Лабиринт сознания

Это был тëмный вечер, такой, какой бывает лишь в самом начале осени - влажный, густой и тёплый, как свежая кровь. Дорога лежала через пустырь, на котором когда то давно стояло несколько технических зданий "New techno-farm ". Сами пастбища этой фермы распологались чуть поодаль, так, чтобы ужасные запахи, далеко не те, которые исходят от обычных сельских хозяйств, не доставали до общественных зданий. От высоких и белых, уходящих в самое небо и ещё чуть выше, офисных зданий фермы остались лишь фундаменты, идеальными белыми змеями рассекающие поле, полное гипнотических фиалковых цветов. Адлер, сорвав один из них, сильно удивился - внутри маленького цветка с крупно прилегающими лепестками была тёмная пустота. Это было похоже на чёрную дыру, окаймленную сиреневым светом. Однако присмотревшись, он понял, что то, что он увидел, не провал, а глубинно чёрный сгусток, не то нефти, не то другого, невиданного вне этих мест, вещества. От этого места исходило странное, как кажется а первый взгляд, ощущение нереалистичного спокойствия. Но если встать смирно, и прислушаться к шепоту ветра, гуляющего в цементном лабиринте, если напрячьмя и почувствовать, как тёмная мгла сокращаеться внутри цветка в такт ударам сердца. Если закрыть глаза, а потом резко, как-бы пытаясь застать это место врасплох, открыть их, можно уловить силуэт далёкого прошлого - стройных, невероятно высоких зданий, толп рабочих, и ярко зелёного газона, а не сиреневых невиданных цветов. Можно подумать, будто это место обманывает тебя. Как будто воздух, земля и небо в этом месте - один живой организм, приоткрывший свой зев, и уже поглотивший тебя. И теперь ты, беззащитный и неведующий отделён от самой сути этого места лишь тонкой, временно созданной специально для тебя, иллюзией.

Жаль, потому что Адлер был человеком далёким от столь высокой организации своих ощущений. А поэтому, будучи несведущ в ботанике и физике, вид цветов и колебание пространства не вызвало у него никаких подозрений, а лишь лёгкое чувство предвкушающего восторга, такого какой бывает у заядлых авантюристов.

За этим, толкающим его вперёд, ощущением подступающего адренадина, он пересёк пустырь, и теперь, от пастбищ его отделяла лишь тонкая полоска исскувственного леса, высаженная, опять же, чтобы задержать странные запахи, идущие с фермы.

Пересечь лес было сущим пустяком - он был высажен в строгом шахматном порядке и вытеснял почти весь подлесок. Адлер шёл бодрым шагом, неслышно утопия своими ботинками в мягкий редкий мох. Единственное, что пожалуй, досаждало ему, был непрекрадающийя зуд в глазах, ушах, да и вообще во всем теле. Он был лёгкий, но накатывал внезапной и плотной волной, заставляя его от неожиданности кривить лицо и слегка сбавляет шаг, давая ногам прийти в себя. Наконец, отодвинув последнюю еловые лапу, он увидел перед собой длинные, четко структурированных ряды стойл, окаймленных забором, который когда то был под напряжением. Адлер почувствовал интенсивный, хоть и не яркий запах. Очень странный запах. Это было одновременно и что то, достаточно типичное для фермы, вроде запаха навоза и сена, и что то другое, тягучее и острое, как пахнет старая проводка и ржавчина на ножах.

С минуту оглядываясь вокруг, оценивая обстановку и возможные камеры, Адлер снял свой походный рюкзак, достал камеру, не дорогую, но качественную реплику, очень похожую на кинематографическую - большую и с ярким прожектером. Эту камеру он купил на барахолке, в ближайшем городе, некогда построенфм для работников Tecno-farm. Там продают много оборудования для туристов, однако в аренду не знают.

- Почему?

- Оттуда мало кто приходит. Уж не знаю, не приходят они потому, что жаль вернуть мне мою камеру, или потому что некому её возвращать, но уже лет как 6 я в аренду ничего не здаю, уж прости. - так сказал один из местных торгашей, старый дядька, с кучей шрамов от былой работы, слепой на один глаз, однако очень добродушный. И, имея нюх на у прямых авантюристов, отговаривать Адлера он не стал.

Настроив камеру, он включил запись, и тихое урчание электроники, казалось взгремело в этом искусственном пространстве, наполненном всепоглощающей тишиной. Ещё мгновение - и запись звука тоже настроена.

- Мы в буквально 30 метрах от зданий той самой фермы. Это не фейк, и не интернет легенда, это реальное место. И я проверю, правда ли все те слухи которыми пестрит интернет. - тихо нашептал Адлер.

Камера вздрогнула, когда он, закинув рюкзак за плечи, начал медленно ступать к заграждениям. Несмотря на то, что под ногами был мох, каждый шаг отдавал громким хрустом, предательски заглушавшем тихий шепот авантюриста на записи.

