«Бездна»

Меня зовут Роберт Уилсон. И я, черт возьми, банкир. Где-то в Неваде, в офисе, который похож на стеклянно-бетонный гроб с кондиционером. У меня давно уже проблемы с памятью. Это не провалы, нет. Это скорее серая, вязкая пелена, которая застилает детали. Я могу смотреть на чашку кофе и не помнить, положил ли я туда сахар. Смотрю на ложку в своей руке и понимаю, что держу её уже минуту, тупо уставившись на свое отражение в выпуклом металле. Отражение всегда какое-то чужое, уставшее, с мешками под глазами цвета синяков.

Один день сменялся другим, они текли как нефть — медленно, густо и неотвратимо. Типичная картина для меня: стол из светлого дерева, заваленный почти бесконечными стопками бумаг. Пахнет озоном от работающего принтера и дешевым одеколоном, которым я пытался взбодриться утром. Бумаги эти шуршали, как осенние листья, если бы листья могли убивать своим содержанием. Проценты, пени, долги, выписки. Зелено-белые простыни цифр, от которых рябило в глазах, и они начинали слезиться.

— УИЛСОН!

Этот звук ворвался в мои мысли, как поезд врывается в тишину тоннеля. Очередной крик животного, которого мы, за глаза, называли «Начальник», вернул меня от мыслей о сахаре и бесконечности бытия.

Я вздрогнул. Передо мной стоял Эдвард Крейн. Маленький, лысеющий человек с красным лицом, на котором вечно блестели капельки пота, словно он только что выбежал из сауны. Его запонки блестели ярче, чем его глаза.

— Ты в последнее время видимо не высыпаешься, мать твою! — его слюна летела в мою сторону, оседая на моих отчетах мелкими каплями, похожими на яд. — На тебя слишком много жалоб! Клиенты говорят, что ты смотришь сквозь них! Что ты не слышишь их! Ты как призрак здесь бродишь! Иди проспись!

Он нависал надо мной, тряся какими-то бумажками. Я смотрел на его пальцы — толстые, унизанные перстнями, и думал о том, как сильно они похожи на сосиски, обвязанные бечевкой. Потом он меня уволил, да не суть. Это было лишь вопросом времени. В тот момент мне было плевать. Мне всегда было плевать на него, на его крик, на его жалобы.

Я молча собрался. Механически сложил ручку «Паркер» (подарок отца на окончание колледжа) в верхний ящик, надел пиджак, который висел на спинке стула, словно сброшенная кожа. Вышел из душного, гудящего лампами офиса на улицу. Пустынный воздух Невады ударил в лицо сухим жаром, но даже он не смог прогнать этот озноб внутри.

Пришел домой. Квартира встретила меня запахом застоявшейся пыли и пустоты. В прихожей горела одна лампа, отбрасывая длинные тени. Первым делом, по привычке, я проверил счета на столе. Циферки были в порядке. Я жив, пока они в порядке. Потом я просто лег на кровать. Даже не разделся. Просто рухнул спиной на прохладное покрывало и уставился в потолок.

Темнота сомкнулась надо мной не сразу. Сначала были мысли, обрывки фраз Крейна, цифры, пляшущие перед глазами. А потом — темнота. Но она не была пустой. В ней, на самой периферии зрения, всегда что-то виделось. Я знал это и раньше, но боялся признаться. Разноцветные, танцующие в адской пляске переливающиеся фигурки. Кружки, звезды, треугольники. Они пульсировали, меняли форму, переливались нефритовым, багровым и золотым. Они манили. Если захотеть их приблизить, сфокусироваться на них, как вглядывайся — не получалось. Они ускользали, прятались за угол зрения, оставляя после себя лишь рябь и чувство щемящей, первобытной тоски.

Я открыл глаза от невыносимой боли.

Она не была похожа на укол или порез. Это было глубокое, внутреннее давление, которое исходило из самой середины груди, из-за грудины. Боль пульсировала в такт сердцу, и каждый удар отдавался горячей вспышкой где-то в горле. Я вскочил.

Первое, что я ощутил — запах. Это был не просто пепел. Это был запах давно остывшего, мертвого пожарища, смешанный с металлическим привкусом озона после грозы, которой не было. Воздух был сухим и колючим, он царапал горло при вдохе.

Я увидел себя. Я сидел на куче черных обломков. Это было похоже на мою кровать, вернее на то, что от неё осталось — обгоревший, перекрученный металлический каркас, торчащий из груды сажи. Мои руки были в пыли, но сами руки — целы.

Я выглянул в окно. Точнее, в проем, где раньше было окно. Рама исчезла, стекла не было. Внизу, там, где простирался мой город, я заметил маленькие, сломанные деревянные дома. Они были похожи на спичечные коробки, которые кто-то со злости раздавил каблуком. Крыши провалились, стены покосились. И деревья. Черные деревья. Они тянули свои голые, скрюченные ветки к небу, словно пальцы утопленников.

Я словно ослеп. Мир лишился цвета. Я смотрел на все это и понимал: я вижу только черный. И его бесконечные оттенки: от цвета мокрого угля до сухой, выцветшей сажи. Что насчет красного... Красный был. Только один. Это была маленькая, тонкая, как лезвие бритвы, линия на горизонте. Она горела ровным, тусклым светом, как раскаленная полоска металла. Прямо как полоска заката, если бы закат мог быть таким зловещим и неподвижным.

Но я мог идти. Я видел предметы, их очертания. Я чувствовал обломки под ногами. Было не темно. Просто все вокруг было черным. Черный небосвод без звезд. Черная земля. Черный я.

Я сделал шаг по комнате, и хруст стекла резанул по ушам. И тут же резкое, спазматическое чувство удушья окутало меня с головой. Легкие сжались, как будто их стянули стальной проволокой. Я начал кашлять. Не просто кашлять — меня выворачивало наизнанку. Сильно, громко, надрывно. Горло раздирало сухим, колючим песком. И вдруг из моего рта, вместе с последним, самым сильным спазмом, вылетело облако пепла. Мелкого, серого, теплого. Он забился в нос, осел на губах. Легкие отпустило. Стало пусто и легко, но к горлу подкатила тошнота от осознания.

Я не знал, куда я попал. Я вытер рот тыльной стороной ладони, оставив на коже серый след. Пепел во рту. Пепел на языке. И тишина. Такая плотная, что, казалось, ее можно резать ножом. Ни ветра, ни звука насекомых. Только мое дыхание и стук сердца, который сейчас отдавался не болью, а холодным ужасом.