«Бабушкины зимние сказы».

Глава 1. Метелица пришла

Зимой я ездила к бабушке в деревню. Там у неё маленький домик у самого леса, корова Машка, собака Жучка — и печка, которая греет весь дом, даже когда мороз!

Бабушку зовут Софья. Она всегда говорит:

 — Внученька, зимой не только спят — зимой слушают.

Я тогда не поняла. Но в первый же вечер всё стало ясно.

Мы пили чай с малиновым вареньем, как вдруг — бу-ух! — снег ударил в окно, будто кто-то стучался. За окном всё закружилось, закрутилось, и стало темно, хоть был ещё день!

— Ой! — вскрикнула я. — Кто это?

— Это Метелица, — спокойно сказала бабушка. — Она приходит, когда люди забывают старые добрые правила.

— А какие правила? — спросила я.

— Например, что в Рождество нельзя ссориться. Что хлеб — святыня, и его нельзя выбрасывать. Что если оставить кусочек на окошке — путник не замёрзнет. И что… — бабушка подмигнула, — в метель лучше не выходить без шапки и доброго слова в сердце.

Она зажгла свечу (не лампочку, а настоящую восковую — «чтобы свет был живой», как она говорит), уселась в кресло и взяла меня за руку.

— Хочешь, расскажу, как однажды Метелица помогла моей маме — твоей прабабушке?

— Да! — закричала я.

И бабушка начала, как всегда:

Глава 2. Хлеб на окошке

— Было это очень давно, так давно, что даже лес не помнит… А было это так.

Жила-была девочка Лизавета — моя мама, твоя прабабушка. Жили они в самой глуши, где до ближайшей церкви — тридцать вёрст. Но в доме всегда горела лампадка перед иконами, и хлеб пекли по воскресеньям, как положено.

Однажды под Рождество разыгралась такая метель — ни зги не видно! А в тот день к ним должен был прийти дядя Фёдор из соседней деревни — принести муку и свечи для праздника.

Весь день Лизавета с матерью ждали. Вечером уже почти отчаялись:

 — Наверное, заночует в пути, — вздохнула мама. — И замёрзнет…

Но Лизавета вспомнила, что бабушка (её прабабушка!) всегда говорила:

«Если оставить кусочек хлеба на окошке в Рождество — путник найдёт дорогу».

— Мама, давай положим! — попросила она.

Мать сначала засомневалась:

 — Да ведь это же… старое. Может, не надо?

Но потом перекрестилась и сказала:

 — Ладно. Пусть будет. Главное — сердце чистое.

Вышли на крыльцо, положили на подоконник кусочек чёрного хлеба и вернулись в избу.

Прошло часа два. Вдруг — стук в дверь!

Открыли — а там дядя Фёдор, весь в снегу, но живой и тёплый.

— Как ты нашёл? — удивились они.

— Да вот, — показал он, — вижу в темноте огонёк в окне, а рядом — кусочек хлеба. Думаю: значит, здесь добрые люди. И пошёл на свет.

С тех пор в их доме никогда не забывали класть хлеб на окошко в Святки. Не потому, что «надо», а потому что добро возвращается.

— Вот и всё, — закончила бабушка Софья. — А теперь скажи, внученька: завтра вечером положим хлеб на окошко?

Я кивнула.

И впервые почувствовала: зима — не просто снег. Это время, когда доброта становится видимой.

Глава 3. Слово в Сочельник

На следующий день после сказа про хлеб я помогала бабушке мести полы. В доме пахло мятой и воском — бабушка всегда наводила чистоту перед праздниками.

— Бабуля, — спросила я, — а правда, что в Рождество нельзя ссориться?

— Не только в Рождество, внученька, — ответила она, поправляя платок. — А особенно в Сочельник — в самую тихую ночь года.

— Почему?

Бабушка посмотрела в окно, где застыли снежинки на стекле, и тихо сказала:

— Потому что в Сочельник небо слушает особенно близко. И каждое слово — как звон колокольчика: если доброе — звенит далеко, а если злое — больно бьёт по сердцу… и остаётся в доме надолго.

— А ты сама никогда не ссорилась в Сочельник? — удивилась я.

— Один раз… — вздохнула бабушка. — И до сих пор помню.

Она подошла к плите, где уже тихо булькала кастрюлька.

— Сейчас кутью варю, — сказала она. — Ты знаешь, что это такое?

