«Чернобыль: хроники распада»

ГЛАВА 1. ВЕТЕР С ПОЛЕСЬЯ

Лето 1969 года, последняя неделя июня

Старик Иван Дуб, хотя ему уже шёл семьдесят шестой год, слышал, как падает иголка с сосны. Стоял он на краю болота Гало, что в трёх километрах от реки Припять, и слушал тишину. Она была особенная, эта полесская тишина — не пустая, а густая, как холодец. В ней пульсировали сотни звуков: писк комара над водой, шелест камыша, далёкий крик цапли, собственное шуршание крови в ушах. Иван знал каждый из них. Здесь он родился, здесь воевал в партизанах, здесь похоронил жену и двоих сыновей. Теперь здесь умирал последний в этих краях медведь.

Медведя звали Батум. Неизвестно кто дал ему имя — может, ещё польские паны до войны. Батуму было лет двадцать, для медведя — глубокий старость. Шерсть вылезла клочьями, клыки стёрлись, левый глаз слезился от катаракты. Но он ещё держал территорию — десять квадратных километров леса и болота. Иван встречал его следы каждую неделю: характерная волочащаяся лапа с вырванным когтем на правой передней.

Сегодня следы привели к болоту. Иван, не сгибаясь, прошёл по гати — настланным из поколения в поколение брёвнам, почерневшим от времени. Его внук Степан, девятилетний тщедушный мальчишка с веснушками через всё лицо, шёл следом, стараясь ступать точно в следы деда.

— Дед, а он нас не съест?
— Не съест. У него зубы болят.
— А отчего болят?
— От старости, Стёпка. У всего на свете зубы от старости болят.

На краю гати, у старой кривой сосны, Иван остановился. Батум лежал на боку, тяжело дышал. Рёбра ходили волнами под бурой шкурой. Из полуоткрытой пасти капала слюна с розоватым оттенком. Медведь смотрел одним глазом на людей, но не пытался встать. Признал.

Иван присел на корточки, достав из холщовой сумки краюху хлеба и кусок сала.
— На, покушай напоследок.

Батум понюхал еду, слабо лизнул сало, но не стал есть. Просто смотрел. Степан прижался к деду.
— Он умрёт?
— Умрёт. Всё живое умирает. И медведи, и люди.
— А деревья?
— И деревья. Только медленнее.

Иван вынул фляжку с самогоном, отпил, потом капнул несколько капель на ладонь и протянул медведю. Тот лизнул, фыркнул. Казалось, в глазу мелькнула искорка — то ли от боли, то ли от благодарности.

Они просидели так час. Степан уснул, прислонившись к сосне. Иван курил самокрутку, смотрел на болото. Вода стояла чёрная, как нефть, покрытая зелёной плёнкой ряски. Здесь, под этим болотом, лежали кости. Не только звериные. В сорок третьем немцы расстреляли здесь евреев из местечка Янов — полторы сотни человек: стариков, женщин, детей. Согнали к краю, дали очередь из пулемёта. Те, кто не убился сразу, утонули в трясине. Иван, тогда молодой партизан-разведчик, видел это из засады. Не смог помочь. Помнил до сих пор крики и тот особенный звук — чавканье болота, принимающего тела.

После войны он тайком поставил здесь камни — не кресты, просто валуны, принесённые с полей. Никто не знал, кроме местных. Они приходили сюда помолиться шепотом. Место считалось проклятым и святым одновременно.

Батум вздохнул в последний раз — длинно, с хрипом. Грудная клетка опустилась и не поднялась. Глаз остекленел. Мухи сразу слетелись на мокрый нос.

Иван перекрестился. Потом закрыл медведю глаз ладонью.
— Ну вот и всё. Последний хозяин ушёл. Теперь тут будут другие хозяева.

Степан проснулся.
— Кто, дед?
— Кто знает. Может, опять немцы. Может, черти. А может, люди с машинами. Они хуже.

