«Бессонница перед Новым годом»

День 1.

Это был обычный день, пропитанный липкой предпраздничной суетой. На календаре — предпоследний вздох уходящего года. Как всегда, я лег, когда город уже спал, и проснулся, когда он уже давно проснулся.

На душе было погано. Никакого праздника внутри, только глухое, выцветшее раздражение. Пару минут я таращился незрячими глазами в окно, где размытые пятна света намекали на чужую жизнь. Потом лениво потянулся за очками. Мир обрел резкость, но не стал приятнее. Еще несколько минут тупежа, глядя в одну точку, громкий вздох, завершившийся отборным матом, — и вот я, шаркая, иду искать еду.

Кухня встретила меня безжизненным холодом и тишиной. В голове пульсировала одна мысль: надо поесть. Но что? Лениво потянул дверцу холодильника. Внутри царила тоска. Точнее, там стояли какие-то кастрюли, валялись свертки, но все это выглядело как музейные экспонаты — трогать страшно, есть ещё страшнее. Никаких признаков съедобной пищи.

Где-то в глубине полки я откопал пару кусков хлеба, старательно, словно мумию, завернутых в пакет.
— Вот и еда, — пробормотал я вполголоса, выуживая следом небольшой, заветренный кусок масла.

Дальше началась рутина. Чайник на плиту, щелчок конфорки. Пока вода закипала, я механически сооружал бутерброды. Чтобы придать этому суррогату хоть какой-то вкус, сверху посыпал щепоткой сахара. Завтрак чемпиона готов.

А следом — главное блюдо. Таблетки. Много таблеток. За долгие годы они стали моей основной едой, ежедневной головоломкой: что с чем мешать, что пить до, а что после, какие капсулы подружатся, а какие устроят войну. Я проглотил горсть. Спустя время желудок привычно сжался, сопротивляясь химии, отвечая тупой болью.

В эти предновогодние дни таким, как я, особенно паршиво. Мало того, что тело, кажется, пытается сгнить заживо, так еще и с мозгами не повезло. Или с судьбой? Сколько раз я пытался наладить контакт, вклиниться в этот мир? Все в труху. Обо мне либо забывали сразу, либо просто не слушали, пропуская слова мимо ушей, как белый шум. Впрочем, это мелочи. Мир без уродов невозможен, и всегда найдется кто-то, кто ткнет пальцем и скажет, какой ты странный, какой ты неправильный.

Почему? Да хрен его знает. Просто так вышло. Просто судьба выдала тебе справку «социального инвалида» — смирись и жри. Проблема лишь в том, что ты никогда не поймешь тот самый момент, когда действительно сходишь с ума. Эта неопределенность раздражает больше всего.

На повестке дня оставалось одно: немного поработать, подкалымить, выжать из себя остатки сил. Все ради того, чтобы завтра, в новогоднюю ночь, позволить себе поесть то, что считается «праздничным». По иронии судьбы, именно в эти дни еда становится еще дороже. Поскудно, конечно, но ничего не попишешь. Придется платить налог на чужое счастье.

Прилично одеться — вот он, главный квест дня, задача даже более сложная, чем встать с кровати. Перед выходом «в свет» нужно провести ревизию: отделить то, что еще сойдет за одежду нормального человека, от того, что уже зашарпано, растянуто и источает легкий, но въедливый запах безнадеги. Около получаса я убил на эти раскопки в шкафу. Отобрал пару шмоток, остальное с раздражением запихнул в стиралку. Надо было запустить ее еще вчера, но "вчера" меня победила лень.

Быстро натягиваю на себя то, что нашел. В голове мелькает старая поговорка: «Бедному собраться — только подпоясаться». Губы сами собой кривятся в горькой усмешке. А дальше — провал.

Вышел на улицу, когда еще было светло. Торопливо, сгорбившись от ветра, почапал на работу. И тут память обрывается. Пустота. Будто кто-то вырезал кусок пленки из фильма моей жизни. Автопилот, не иначе.

Очнулся я уже вечером, когда механически заходил в супермаркет.
— М-да, тоска, — пробормотал я вполголоса, оглядывая полупустые прилавки, разграбленные праздничной ордой.

Рука сама потянулась за последней пачкой дешевых котлет — удача в моем понимании. Греет душу только одно: завтра никуда не надо. Зарплата получена, а значит, можно позволить себе суррогат праздничного ужина. Вернее, то, что удастся собрать из жалких остатков на полках.

Я бреду по магазину, сканируя ряды мутным взглядом. В отделе заморозки вдруг радостно, почти по-детски всхлипываю: наггетсы! Целых три пачки, завалявшиеся в углу морозилки. Вредно, химия сплошная, но раз в год можно. Беру всё. Докидываю в корзину еще пару мелочей и двигаю к кассе самообслуживания.