— Нет…

— Это не просто каша. Это праздничный хлеб души. Из зёрен — потому что зерно спит под снегом, а весной просыпается. Так и мы: в Сочельник ждём чуда — Рождения Христова.

Мёд кладу — чтобы жизнь была сладкой. Мак — как земля, что кормит. Изюм — как звёздочки на небе. Ведь в ту ночь над Вифлеемом зажглась самая яркая звезда.

Она аккуратно разлила кутью по тарелкам.

— Раньше её ставили на стол в первую очередь — даже раньше хлеба. Потому что она — память: о тех, кто ушёл, о земле, что кормит, и о том, что радость начинается с благодарности.

— А почему все едят вместе? — спросила я.

— Потому что, — бабушка подала мне первую ложку, — когда ешь кутью вместе — сердца становятся одним.

Я отведала. Было тепло. Сладко. И… как будто весь дом обнял меня.

— Вот и вернёмся к моему сказу, — сказала бабушка, усаживаясь. — В тот Сочельник я тоже варила кутью… но сначала закричала на брата…

И тогда она начала свой сказ.

Когда я была маленькой, как ты, у нас в доме тоже ждали Рождество. Накануне — Сочельник — все должны были быть тихими, добрыми, помогать друг другу. Мама варила кутью, отец чистил снег, а я должна была вымыть все чашки.

Но я устала. И когда младший брат уронил мою любимую игрушку — я закричала:

 — Ты всё портишь! Ненавижу!

Мама сразу замерла. Поставила ложку. Посмотрела на меня и тихо сказала:

 — Сегодня Сочельник, доченька. А ты пустила в дом колючее слово.

Я заплакала. Мне стало стыдно. Я подошла к брату, обняла его и прошептала:

 — Прости. Я не хотела.

Тогда мама снова взяла ложку, размешала кутью и сказала:

 — Добро вернулось. Теперь небо услышит нашу молитву.

А ночью, когда мы сидели за праздничным столом, я вдруг поняла: когда в доме мир — даже тишина поёт.

— Вот и всё, — закончила бабушка. — Поэтому я до сих пор стараюсь: в Сочельник — ни одного резкого слова. Пусть лучше промолчу, чем обижу.

— А если случайно? — спросила я.

— Тогда скажи: «Прости» — и сделай добро. Например, угости кутьёй или зажги свечу. Добро — как метла: выметает колючки из воздуха.

Я кивнула.

И решила: завтра, в Сочельник, я буду говорить только ласковые слова.

Потому что дом — это не стены. Это то, что мы в него кладём.

 — Бабуля, а зачем ты все время зажигаешь свечку?

— Ах, внученька… — бабушка подняла глаза от штопки носка и улыбнулась. — Ты думаешь, я зажигаю свечку, чтобы свет был?

— Ну… да? — растерялась я.

— Нет. Свет — это так, побочное. А главное — огонь живой.

Она осторожно зажгла свечу на столе. Пламя дрогнуло, потом стало ровным.

— Видишь, как он дышит? Как будто кто-то рядом.

Раньше, когда не было электричества, люди знали: огонь в доме — это как сердце. Пока он горит — дом живой.

А ещё… — она понизила голос, — пока горит свеча, в дом не войдёт зло. Не потому что боится — а потому что стыдно перед светом.

— Серьёзно? — прошептала я.

— Серьёзно. Зло любит темноту. А свет… свет всё видит. И напоминает: «Ты лучше этого».

Она помолчала, глядя на пламя.

— Моя мама, твоя прабабушка, всегда говорила:

«Если в доме ссора — зажги свечу. Пусть посмотрит на вас».

И правда — как только пламя загорится, сразу хочется замолчать, перестать злиться… и просто быть вместе.

— А ты сама так делаешь?

— Каждый вечер, — кивнула бабушка. — Даже если никого нет дома. Потому что дом должен знать: его помнят.

Я долго смотрела на огонёк.

И вдруг поняла: это не просто свеча.

Это — тихое «я здесь», которое говорит всему миру:

«В этом доме — добро».

 — Бабушка, а как зло заходит в дом? Заползает?

Бабушка отложила вязание и посмотрела на меня серьёзно, но ласково.

— Зло, внученька, не ломится в дверь с топором. Оно… проскальзывает.

— Как это? — удивилась я.

— Вот представь: ты устала. Кто-то тебя обидел. И ты приходишь домой — и говоришь резкое слово маме. Потом — грубишь брату. А потом просто молчишь, потому что злишься.

Она взяла мою руку.