Он поднялся, заскрипели колени. Взял внука за руку.
— Пойдём, Стёпка. Завтра придём, похороним по-людски.

На обратном пути, уже у самой околицы Янова, они увидели машины. Три «газика» цвета хаки и один чёрный «волгу». Возле них стояли люди в штатском, но по осанке — военные. Один, высокий, в очках, разговаривал со старостой села, дядей Миколой. Тот стоял, сняв шапку, кивал.

Иван придержал внука за плечо.
— Стой. Не подходи.
— Кто это, дед?
— Чужаки. С плохими вестями.

Он угадал. Через полчаса, уже дома, в свою избу вошёл дядя Микола. Лицо серое.
— Вань, собрание вечером. В клубе.
— Какое собрание?
— По всему селу. Большое начальство приехало.

На собрание в сельский клуб — бывшую польскую корчму — пришло человек двести. Все взрослые села. Воняло махоркой, потом, дешёвым одеколоном. На сцене, рядом с портретом Ленина, стояли трое: высокий в очках, помоложе с портфелем, и военный в форме КГБ, без знаков различия.

Высокий представился:
— Товарищи! Я — Пётр Сергеевич Мазуров, представитель Государственного комитета по использованию атомной энергии. К вам — с радостной вестью!

Зал затих. «Атомная энергия» — слова были слышаны по радио, но казались такими же далёкими, как полёт на Луну.

— Здесь, на ваших землях, — продолжал Мазуров, — будет построена величайшая атомная электростанция в мире! Город будущего! Дешёвая энергия для всей Украины! Вы станете свидетелями исторического события!

Люди переглядывались. Иван сидел на последней скамье, курил. Дым стелился под потолком.

— Для строительства, — голос Мазура стал чуть жестче, — потребуется территория. Ваше село, а также ещё тринадцать окрестных деревень, попадает в санитарную зону. Вам предоставят новые дома в Черниговской области, отличные квартиры в новых пятиэтажках! Компенсации! Работу!

Шёпот пошёл по залу. «Переселять?.. Куда?.. Какие квартиры?..»

— Мы не хотим! — крикнула с третьего ряда тётка Прасковья, чья семья жила здесь триста лет. — Мы здесь родились, здесь и помрём!

Военный из КГБ сделал шаг вперёд. Негромко, но так, что все услышали:
— Это не обсуждается. Это решение правительства. Патриотический долг.

Наступила тишина. Иван видел, как у дяди Миколы трясутся руки.

Мазуров снова улыбнулся:
— Не волнуйтесь! Вы ещё спасибо скажете! Из ваших болот и лесов мы сделаем цветущий сад! Прогресс не остановить!

После собрания Иван вышел последним. На крыльце его догнал Мазуров.
— Вы, кажется, старожил?
— Да.
— Места здесь знаете?
— Как свои пять пальцев.
— Хотите работать проводником у геологов? Хорошо заплатим.

Иван посмотрел на него, на его чистые очки, на новенький костюм.
— Нет, — сказал он коротко. — Не хочу.
— Почему?
— Потому что я здесь хозяин. А вы — нет.

Он развернулся и пошёл домой. Вечер был тихий, пахло дымом из печей, полынью, нагретой за день землёй. В небе зажигались первые звёзды.

Дома Степан уже спал. Иван сел на лавку у окна, достал тетрадь в клеёнчатом переплёте — свой дневник, который вёл с войны. Вывел корявым почерком:

«26 июня 1969 г. Умер Батум. Последний медведь. Приехали люди из города. Говорят, будут строить атомную станцию. Переселять. Дядя Микола плакал в сенях. Я не плачу. Но сердце болит. Будто опять война начинается. Только враг теперь не с фашистским крестом, а с чертежами и циркулями. Стёпке не скажу. Пусть пока спит спокойно. Спи, внучек. Завтра придём хоронить хозяина».