Дойдя до обтянутого проволокой забора, он ткнул в него подобранной тут же палкой - никакой реакции. Её и не могло быть, электричество было отключено за неуплату в ближайшие пару месяцев после её экстренного закрытия. Камера развернулась на 180 градусов, демонстрируя тёмную вереницу огромных елей, ограждавшцю угодия от офиса. Спустя пару секунд, которые горе-оператор пятиля через забор, камера снова начала транслировать вереницу белых, почти стерильных на вид, хлевов. Эти идеальные, похожие на английские улицы, домики, тянулись на ближайшие сотни метров во все стороны, кроме той, из которой Адлер в них вступил. Однако они мало его интересовали - камера лишь мельком прошлась по ним, пару раз приближаясь, демонстрируя внутреннее убранство стойбищ через открытые окна или двери. На то, чтобы пройти сквозь "скотную улицу" ушло порядка 20 минут, на протяжении которых ни на секунду не прерывался странных хруст под ногами. Вскоре из темноты показался силуэт цилиндрического, выложеного белыми плитами, абсолютно герметичного изнутри и снаружи, главного здания фермы - её технологического ядра.

Вообще сама концепция фермы была развита и воплощена ещё до Гуманистической революции, технологом и биоинженером, а позже, основателем фермы, Йоханом Найт-Саном. Идея была проста, как все идеи начинающих и амбициозных - сделать ферму полностью автономной за счёт управления через главный компьютер, прототип которого и распологался в цилиндрическом здании. Путём долгих усилий, пересмотром и доработок, Найт-Сан и его команда разработала модель "мозга" для управления фермой. Однако ни СМИ, ни журналисты, ни ученые не имели права узнать секрет, который послужил первоисточником такой системы, ибо идея была запатентована Йоханом еще до ее обнародования, и не оставляла крупным корпорациям лазейки для кражи технологии. Однако с приходом революции, в течении длительного пересмотра технологий аграрно-технического хозяйства, главенствующее партия пришла к выводу, что New Techno-farm не удовлетворяет условиям гуманного обращения с братьями нашими меньшими. Более того, в ходе пересмотра вскрылся архив, содержащий в себе многочисленную информацию о исследованиях, генетической и физической модернизации животных и незаконном сбыте этого эксперемертального мяса, которое парой годов раньше вызвало волну массовой мутации новорожденных. Из-за всех этих инцидентов ферму экстренно закрыли, офисные здания снесли, а животных и сельскохозяйственные строения бросили. Но что странно, самого Найт-Сана не нашли, да и после открытия фермы, его уже никто не видел. Розыски не приведи к следам Найта, и были решено объявить, что тот, боясь санкций убежал через горную границу, распологвющуюся всего в паре сотен километров от территорий Tecno-farm.

Эту историю, во многих вариациях, от политических до мистических можно найти почти в любом сайте интернета, однако достоверность той части истории, что повествует о монстре в цилиндрической коробке, или что технологическое ядро - личный бункер Найт-Сана, вызывает вопросы. С целью развеять эти слухи, Адлер стоит уже порядка 10 минут в дверях главного здания, придумывая легенду своей биографии, повестующую о герое-первооткрыватели, который прямо через секунду (и плевать, что вместо двери была лишь дыра в бетоне, образовавшаяся в результате обвала) , откроет громадную бетонную дверь ведущую к тайнам самого крупного скандала нового мира.

Адлер вслух хмыкнул, ужовлетворенный выдуманной им автобиографии, и, последовав примеру своих изречений, шагнул под скрипящий бетон в глубины подсобных помещений New Tecno-farm.

Спрыгнув на пол бетонной коробки он оказался по щиколотки в гнилой воде, кишащей мальками. Но преодолев отвращение он направил святящийся объектив камеры на стены, а потом и потолок комнаты. Она была обсолютно пуста. Голые стены блестящие скопившимся на них конденсатом, а до потолка белый луч прожектора не мог дотянуться. Шепотом выругавшись, Адлер пошел с камерой на перевес вкруг комнаты по спирали. Разгребая ногами тучи маленьких, непонятно откуда взявшизля рыбок он шёл по спирали к центру комнаты, и хотя в диаметре она была не больше десятка метров (хоть снаружи, за счёт толстых стен, и казалось широкой, как трубы теплостанций), путь к центру занял у него больше 20 минут. Казалось, время отматывалось назад, пару раз он ловил себя на том, что пятится назад, другой раз понял, чтт незаметно для себя, развернулся, а в третий - остановился и простоял так добрые пять минут, думая, что все еще идет. Наконец преодолев плотную муть, окруживших его мозг и ноги, он вошёл, а точнее, чуть ли не свалился, в центр комнаты, где распологался люк. Этот люк - подобно центру бури, был тихим и спокойным островком в море давящей паники. И даже бесконечный зуд, пробегающий по телу Адлера прекратился. Под ногами Адлера, на глубине ладони, располагался вентиль, открывающий люк. Зажав камеру между плечом и щекой, он взялся обоими руками за ржавую баранку и прокрутил ее - с адским скрипом люк открылся, увлекая воду в открывшуюся тёмную пустоту с такой силой, что чуть ли не втянул ноги экстримала. Когда вся вода пропала, он направил прожектор вглубь. Тьма не расступилааь ни на сантиметр, словно это была не темнота, а плотная жидкость. В недра люка вела ржавая лесенка. Тогда, закрепив камеру на пояс, Адлер встал ногами на третью ступень, а руками ухватился за первую. Уже на этом моменте он хотел вернуться обратно, но плотная мгла тащила его в них с не человеческой силой, обжигая его ледяной пеленой. Ему ничего не оставалось сделать, кроме как глубоко вдохнуть и поддаться течению тьмы, он закрыл глаза, и сила утянула его вниз.