— В этот момент дверь приоткрыта. Не широкая — чуть-чуть. Но зло чувствует: «Ага, здесь можно».

Оно не кричит. Оно шепчет: «Ты имеешь право злиться. Ты прав. Все против тебя».

И если долго слушать этот шёпот…

 — дом становится холодным,

 — люди перестают смотреть друг другу в глаза,

 — даже печка будто перестаёт греть.

— Но! — бабушка вдруг улыбнулась. — Есть три замка от зла:

труд, доброта и молитва.

Труд — чтобы руки были заняты добрым делом.

Доброта — чтобы сердце не засохло.

А молитва — даже короткая: «Господи, сохрани нас» — или просто свеча, которую мы зажигаем.

Потому что зло — оно трусливое.

Едва увидит свет — сразу прячется.

— А если оно уже внутри? — прошептала я.

— Тогда нужно сказать правду.

Просто: «Прости, я был(а) нехорош(а)».

И сделать что-то доброе — хоть чашку чая подать.

Это как вымести пол: сначала пыль поднимется… а потом — чисто.

Она потрепала меня по щеке.

— Не бойся зла, внученька. Оно сильнее только тогда, когда мы думаем, что одни.

А мы — не одни.

У нас есть дом.

Есть память.

И есть свет.

Глава 4. Обида

 — А если тебя в школе дети обижают?

Бабушка перестала мешать кутью. Положила ложку, подошла ко мне и присела на корточки, чтобы быть на одном уровне.

— Ах, внученька… — тихо сказала она. — Это больно, когда тебя обижают?

Я кивнула, глядя в пол.

— Очень.

— Знаешь, — сказала бабушка, — зло в школе — оно такое же, как и дома. Только маски другие: вместо тишины — насмешки, вместо холода — толкотня.

Но есть одно правило, которое знали все наши предки:

Не отвечай злом на зло. Но и не молчи.

— Как это? — удивилась я.

— Вот смотри. Если тебя толкнули — не толкай в ответ. Это только разожжёт злость.

Но и не уходи молча, опустив глаза. Потому что тогда зло подумает: «Она боится. Можно дальше».

Лучше посмотри прямо в глаза и скажи чётко, спокойно:

«Мне так не нравится. Прекрати, пожалуйста».

— А если они засмеются?

— Тогда сделай вот что: найди одного доброго человека. Учительницу. Друга. Даже старшеклассника, который тебе однажды улыбнулся. Подойди и скажи: «Мне плохо. Помоги».

Потому что зло терпеть нельзя. Но и воевать с ним — не выход.

Зло — как тень. Оно исчезает, когда рядом свет другого человека.

— А если никого нет?

Бабушка взяла мои руки в свои.

— Тогда вспомни: ты — из рода тех, кто выстоял.

Твои прабабушки прошли голод, войну, холод — но никогда не позволили злу забрать их доброту.

Ты можешь быть тихой. Но ты — не слабая.

Потому что в тебе — огонь.

Тот самый, что горит в нашей свече.

— И что делать с этим огнём?

— Носить его. Тихо. Гордо.

Не прятать. Но и не бросать на других.

Просто быть собой — доброй, честной, настоящей.

А остальное…

Остальное приложится.

 — Но сейчас не все дети честные, многие врут.

Бабушка вздохнула и села рядом со мной на лавку у печки.

— Ты права, внученька. Не все дети честные.

Но знаешь, почему они обманывают?

Не потому что злые.

А потому что боятся.

Боятся, что их не полюбят.

Боятся, что накажут.

Боятся, что скажут: «Ты плохой».

И тогда… они прячутся за словом «нет», «не я», «это он».

Как будто можно спрятаться от правды.

— Но ведь это плохо! — сказала я.

— Конечно, плохо, — кивнула бабушка. — Потому что обман — как дыра в рубашке: сначала маленькая, а потом всё рвётся.

Но осуждать такого ребёнка — значит толкнуть его ещё глубже в страх.

Лучше сделать вот что:

Если кто-то соврал тебе — не кричи. Посмотри ему в глаза и скажи:

«Я знаю, что ты можешь сказать правду. Я подожду».

Потому что правда — она всегда внутри. Просто иногда ей страшно выйти.

А если сама хочешь соврать? — бабушка посмотрела на меня серьёзно. — Остановись и спроси себя:

«Чего я боюсь?»

И если сможешь сказать это вслух — даже шёпотом — ты уже выбралась из лжи.