Он закрыл тетрадь, посмотрел в окно. Над лесом встала луна, бледная, как лицо покойника. Где-то далеко, на болоте, кричала выпь — птица, которую зовут «водяным быком». Звук был похож на рёв умирающего животного.

Иван перекрестился. Не на иконы — их сожгли в печке ещё в тридцать седьмом, когда забирали отца. Просто на тёмное небо.
— Господи, — прошептал он. — Если ты есть, сохрани это место. Сохрани от железных машин. Сохрани от людей, которые думают, что они боги.

Но он знал — не сохранит. Прогресс не остановить. И железные боги уже ехали по дорогам, чтобы вырвать с корнями эту землю вместе с памятью, с костями, с последним медведем.

Он лёг, но не спал до утра. Слушал, как скрипят половицы, как в печи остывают угли, как стучит в окно ветер с Полесья — тот самый ветер, что через семнадцать лет понесёт по миру смерть. Но тогда он был просто ветром. Тёплым, пахнущим черникой и сосновой смолой. Ветром с родины, которой оставалось жить шестнадцать лет, три месяца и четыре дня.

На следующее утро Иван и Степан похоронили Батума на сухом берегу. Вырыли яму лопатами, уложили тяжёлое тело, засыпали. Степан поставил крест из двух палок.
— Дед, а на могиле что напишем?
— Ничего. Кто придёт, тот поймёт.

Они постояли молча. Потом Иван сказал, больше себе, чем внуку:
— Вот и нет хозяина. Теперь тут будут чужие. С чужими законами. А земля не любит чужих. Она мстит.

— Как мстит? — спросил Степан.
— По-разному. То болезнями, то неурожаем. А то... — Иван посмотрел в сторону, где уже слышался гудок первой машины, въезжающей в село. — А то открывает свою пасть и глотает тех, кто пришёл её покорять.

Они пошли домой. По дороге встретили первую геологическую партию. Молодые парни с приборами, смеющиеся, громкие. Один окликнул:
— Дедуля! Где тут у вас болото Гало?
Иван показал рукой.
— Спасибо! Мы тут покопаем немного!
Они прошли мимо, оставив запах бензина и чужого пота.

Степан посмотрел на деда.
— Они плохие?
— Нет, — вздохнул Иван. — Они просто не знают, куда пришли. И не спросят.

Дома их ждала повестка: явиться в сельсовет для оформления документов на переселение. Дата: 15 августа 1969 года. Через полтора месяца.

Иван сжёг повестку в печи. Но знал — не спастись. Земля уже перестала быть его. Она стала площадкой №... Какой именно — он узнает позже. Площадкой для города солнца, который вырастет на костях медведя, на костях расстрелянных, на его собственных костях.

А пока он сидел на лавке, гладил внука по голове и смотрел, как за окном проезжает первый экскаватор. Жёлтый, огромный, как доисторическое чудовище. Он ковшом врезался в землю, выворачивал пласты дёрна, глины, корней.

Земля стонала. Тихо. Но Иван слышал.

Конец главы 1.

ГЛАВА 2. КОСТЯНАЯ ПРОСЬБА

Июль 1969 года

Второй геодезический отряд прибыл на рассвете. Три машины «ГАЗ-66» с прицепами, набитыми ящиками, треногами, жёлтыми бочками солярки. Спали они тут же, в палатках, разбитых на окраине Янова, возле старого еврейского кладбища, заросшего крапивой в рост человека. Никто из местных им не сказал, что это кладбище. Не из злорадства — просто не спросили.

Начальником отряда был Михаил Петрович Гордеев, сорокадвухлетний инженер с лицом, на котором уже поселилась усталость — не от работы, а от жизни. На правой щеке шрам от осколка под Сталинградом, на левой руке два пальца не гнулись — обморозил в сорок четвёртом при переправе через Днепр. Инвалид войны второй группы. Работа геодезистом на «ударных стройках» давала полуторный оклад и надежду когда-нибудь скопить на кохлеарный имплант для сына. Мальчику было шесть, он родился глухим. Врачи в Киеве разводили руками: «Дорого, Михаил Петрович. Очень дорого. Да и технология новая, рискованная».