Быстро пикаю товары, стараясь не смотреть по сторонам, но периферийным зрением все равно вижу их. Людей. Они счастливые. Отвратительно счастливые. Даже завидно становится, до скрежета зубовного. Многие ходят семьями, громко обсуждают, что подарить теще, какой салат вкуснее, как они завтра отлично нажрутся и будут пускать фейерверки.

А мне плевать. Впрочем... нет, не плевать. Привычно, предательски, по скуле скатывается одинокая, холодная слеза. Я ведь своим не нужен. Им было удобно забыть обо мне, вычеркнуть из жизни, избавиться как от прокаженного, как от вечно больного животного, которое только портит интерьер.

— Вот суки... — срывается с губ тихий шепот.

Я смахиваю влагу с лица, хватаю пакет и ускоряю шаг. Быстрее, быстрее добраться до дома, захлопнуть дверь и отгородиться от этого сияющего, чужого мира бетонными стенами.

Захожу в подъезд. Он встречает меня привычным зловонием и обшарпанными стенами, впитавшими в себя тоску поколений. Кто-то уже успел разбить одну из ламп на первом этаже. Темнота.
— Дебилы, — проносится в голове.

Я уже почти у цели. Пара минут подъема по ступеням — и вот я у своей двери. Рука ныряет в карман. Пусто. В другой. Пусто. Начинаю судорожно хлопать себя по одежде, сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле. Неужели забыл на работе? Мысль о том, что придется возвращаться обратно в этот холод, на улицу, кажется невыносимой. Паника накрывает ледяной волной.

Но нет. Вот он. Холодный металл, мой спаситель от жестокого, несправедливого мира. Звяканье ключа, поворот замка — лучший звук за сегодня. Мгновение — и дверь открыта. Я внутри.

Включаю свет, вешаю куртку. С пакетами иду на кухню, мою личную зону отчуждения. Начинаю разбирать покупки: выметаю то, что уже испорчено и начало подгнивать, освобождая место для нового. Но "праздничную" еду пока не трогаю — рано. Завтра вечером оторвусь по полной, устроив пир во время чумы. А сейчас — суровая реальность.

Включаю на фоне какое-то видео — очередной бессмысленный треп ни о чем, просто чтобы заглушить звонкую тишину квартиры. С ним как-то спокойнее. Неспешно варю геркулесовую кашу — серую, липкую массу, просто топливо для организма. Пока ел, вскипел чайник. Завариваю крепкий, ароматный чай — единственный предмет съестной роскоши, который я позволяю себе каждый день.

Затем иду в комнату, к алтарю моей жизни — компьютеру. Экран загорается, но радости нет. Друзей нет и тут. Даже виртуальных. Есть список никнеймов, «знакомые», которых можно позвать поиграть, но...
— Да пошли они лесом, — думаю я, глядя на список "онлайн".

Мне надоела эта игра в одни ворота. Постоянно приходится проявлять инициативу, выпрашивать внимание, навязываться, будто я причиняю им неудобство самим фактом своего существования.
«Надо будет — сами напишут», — успокаиваю я себя, хотя в глубине души понимаю: скорее я стану миллионером, чем кто-то из них вспомнит обо мне первым.

А дальше — пустота. Игры не радуют, все кажется пресным. Одиночество начинает съедать изнутри, как ржавчина, но остатки гордости не дают написать никому ни строчки.

Не выключая компьютер, падаю на кровать. Беру телефон. Ютуб. Бесконечная лента коротких видео — идеальная цифровая лоботомия, помогающая забыться. Я просто свайпаю, свайпаю, свайпаю, пока глаза не начинают слезиться.

Отлипаю от экрана только когда на часах высвечивается три ночи.
— Ну и фиг с ним, — бормочу я.

Ставлю телефон на зарядку, гашу компьютер. Темнота комнаты смыкается надо мной. Пытаюсь уснуть, ворочаюсь, считаю до ста, но сон не идет. Мысли роятся, тело ломит, тишина давит на уши.
— Вот зараза... — говорю я в пустоту, и мой голос звучит пугающе громко в ночной тиши.

Поднимаюсь с кровати, руки дрожат. В темноте нащупываю очки, подхожу к окну. Там, за стеклом, началась метель. Снежная круговерть, бессмысленная и беспощадная, как моя жизнь. И без того депрессивное состояние доходит до края, переливается через борт.

К горлу подкатывает горячий ком. Живот сводит резким спазмом, и я не успеваю добежать до ванной — меня рвет прямо на пол. Сгибаюсь пополам, откашливаюсь, уже в голос матерясь от унижения и беспомощности. Иду в ванную, но в голове пульсирует только одно слово: «Убраться».
Убраться. Не просто вымыть пол. Исчезнуть. Стереть себя.