Потому что честность — это не про идеальность. Это про смелость быть настоящей.

— А если мне всё равно соврали? — прошептала я.

— Тогда знай: их ложь — не твоя вина.

Ты не обязана её исправлять.

Просто не бери её к себе.

Пусть остаётся у того, кто её сказал.

А ты иди дальше — с чистым сердцем.

Потому что твоя честность — твой огонь.

И его нельзя погасить чужой тенью.

 — А если я не найду человека, который мне поможет?

Бабушка молча налила мне чашку тёплого молока с мёдом. Поставила передо мной. Потом села и сказала:

— Слушай, внученька.

Бывает так, что никто рядом не видит, не слышит, не приходит.

И тогда кажется: «Я одна. Совсем».

Но знай вот что.

Ты никогда не одна.

Потому что в тебе — голос всех тех, кто был до тебя.

Твоя прабабушка, что ходила за водой за три версты, но не плакала.

Твой дед, что молча кормил соседей в голод, хотя сам голодал.

Твоя мама, что ночами не спала, чтобы ты выросла в тепле.

Они все — в твоём сердце.

Их сила — твоя.

Их мудрость — твоя.

Их огонь — твой.

И даже если сейчас нет человека рядом —

ты сама можешь стать тем самым добрым человеком для себя.

Скажи себе:

«Мне больно. Но я с тобой. Я не брошу тебя».

Это и есть самая настоящая помощь.

Потому что спасение начинается не с того, кто пришёл.

А с того, кто сказал себе: “Я достойна быть спасённой”.

— А если я не верю? — прошептала я.

— Тогда просто зажги свечу, — улыбнулась бабушка. —

Посмотри на огонь.

И скажи:

«Я здесь. И я не один».

Потому что пока ты помнишь — род жив.

А пока род жив — ты никогда не одна.

Глава 5. Как встречали Новый год наши предки

Однажды утром я спросила бабушку:

— Бабуля, а ты веришь в Деда Мороза?

Она улыбнулась, вытирая руки о фартук.

— В Деда Мороза — нет. А в добрый Новый год — очень.

— Как это?

— Раньше, внученька, люди не ждали, что кто-то принесёт подарки. Они сами становились добрыми волшебниками.

— Правда?

— Конечно! В Сочельник и в первые дни Нового года старались сделать три добрых дела:

Первое — накормить голодного. Даже если самому мало.

Второе — помириться с тем, с кем поссорился.

Третье — сделать что-то хорошее потихоньку, чтобы никто не знал.

— А зачем потихоньку? — удивилась я.

— Потому что, — бабушка подмигнула, — добро от сердца — не для славы, а для света.

Она села рядом и рассказала:

— Моя мама, твоя прабабушка, в канун Нового года всегда варила лишнюю кашу. Не для себя — для путника. Если кто шёл мимо в метель — звала: «Заходи, согрейся!»

А потом, когда гость уходил, шептала: «Пусть этот день будет добрый».

— А подарки не дарили?

— Дарили! Но не игрушки. А то, что сделано руками: варежки, платок, ложку из дерева. И говорили: «На память. Чтобы знал — тебя помнят».

— А ёлку наряжали?

— Нет. Ёлок не было. Но зато печку украшали: повязывали ленточки, ставили свечи, чтобы дом был нарядным. Ведь главное — не дерево, а сердце.

— А как знали, что Новый год начался?

— По звёздам. По тишине. По тому, что первое слово в году — должно быть доброе.

Если сказал «здравствуй» — год будет ласковым.

Если «ой, опять работа» — год будет тяжёлым.

— Тогда я завтра скажу: «Здравствуй, новый день!» — воскликнула я.

— Молодец, — кивнула бабушка. — И сделай одно доброе дело. Просто так. Без спроса.

— Например?

— Например… угости Жучку лишним кусочком хлеба. Или подмети крыльцо для соседки.

А вечером зажги свечу и скажи: «Спасибо, старый год. Здравствуй, новый — будь добр ко всем».

Я задумалась.

— А если я сделаю три добрых дела… придут ли мне подарки?

Бабушка засмеялась тихо, как колокольчик под снегом.

— Подарки уже пришли, внученька.

Ты их держишь в руках: дом, тепло, память, любовь.

Остальное — просто обёртка.

Глава 6. Око дома

Однажды вечером я сидела у печки и смотрела, как в щелях между кирпичами мелькают язычки пламени.

— Бабуля, — спросила я, — а почему ты всегда говоришь: «Не гаси огонь в печи»?