Он долго не решался открыть глаза, каждый раз, когда он даже слегка при открывал веки, ему в глаза стремительно заплывала плотная пелена. В конце концов, поняв свое положение, он все же открыл глаза. Но единственное что он увидел - глубокую, местами блестящую темноту. Впрочем спустя время он начал различать образы: жёлто-зелёные обои, ковер на полу выключеную коробку телевизора, а потом и десятки часов, хаотично размещённых на стенах. Адлер пытался перевернуться на бок, воздух (он ли это?) был очень тягуч, и казалось, намерено сопротивлялся движению в нём всяких частиц. Медленно поднявшись, подперев своими плечами давящую атмосферу, он обернулся. В паре сантиметров от него стояла лошадь. Мельком, Адлер заметил странный узор, чем то похожий на узоры старых ковров из спален, её глаза-бусинки блестели от слез, а грива была скомкана. Посмотрев ниже, Адлер вскрикнул и резко отпрыгнул - ноги лошади. Они были похожи на распорки подъемных кранов, широко расставленные механизмы были изогнутые в том месте, где должно быть колено, так, что расстояние между этими лапами, казалось, возрастало вдвое.

Она смиренно фыркала, пощипывая старые обои. Каждое её движение, поступавшие и возвращающее её конечности в прежнее положение сопровождалось металлическим лязгом, эхом прокатывающимся по коридору. Поднявшись во весь рост, Адлер оглядел лошадь более пристально, словно неверя своим глазам. Он мало что понимал, падение сильно сказалась на его памяти и восприятии, он едва стоял на ногах, однако спустя пару минут пристального наблюдения за лошадью, заглядевшись в её нереалистичные глаза, он вспомнил - камера. Резко повернув голову, так что позвонки в унисон хрустнули в его шее, Адлер увидел лежащую на полу камеру, по счастливой случайности не разбившеюся при падении. Подняв камеру, он начал жадно снимать, осторожно, из далека, боясь привлечь внимание антропоморфа. Тогда лошадь резко, с металлическим облаком шума, повернулась. Её глаза-вышивки пугающе заглядывали, казалось, внутрь самого гостя, и вселяли смесь ужаса и гипнотического спокойствия.

- Кто ты?

В ответ на вопрос, где то из того места, где у животных обычно находится гортань, донесся цифровой бесполый отклик, с неестественно расположенными ударением и хаотичными акцентами:

- М. И́. Ó........1.0.7.G.3.8.

Как только последняя цифра кода была произнесена, искуственный голос замолк, восстанавливая прежнюю тишину. Адлер, не отрывая камеру от лошади, поможет чуть ближе, прикасаясь кончиками пальцев к её неестественно сухому носу. Никакой реакции не последовало. Тогда он посмотрел в глаза этого животного - в них уже не было той давящей тревоги, была лишь печаль, желание обрести покой, и искалеченого тела, и искалеченой души. Металлический лязг неожиданно возобновился, испугав оператора, однако лошадь всего на всего, против своей воли, вернулась в прежнее положение, чтобы её механические челюсти продолжение механически погружать в механическое чрево, куски зелёных обоев. И тогда, сквозь гомон машины, Адлер различил ещё кое что - тихий стон. Его сердце, пусть и готовое к авантюрам и рискам, паронормальному и политическому, но не к такой жестокости. Он неплохо разбираля в бытовой технике, а поэтому, быстро нашел главный кабель, и, осторожно подойдя, проведя по изредевшей гриве рукой, осторожно вынул провод. Спустя мгновение, металлические махинации над лошадью прекратились. Она замолкла, её глаза посветлели, и она умерла. Умерла вместе с машиной к которой была прикована последние 10, или даже больше, лет.