Срываюсь с места. Лихорадочно, путаясь в рукавах, натягиваю одежду. Хватаю какие-то вещи, напяливаю наушники и врубаю музыку на полную, чтобы заглушить звон в ушах. Выбегаю из квартиры, даже не закрыв дверь. Плевать. Пусть заходят, пусть выносят всё, пусть живут там. Меня там больше нет.

Вываливаюсь в ночь. Начинаю брести сквозь буран. Снег жалит лицо тысячей ледяных иголок, мороз окрашивает щеки, но мне все равно. В голове пустота? Нет, хуже. Там рой мыслей — давящих, раскалывающих череп, наносящих множественные ножевые ранения изнутри. Голоса, обрывки фраз, воспоминания... Вся жизнь проносится перед глазами, но не как в кино, а как нарезка самого гнусного дерьма, которое пришлось пережить.

Улица безлюдна. В нашем городе и так немного людей, а в такую погоду даже машины попрятались по гаражам. Я один в этом белом аду.

Ноги подкашиваются. Я падаю на колени прямо в сугроб и начинаю рыдать. Обнимаю себя руками, раскачиваюсь, пытаюсь успокоиться, но не могу. Это как пытаться голыми руками остановить сошедший с рельсов поезд — тебя просто размажет. Но я делаю это беззвучно. Внутри, на подкорке, со всей силы жмет на тормоз старый страх:
«А что подумают люди? Нужно бежать домой. Нельзя орать. Ты же не псих».

Через какое-то время этот социальный тормоз окончательно срабатывает. Истерика отступает, оставляя после себя выжженное поле. Я встаю, механически отряхиваю колени, вытираю ледяные слезы рукавом. Осматриваюсь — вроде никого. Разворачиваюсь, чтобы идти домой.

Бреду по улочкам неспешно, как зомби, скованный морозом и апатией. Метель немного успокаивается, ветер стихает, будто давая передышку перед финальным актом.

Выхожу на пустырь. До дома всего ничего. Идя по узкой тропинке, замечаю силуэт под старым кованым фонарем. Замираю, вглядываюсь сквозь залепленные снегом очки. Свет фонаря выхватывает из темноты фигуру, и я забываю, как дышать.

Под фонарем стоит девушка. Совершенно неземная. На ней длинное, пышное белое платье с открытыми плечами — безумие в такой мороз. Длинные серебристые волосы мягко колышутся на ветру. Над головой едва заметно мерцает тонкое кольцо — нимб?
За её спиной расправлены огромные крылья. Белоснежные перья на концах пропитаны густой, алой кровью, будто она волочила их по свежему мясу.

Но самая жуть была не в крыльях. В своих изящных, хрупких руках она сжимала тело. Окровавленный, изувеченный кусок плоти, в котором уже сложно было опознать человека. Кровь с него капала на подол её идеального платья, смешиваясь со снегом.

Не знаю, сколько я так стоял. Но она наконец заметила меня. Её лицо, до этого кукольно-спокойное, с большими голубыми глазами, вдруг исказилось. Губы растянулись в широкой, неестественной но от чего то красивой улыбке.
Она смотрит прямо мне в душу. А я смотрю ей в ответ. Врос в землю. Нет сил ни закричать, ни убежать.

Ещё пару мгновений — и она исчезает из поля зрения. Будто растворилась в воздухе. На снегу остается лишь истерзанное тело — мрачное подтверждение того, что я не сплю.

Вдруг за спиной раздается женский голос. Тихий, но отчетливый, он прорезает шум ветра:
— Твоё время пока не пришло.

Я боюсь поворачивать голову, шея словно окаменела, но всем нутром ощущаю её присутствие. Сзади скрипит снег. Шаг, другой. И вдруг теплые руки обнимают меня за плечи. Я чувствую её дыхание на своем затылке, ощущаю тяжесть её тела, прижавшегося к моей спине. Она берет меня за руки, сплетая свои пальцы с моими.

Я стою в оцепенении, не в силах ни издать звук, ни пошевелиться. Моё сердце колотится так, что, кажется, сейчас сломает ребра.
Она смеется. Тихий, мелодичный смех, похожий на перезвон колокольчиков. Похоже, она чувствует мой животный страх и смущение от этой странной близости.

— Не бойся... — шепчет она мне на ухо. — Твоё... время... ещё... не... пришло.
Последнюю фразу она проговаривает медленно, по слогам, словно пробуя слова на вкус.

Я судорожно сглатываю. Наконец, у меня находятся силы, чтобы разлепить губы:
— Кто ты? — голос звучит хрипло, жалко.