Бабушка подошла, положила в топку пару сухих поленьев и сказала:

— Потому что огонь в печи — это око дома.

— Как око? — удивилась я. — Разве он видит?

— Видит не глазами, а сердцем, — ответила бабушка. — Пока в печи горит огонь, дом знает, что его любят.

Она присела рядом.

— Раньше, когда люди уходили из избы надолго, они оставляли тлеющие угли. Не потому что боялись холода — а чтобы дом не забыл, что в него вернутся.

— А если огонь погаснет?

— Тогда дом становится… пустым. Не холодным — пустым.

Как будто в нём никто не смеётся, не плачет, не молится.

— А молятся при огне? — спросила я.

— Конечно! — улыбнулась бабушка. — Раньше перед иконами зажигали лампадку, а в печи — огонь. Один свет — к Богу, другой — к земле и роду.

И пока оба горят, в доме мир и лад.

— А если я случайно потушу?

— Не беда, — мягко сказала она. — Главное — сразу зажечь снова. И сказать: «Прости, дом. Я здесь».

Потому что огонь — он не требует много.

Ему нужно только одно:

Чтобы его помнили.

Я долго смотрела на пламя. Оно шевелилось, как живое.

— Бабуля… а если я вырасту и уеду?

— Тогда возьмёшь огонь с собой, — сказала она. — Не в руках, а в сердце.

И где бы ты ни жила — пусть даже в городе, где печек нет, — ты зажжёшь свой свет: добрым словом, заботой, памятью.

Потому что настоящий огонь — не в печи.

Он — внутри.

 — А что будет если дом станет пустым?

Бабушка помолчала. Поправила платок и сказала тихо, как будто боялась спугнуть тишину:

— Если дом станет пустым… он начнёт забывать.

— Забывать что? — прошептала я.

— Забывать звуки. Смех за столом. Шорох вязания. Детские шаги по полу.

Забывать запахи: хлеба, мятного чая, воска на иконах.

Забывать тепло рук, которые моют полы, ставят цветы, зажигают свечу.

И тогда… он становится просто коробкой из дерева и кирпича.

Холодной. Глухой. Чужой.

— А можно его вернуть? — спросила я.

— Можно, — кивнула бабушка. — Но это как с человеком: если долго не говорить с ним, он отвыкает слушать.

Чтобы дом снова стал живым, нужно:

● прийти и остаться,

● заговорить с ним (даже просто: «Ну, здравствуй»),

● разжечь огонь,

● сделать что-то доброе внутри — хоть чашку поставить на место.

Потому что дом — он как сердце:

пока в него вкладывают жизнь — он бьётся.

А если перестать… он засыпает.

— А если я уеду надолго?

— Тогда перед уходом скажи ему: «Я вернусь. Жди».

Оставь что-то своё — платок, книгу, даже ленточку на гвоздике.

И пусть в печке хоть один уголёк тлеет.

Потому что дом, который знают, что его ждут, — никогда не становится пустым.

 — Так дом живой?

Бабушка посмотрела на меня, как будто я задала самый важный вопрос в мире. Потом взяла мою руку и приложила к стене у печки.

— Почувствуй, — сказала она.

Я прижалась ладонью. Было тёпло.

— Это тепло — от огня?

— Отчасти, — кивнула бабушка. — А отчасти — от всех, кто здесь жил.

От прабабушки, что пела колыбельные у этой печки.

От деда, что чинил крышу под дождём.

От меня, когда я плакала здесь после первой любви… и смеялась, когда родилась ты.

— Но ведь стена — дерево… — растерялась я.

— Да. Но дом становится живым, когда в него вкладывают жизнь.

Каждое доброе слово — как вода для корней.

Каждая слеза — как роса.

Каждая молитва — как свет.

Если люди в доме любят, трудятся, прощают — дом дышит.

Если кричат, обижают, забывают друг друга — он замирает.

Он не говорит. Не ходит. Но чувствует.

— И что он чувствует сейчас? — спросила я.

Бабушка улыбнулась.

— Сейчас он чувствует, как ты прижимаешься к нему ладонью…

И шепчет: «Спасибо, что помнишь — я жив».

Глава 7. Колодец и крещенская вода

Однажды утром бабушка сказала:

— Внученька, сегодня пойдём к колодцу. Надо воды набрать — на Крещение.

— А зачем особая вода? — спросила я. — Разве не вся вода одинаковая?

Бабушка улыбнулась.