Михаил Петрович верил в числа. В их неумолимую логику. Геометрия не предаёт. Угол всегда равен самому себе, расстояние между точками неизменно, как смерть. В этом была странная утешительность. Мир людей лгал, изменял, забывал. Мир цифр — нет.

Его помощником назначили двадцатитрёхлетнего Виктора Лагутина, выпускника Киевского строительного техникума. Парень с горящими глазами и пухлой папкой, где лежали вырезки из журнала «Техника молодёжи» про атомные ледоколы, космические станции и города будущего. Для Виктора эта командировка была билетом в большую жизнь.

— Михаил Петрович, вы представляете? — он говорил, помогая разгружать приборы. — Через пять лет здесь будет город! С фонтанами, дворцами культуры, может, даже с метро!

Гордеев молча кивал, проверяя теодолит. Царапина на лимбе. Чёрт.

— Вы вообще слышали про атомные электростанции? — не унимался Виктор. — Это же энергия будущего! Чистая, безопасная, вечная!

— Ничего не вечно, — буркнул Гордеев. — Особенно то, что люди называют вечным.

Он посмотрел на карту, приколотую к фанерному щиту. Красным карандашом обведён контур будущей станции. Синим — санитарная зона радиусом тридцать километров. Деревни, поля, леса — всё подлежало выселению. Михаил Петрович не был сентиментальным, но что-то ёкнуло внутри. Он сам из деревни под Смоленском. Знал, что значит вырвать человека с корнями.

Первую точку решено было ставить на высоком берегу Припяти, откуда открывался вид на бескрайние леса. Место красивое, почти идиллическое. Река здесь делала плавный изгиб, вода текла медленно, лениво, как будто не хотела уходить.

Когда они подъехали, на берегу уже кто-то был. Старик с внуком. Старик сидел на корточках, копался в земле, что-то искал. Мальчик стоял рядом, держа в руках какой-то тёмный предмет.

— Местные, — сказал Виктор. — Может, спросим про ориентиры?

Гордеев подошёл. Старик поднял голову. Лицо — как вырезанное из старого дуба, глаза светлые, прозрачные, но глубина в них такая, будто смотришь в колодец.

— Добрый день, — сказал Михаил Петрович. — Мы геодезисты. Нужно точку поставить.

— Точку? — переспросил старик. Голос хриплый, с характерным полеским говорком. — Какую точку?

— Для строительства. Атомной станции.

Старик медленно встал, поскрёб землю носком сапога.
— Здесь ставить нельзя.
— Почему?
— Кости тут.

Гордеев поморщился.
— Какие кости?
— Людские. — Старик показал на мальчика. — Стёпка, покажи.

Мальчик протянул предмет. Это был череп. Не полный — нижняя челюсть отсутствовала, в глазницах застыла земля. Но характерная форма, следы пулевого отверстия в затылке.

Виктор отшатнулся.
— Ого!

Гордеев взял череп, повертел в руках. Кости лёгкие, пористые. Старые.
— Война?
— Война, — кивнул старик. — Немцы. Сорок третий год. Расстреливали здесь евреев из Янова. Человек полтораста. Бросили в яму, присыпали. Весной паводком размыло, кости на поверхность вынесло.

Он помолчал, посмотрел на реку.
— Я каждый год кости собираю, в сторону уношу, закапываю. А они опять возвращаются. Земля не держит.

Михаил Петрович опустил череп на землю. Потер лоб. В ушах зазвенело — знакомое, с войны. Звон, который появлялся всегда, когда рядом смерть.
— Нам нужно здесь работать, — сказал он тихо. — Приказ.