Она опять смеется, и этот звук действует странно — я немного успокаиваюсь. Паника отступает, сменяясь сюрреалистическим спокойствием.
— И что здесь вообще происходит? — добавляю я уже увереннее.

Находясь всё ещё в её объятиях, я медленно поворачиваюсь к ней лицом. Наши взгляды встречаются, и сердце ёкает — но уже не от ужаса.
Голос сознания, где-то на задворках разума, вопит: «Красивая... Чёрт её побери, какая же она красивая».

От того, что такая красавица держит меня в объятиях — причем крепко, по-хозяйски, не желая отпускать, — внутри разливается предательское тепло. На душе становится легче, а щеки, несмотря на мороз, начинают полыхать огнем от смущения. Ситуация абсурдная: стою посреди пустыря, рядом труп, а я краснею, как школьник.

Она молчит, разглядывая меня с задумчивой полуулыбкой.
— Кто ты? — спрашиваю я еще раз, уже тише.

Она чуть отодвигается, будто смущаясь сама, но рук не разжимает.
— Будем считать, что я твой ангел-хранитель, — говорит она с легкой наигранностью, словно играет в какую-то игру. — Который спас тебя от опасности. Возвращайся домой. Всё хорошо. Тут ничего не произошло, а ты ничего не видел.

— А что за тело? — спрашиваю я, кивая в сторону сугроба.

Она удивленно пожимает плечами, невинно хлопая ресницами:
— Какое тело?

Я резко оборачиваюсь. Пустота. Тело исчезло. На снегу осталось только багровое пятно крови, которое уже начала припорашивать метель.

— Ну всё, пока, — её голос звучит совсем близко. — Мы ещё увидимся.

Чувствую легкое, нежное прикосновение губ к своей щеке.
Я резко поворачиваюсь обратно к ней, чтобы что-то сказать, схватить её за руку, удержать... но хватаю лишь морозный воздух.
Она исчезла.

И вот я снова стою и вдупляю в пустоту, глядя на место, где она только что была. Но ступор длится недолго. В голове — полный бардак, мысли сталкиваются, как бильярдные шары.

Я разворачиваюсь и начинаю медленно брести к дому, все еще ощущая фантомное тепло её поцелуя. Но вдруг сердце пропускает удар, будто споткнувшись.
— Блять! — кричу я в голос, пугая тишину пустыря.

Дверь! Я же оставил дверь квартиры нараспашку!

Срываюсь с места, ноги скользят по снегу.
— Вот же сука... — хриплю я на бегу, легкие горят огнем.

Влетаю в вонючий подъезд, перепрыгивая через ступеньки, взлетаю на свой этаж. Врываюсь в квартиру, ожидая увидеть пустые стены или, того хуже, непрошеных гостей.
Тишина. Всё на месте. Вещи не тронуты, свет горит в коридоре так же, как я его оставил.
— Отлегло... — выдыхаю я, опираясь о косяк.

Делаю шаг вперед, выдыхая накопившееся напряжение, и тут же нога предательски разъезжается. Противное, влажное «чвяк» разрывает тишину коридора.
Вляпался. Прямо носком ботинка в лужу собственной рвоты, которую оставил перед побегом. Кислый запах, смешавшись с морозной свежестью, ударяет в нос, вызывая новый позыв тошноты.

— Да твою ж мать! — снова ругаюсь я вслух, но уже без злости. Голос звучит глухо, с усталостью обреченного.

Иду за тряпкой. Движения механические, рваные, как у сломанного робота. На автопилоте вытираю пол, стараясь не дышать, швыряю тряпку в угол ванной. Потом к двери.
Щелкает один замок, скрежещет второй. Поворачиваю задвижку. Всё. Моя крепость заперта. Мой бункер снова герметичен.

Доплетусь до комнаты и падаю на кровать плашмя. Прямо в одежде — сил стягивать джинсы просто нет. Матрас пружинит, принимая моё измученное тело. Взгляд цепляется за светящиеся цифры на часах — начало пятого.
Организм, истощенный стрессом, холодом и необъяснимой магией, просто выдергивает шнур из розетки. Конечности наливаются свинцом, веки становятся неподъемными.

Последняя мысль перед тем, как провалиться в небытие, тягучая и липкая, как смола:
«Похуй. Похуй на всё и на всех. Пусть хоть весь мир сгорит синим пламенем...»

Но сквозь это спасительное безразличие тонкой, раскаленной иглой пробивается интерес, пульсирующий в угасающем сознании. Лицо девушки, её холодные руки, пятно крови на снегу...
«Когда же мы снова увидимся?»

Впрочем, и этот вопрос стихает, растворяясь в гулком, замедляющемся биении моего сердца. Темнота наваливается тяжелым одеялом, мгновенно утаскивая меня на дно. Я проваливаюсь в глубокий, плотный сон без сновидений.