— Вся — да. Но не вся — святая.

Мы надели валенки, накинули шубки и пошли. Снег хрустел под ногами, а колодец стоял на краю деревни, как старый страж.

Бабушка осторожно опустила ведро. Оно глухо плеснуло внизу.

— Слушай, — сказала она, — вода в колодце — как память земли. Она прошла сквозь песок, камни, корни деревьев… и вышла чистой.

Так и человек: если пройдёт через труд — выйдет светлым.

Когда ведро поднялось, вода в нём искрилась, будто внутри были маленькие звёздочки.

— А почему именно в Крещение? — спросила я.

— Потому что в этот день Господь освятил всю воду на земле, — ответила бабушка. — И наша река, и колодец, и даже роса на траве — всё становится святой.

— А зачем её беречь?

— Чтобы помнить:

 — что чистота начинается с сердца,

 — что вода — дар, а не просто «жидкость из крана»,

 — и что в самый тёмный день года (ведь Крещение — 19 января!) — свет уже вернулся.

Дома бабушка разлила воду по баночкам.

— Эту будем пить, когда болеть будешь, — сказала она. — Не потому что «волшебная», а потому что в ней молитва.

А эту — оставим на подоконнике. Пусть стоит рядом с иконой. Как напоминание: «Ты — часть чего-то большего».

— А можно мне самой набрать воду в следующем году? — спросила я.

— Конечно, — кивнула бабушка. — Только помни:

Воду бери с благодарностью.

И никогда — с пустыми руками.

— Почему?

— Потому что, — она погладила меня по голове, — кто берёт — должен и отдавать.

Хоть слово доброе. Хоть помощь соседке. Хоть улыбку прохожему.

Потому что святость — не в воде.

А в том, как ты её несёшь.

 — Как это:” Кто берет — должен и отдавать?”

Бабушка посмотрела на меня и сказала:

— Запомни это, внученька:

Кто берёт — должен и отдавать.

Не потому что «надо».

А потому что мир держится на равновесии.

Если ты взял хлеб — поделись кусочком.

Если тебе сказали доброе слово — скажи другому.

Если тебя согрели — согрей кого-то сам.

Даже воду из колодца нельзя брать просто так.

Надо сказать: «Спасибо, земля».

Или положить на край колодца — хоть цветок, хоть камешек.

Не как плату. А как знак уважения.

— А если я ничего не могу дать? — спросила я.

— Всегда можно дать что-то настоящее:

 — улыбку,

 — внимание,

 — минуту тишины рядом с тем, кому больно.

Потому что отдавать — не значит отдавать много.

Это значит: «Я помню — я не один в этом мире».

И тогда…

Тогда всё, что ты берёшь — не крадётся, а принимается с благодарностью.

А всё, что отдаёшь — не теряется, а возвращается светом.

Глава 8. Я уезжала

Я уезжала от бабушки.

— Бабуля, — сказала я, стоя у крыльца, — я буду скучать по нашему дому. По печке. По свече. По твоим сказам.

Бабушка обняла меня крепко-крепко. Потом отстранила, посмотрела в глаза и сказала:

— А ты возьми дом с собой.

— Как? — удивилась я. — Он же здесь…

— Дом — не стены, внученька.

Дом — это то, что ты носишь внутри.

Ты запомнила:

 — как зажигать свечу,

 — как говорить добрые слова в Сочельник,

 — как оставлять хлеб на окошке,

 — как беречь воду,

 — как не бояться метели,

 — и как помнить род.

Это и есть твой дом.

Где бы ты ни была — он с тобой.

— А если я забуду?

— Тогда просто спроси себя:

«Что бы сделала бабушка?»

И сердце подскажет.

Она протянула мне маленькую тряпочку. Внутри — щепотка золы из нашей печки и капля крещенской воды.

— Это не волшебство, — сказала она. — Это память.

Пусть напоминает: ты — из рода тех, кто берёг огонь.

Я бережно спрятала мешочек в карман.

— Я буду рассказывать свои сказы, — прошептала я. — Про Метелицу. Про хлеб. Про око дома.

— Рассказывай, — кивнула бабушка. —

Потому что пока кто-то помнит — род жив.

А пока род жив — ты никогда не одна.

Машина тронулась.

Я смотрела, как уменьшается наш дом, пока он не стал точкой в конце дороги.

Но в груди было тепло.

Потому что я знала:

Я увезла с собой самый настоящий дом — тот, что горит внутри.

●