Спустя пару секунд, Адлер отошёл от лошади. Все его движения приобрели какой то оттенок истощенного спокойствия. Отрешенно взглянув на стены с часами, он стал замечать - тут и там, часы висевшие на стенах напоминали ему те, что висели когда то в мотелях, где он останавливался, у гостей, у первой девушки, и, что взволновало его уже и без того истощены разум - часы его матери. Эти часы, старые, с циферблатом, декорированным под сруб дерева, с опущеным и обездвиженным маятником-шишечкой. Они показывали памятное время - 23:12.

Адлер родился в это время. И он был из тех детей, которых не миновала стороной патологическая волна, вызванная мясом Tecno-farm. Ещё по детству Адлер помнил, как мать закрывала его одного в этой комнате, когда уходила. Комнате где не было ни электричества, на техники, ни проводов. Комнате, где высокие потолки заканчивались росписью, а не люстрой, где длинные, заштореные кремовой тюлью окна были единственным источником света.

Он как и все дети, страдал болезнью, которую вскоре обозвали "электрической миастенией" - рождённые дети, страдающие частичным параличом и почти полной мышечной дисфункцией, из-за так называемых "портов" - совершенно новых органов, воспринимавших электрический сигнал. Короче говоря, чтобы такой ребенок смог ходить, есть или говорить, нужно "подключить" все эти порта к источнику электроэнергии. Конечно, в короткий срок удалось разработать этакие "заглушки", имеющие очень слабый электрический импульс, прикрепляющиеся к зоне "порта". Когда Адлер подрос, и заглушки, от повседневной жизни, стали выпадать, уже были разработаны и пущены в оборот имплантируемые заглушки, которыми и Адлер, и миллионы других людей того поколения, и нового поколения, пользуются до сих пор. И хотя причины её возникновения, и последствия, тогда были ещё мало изучены, но со всеми родителями таких детей проводилась строгая инструкция по технике безопасности. Людей уверяли, что болезнь "тянет" детей к электричеству, а поэтому все осторожные родители сразу же ограждения детей от всякой техники. Несмотря на то, что реальных подтверждений этой пустой угрозе Министерства здоровья не было, уж что точно было у любой госструктуры - так это умение запугать народ. А поэтому людям наслушавшимся баек про испепеленных детей, доказательства и причины этого политического бреда вовсе не были интересны...

Адлер резко всдрогнул, поймав себя на мысли, что уже давно не погружался в свое столь давнее прошлое. Он медленно, не открывая взгляда от часов, крепко укусил себя за палец. До крови. Чтобы почувствовать, что по его венам течёт кровь. Не масло, не тьма, не электричество. Обычная, человеческая кровь. Он развернулся и увидел дверь, выводящую из комнаты. Медленно, не вынимая палец изо рта он подошел, и, ударом ноги, отворил её. За ней были кирпичи. В паре десятков сантиметров от порога, в аккурат так, чтобы можно было открыть дверь, была стена из крепкого бетона и рыжих кирпичей, потресковшихся и покрывшимся черно-стгим мхом. Адлер резко обернулся - у стены стоит лошадь, слева и справа - стены с часами. Обернулся обратно - кирпичи. И снова к лошади - стена. Посмотрел на потолок - и к его удивлению, потолок в точности повторял кирпичную стену. С потолка свисала открытая дверь, а за ней красовалась кирпичная стена. Он уже было отчаялся, но вдруг стал различать тихие шепотки и вскрикивания, доносившиеся из-за кирпичной стены. Он обернулся, и протянул руки, словно стену кирпечец можно было раздвинуть. И к его удивлению, стена действительно исказилась, и кирпичнач стена оказалась всего на всего искусной, очень тяжёлой и обманчивой занавеской. А за ней была ещё одна, и ещё, и ещё, слой занавесов был таким большим, что казалось, будто Адлеру предстоит пройти сквозь поле сушащегося после окраски белья, какие бывают на тканевых фабриках в южных странах.

Он пошел вперёд. Медленно и осторожно, раздвигая тюли, занавески и шторы одну за другой, Адлер вдруг поймал себя на мысли - они повторяются. Да, их было штук 20 или может больше, но каждый раз, дойдя до очередного красного занавеса с бархатными кисточками, он снова видел первую - голубую детскую тюль с облаками, а за ней занавеску из ракушек, потом - пепельную и жёлтую, больше похож на плед занавеску, и лиловую, и белую. Он видел их подряд, и в какой то момент ему стало страшно. Он замер, не в силах сделать ни шаг вперед, зная, что за этим красным занавесом будет все та же, неизменно голубая тюль. Тогда он попятился. Как загнанный олень пятится от волка, также и Адлер, задом отдалялся от этого ощущения врождебной нереальности, и тут - упал, не в силах открыть глаза, уснув сном, в котором, если нет иного спасенья, готов был умереть.