— Я знаю, — старик вздохнул. — Приказы. Я тоже приказы выполнял. Партизанским был. — Он показал на шрам на щеке Гордеева. — Откуда?
— Сталинград.
— Тяжёлый был бой?
— Все бои тяжёлые.

Они помолчали. Река шумела, ветер качал верхушки сосен.
— Как звать? — спросил старик.
— Михаил Петрович.
— Иван Дуб. А это внук, Степан.

Гордеев кивнул. Посмотрел на мальчика. Тот с любопытством разглядывал теодолит.
— Хочешь посмотреть? — спросил Виктор.
Степан кивнул. Виктор начал объяснять, как работает прибор, как измеряют углы, как переносят точки с карты на местность. Мальчик слушал, раскрыв рот.

Иван Дуб тем временем подошёл к Гордееву.
— Нельзя тут строить. Земля проклятая.
— Проклятий не бывает. Бывают геологические условия.
— Бывают, — упрямо сказал старик. — Я тут семьдесят пять лет живу. Знаю. Место это... больное. Оно болеет. И заражает тех, кто приходит.

— Мы учёные, — попытался возразить Гордеев, но звучало это слабо даже для него самого.
— Учёные, — усмехнулся Иван. — Немцы тоже учёные были. Химики, физики. А травили людей газом, кости считали. Учёность — не защита.

Он наклонился, поднял ещё одну кость — лучевую, детскую, тонкую, как прутик.
— Вот. Девочке лет десяти. Звали, помню, Рахиль. Кудрявая такая, веснушчатая. Пела хорошо. Перед расстрелом пела. На идиш. Я из засады слышал.

Он положил кость обратно в траву, аккуратно, как живую.
— Ставьте свою точку, коли надо. Только знайте: она на могиле стоять будет. А могилы мстят.

Виктор тем временем установил треногу. Степан помогал — держал рейку, подавал инструменты. Лицо мальчика сияло.
— Дед, я тоже геодезистом буду! — крикнул он.
Иван не ответил.

Работали до вечера. Сделали привязку к трем ориентирам: старой сосне с обломанной верхушкой, бетонному столбу линии электропередач (оказавшемуся, кстати, на два метра левее, чем на карте) и кирпичной трубе бывшего крахмального завода в пяти километрах. Гордеев записывал данные в полевой журнал, Виктор крутил винты, что-то насвистывая.

Когда солнце начало садиться, багровое, огромное, Иван подошёл к ним с котелком.
— Уха. С нынешнего улова. Садитесь, поешьте.

Они сидели на бревне, ели уху из щуки. Дымок от костра стелился над рекой. Тишина была абсолютная — только треск дров да плеск воды.
— Вам скоро переселяться, — сказал вдруг Гордеев.
— Знаю, — Иван хлебнул из кружки. — Повестку уже принесли.
— Куда?
— В Черниговскую область. В посёлок с красивым названием — Радужный. Говорят, квартиры новые, с газом, с ванной.
— Это же хорошо.
— Для кого как. Мне ванна не нужна. Мне река нужна. И лес. И тишина.

Он посмотрел на внука, который засыпал, прислонившись к деду.
— Его жалко. Он здесь родился. Корни пустил. Выдернешь — завянет.

Виктор, обычно разговорчивый, молчал. Он смотрел на череп, лежащий в стороне. На пулевое отверстие.
— А почему... почему они не убежали? — спросил он тихо.
— Куда бежать? — Иван покрутил головой. — Болота кругом. Немцы с собаками. Да и не верили, наверное, что убьют. Думали — на работу повезут. Люди всегда думают, что их не убьют. Пока не убьют.

Наступила темнота. Зажглись звёзды. В Полесье они были особенно яркие — ни огней города, ни дымки.
— Завтра в болото пойдёте? — спросил Иван.
— Нужно, — сказал Гордеев. — Там несколько точек по плану.
— Проведу. Тропки знаю. А то утонете.

