«Багровый след»

Я проснулся от того, что телефон вибрировал под щекой. Не звонил — именно вибрировал, как будто пытался вырваться из‑под меня и сбежать. Я открыл один глаз, увидел на экране двадцать пропущенных от отца и подумал: «Ну всё, приехали».

Хотя тогда я ещё не знал, насколько буквально.

Комната пахла вчерашней пиццей, позавчерашним кофе и чем‑то неопределённым, что давно требовало стирки. Я лежал на кровати, как выброшенная на берег медуза, и пытался вспомнить, какой сегодня день. Понедельник? Среда? Или вообще суббота? В моём мире дни недели давно превратились в абстракцию, как «ответственность» или «самостоятельность».

Телефон снова завибрировал.

Я вздохнул, поднялся, пошёл на кухню.

Отец сидел за столом, как статуя. Прямая спина, идеальная рубашка, чашка чёрного кофе, которую он держал двумя пальцами, будто это не кофе, а какой‑то хрупкий артефакт. Он даже не повернул голову, когда я вошёл. Только сказал:

— Садись.

Я сел. Не потому что испугался — просто тон был такой, что спорить казалось глупым. Как если бы тебе сказали: «Не трогай плиту, она горячая». Ты можешь быть идиотом, но не настолько.

— Ты знаешь, почему я тебе звонил? — спросил он.

— Потому что ты скучал? — попытался я пошутить.

Он посмотрел на меня так, что шутка умерла, даже не родившись.

— Я принял решение, — сказал он. — И это решение касается тебя.

Я почувствовал, как внутри что‑то неприятно шевельнулось. Обычно, когда отец говорил «решение», это означало, что мне придётся что‑то подписать, куда‑то поехать или хотя бы выслушать лекцию. Но сейчас в его голосе было что‑то другое. Жёсткое. Окончательное.

— Ты едешь, — сказал он.

— Куда? — спросил я, хотя уже заранее пожалел.

Он достал конверт. Положил передо мной. Я открыл.

Внутри — билет на автобус, карта, адрес и листок с двумя пунктами:

1. Тюрьма.

2. Приют для собак.

Я моргнул. Потом ещё раз. Потом посмотрел на отца.

— Это что? — спросил я.

— Это варианты работы, — спокойно ответил он. — Ты выбираешь любой.

— Пап, — сказал я, — ты серьёзно? Это же… это же какая‑то хрень.

— Это необходимость.

Он откинулся на спинку стула, скрестил руки.

Я впервые заметил, как сильно он постарел. Морщины, которые раньше были едва заметны, теперь прорезали лицо, как трещины на старой стене. Волосы — чуть седее. Взгляд — тяжелее.

— Ты взрослый человек, — сказал он. — Но живёшь как подросток. Ты не работаешь. Не учишься. Не развиваешься. Ты просто… существуешь. На мои деньги.

— Я не просил тебя… — начал я.

— Да, — перебил он. — Ты не просил. Но и не пытался что‑то сделать сам.

Он говорил спокойно, без крика. И от этого было хуже. Крик — это эмоция. А спокойствие — приговор.

— Ты поедешь в деревню, — продолжил он. — В горы. Там свежий воздух, нормальные люди и работа. Ты будешь жить там. Сам. На свои деньги.

— У меня нет денег.

— Я знаю.

Он сказал это так буднично, будто обсуждал погоду.

— И что, — спросил я, — ты просто… отправляешь меня в ссылку?

— Я даю тебе шанс. Последний.

Мы замолчали.

Я смотрел на конверт, как на бомбу замедленного действия.

Он — на меня, как на человека, который давно вышел за рамки терпения.

— Когда? — спросил я.

— Сегодня.

— Сегодня?! — я чуть не подпрыгнул. — Пап, ну ты… ты вообще…

— Я всё решил, — сказал он. — Вещи собраны.

— Что значит «собраны»?

— Я попросил домработницу. Она сложила самое необходимое.

Я почувствовал, как внутри всё кипит.

Злость, обида, унижение — всё смешалось.

— То есть ты даже не дал мне самому собрать вещи?

— Ты бы не собрал.

Он был прав, но это только злило сильнее.

— И что мне там делать? — спросил я. — В тюрьме работать? Или собачьи какашки убирать?

— Да, — сказал он. — Именно это.

Я встал.

Пошёл к двери.

Остановился.

— Ты меня выгоняешь, — сказал я тихо.

— Я даю тебе возможность стать человеком.

Я хотел что‑то ответить. Что‑то злое, обидное, громкое. Но слова застряли.

Я просто вышел.

Комната действительно была собрана. Чемодан стоял у двери, как немой укор. Я открыл его — внутри лежали джинсы, футболки, толстовка, носки, аптечка, зарядка, даже зубная паста. Всё аккуратно, ровно, по‑военному.

Я сел на кровать.

Посмотрел на чемодан.

Потом на окно.

Потом снова на чемодан.

«В деревню… в горы… работать…»

Звучало как начало дешёвого реалити‑шоу.

Я подошёл к зеркалу.

Посмотрел на себя.

Лохматый. Помятый. С глазами человека, который всю жизнь жил в тепле и вдруг оказался на пороге холодильника.

— Ну что, — сказал я своему отражению. — Добро пожаловать в новую жизнь, придурок.

И впервые за много лет мне стало по‑настоящему страшно.