, но рисовать он не умел. В той самой коробке, которую я ему подарила. Циркулем. Тебя нарисовала, кота и ещё мышей. Кажется, мыши были самые большие, а человечек совсем маленький. Кот и его человечек.

Замечательная история рассыпалась. Алмаз оказался бутылочным стеклом, корона оказалась из фольги, кот был неплох, а вот человечек совершенно поглупел на старости лет. Кот рисует коготочком по картону – цап-царап.

– Пап, ты же не расстроился? – спросила Ольга.

– А чего мне расстраиваться? – ответил Тойц. – Продам мопед, заведу шимпанзе.

Они поговорили ещё немного о житье-бытье, потом Ольге пора было на работу. От отца никогда звонка не дождёшься, сложный он человек, когда мама умерла – не позвонил, а кот умер – и нате-здрасти. Ольга каждую неделю звонила Мирославе, папиной соседке, чтобы узнать, как у него дела. Тойц этого, понятное дело, не знал.

*

Спустившись с горы, Тойц выпил чаю, отнёс коробки в железную бочку, в которой сжигал обрезанные ветки деревьев. Сухой картон схватился хорошо, горячий дым поднимался в безветренное небо.

Тойц как-то быстро устал. Он вернулся домой и прилёг вздремнуть на диван. Ему приснилось, что пришёл Киссинджер и улёгся ему на грудь. Умом он понимал, что это невозможно, наверное, просто сердце побаливает. Но сон счастливо его запутывал, кот лежал на груди и тихонько мурлыкал.

Догорел в бочке картон. Исчезли навсегда рисунки Большого Человека, Большого Кота, Страшного Тапка, Мыши Простой и Мыши Летающей. Всё то, чем Киссинджер кропотливо разрисовывал внутренние поверхности своего лабиринта, не только Ольгиной коробки, но и всякой другой коробки, исчезло навсегда вместе с самими поверхностями.

А когда умрёт Тойц, кто-то, большой, кто его учит и, наверное, любит, разберёт его, Тойца, лабиринт и увидит нелепые петроглифы, которые он выцарапывал ноготочком всю свою жизнь.