Он поднялся, взял на руки спящего Степана.
— До завтра. На рассвете здесь буду.

Когда старик ушёл, Виктор спросил:
— Михаил Петрович, а правда, что место проклятое?
Гордеев закурил.
— Нет мест проклятых. Есть места, где люди вели себя как проклятые. И земля это помнит.

Он бросил окурок в воду. Тот шипя потух.
— Завтра рано вставать. Спать.

Но сам Гордеев долго не спал. Лежал в палатке, слушал, как храпит Виктор, как скрипят деревья. В голове крутились цифры, углы, координаты. И между ними — детская кость. Тонкая, хрупкая.

Он достал из планшета фотографию сына. Мальчик улыбался, не зная, что мир для него беззвучен. Михаил Петрович провёл пальцем по стеклу.
«Я сделаю это для тебя, — прошептал он. — Построим станцию. Заработаю денег. Куплю тебе слух. Ты услышишь птиц, дождь, музыку...»

Он не закончил мысль. Потому что вдруг понял: он готов построить что угодно на чьих угодно костях, лишь бы его сын услышал мир. И от этой мысли стало стыдно. И страшно.

Снаружи завыл ветер. Долго, протяжно. Как будто земля действительно стонала. Или это были голоса тех, чьи кости лежали в этой земле и просили только одного — покоя.

Но покоя не будет. Уже ехали бульдозеры, уже чертили планы, уже считали мегаватты. Прогресс не ждёт. У него нет совести. Только цель.

Гордеев перевернулся на другой бок, закрыл глаза. Заснул под утро, когда первые птицы начали перекликаться в лесу.

А на берегу, на месте, где завтра будет первая геодезическая точка, лежал детский череп и смотрел пустыми глазницами на звёзды. Как будто спрашивая: «Зачем?»

Но ответа не было. Только ветер с Полесья, тёплый, пахнущий прелой листвой и далёким пожаром. Ветер, который через много лет принесёт сюда радиоактивную пыль. Но тогда он был просто ветром. И детские кости были просто костями. И никто не знал, что точка, поставленная завтра, станет эпицентром ада.

Конец главы 2.
ГЛАВА 3. БОЛОТНЫЕ ТРОПЫ
Рассвет 16 июля 1969 года
Болото Гало проснулось первым. Ещё до солнца, когда небо было свинцово-серым, сюда спустился туман — не белый и пушистый, а жёлтоватый, липкий, пахнущий сероводородом и гниющими водорослями. Он стелился по воде, заволакивал островки осоки, скрывал тропы, известные только тем, кто родился здесь.
Иван Дуб вышел из дома в четыре утра. Надел старые кирзовые сапоги, подоткнул штанины, за плечи перекинул холщовую сумку с краюхой хлеба, луком, солью и флягой самогона «для сугреву». Стёпку оставил спать — болото не место для ребёнка, тем более сегодня.
На краю деревни его ждали Гордеев и Виктор. Геодезисты выглядели бледными, невыспавшимися. Виктор нервно поправлял ремень рюкзака, набитого приборами.
— Погода нелётная, — сказал Гордеев, глядя на туман. — Видимость ноль.
— Для болота — нормально, — отозвался Иван. — Идти будем по гатям. Ступайте за мной точно в след. Шаг в сторону — утонете. Воды местами по пояс, а под ней — трясина. Засосёт за минуту.
Он сделал паузу, посмотрел на них.
— И ещё. Что бы ни увидели, не кричите. Не бегите. Болото пугливое. И злое.
Тропа начиналась у покосившейся ивы, из корней которой торчали ржавые немецкие каски — три штуки, проросшие мхом. Иван прошёл мимо, не глядя. Геодезисты переглянулись, последовали.
Первые сто метров были относительно сухими — узкая полоска земли меж двух топей. Потом начались гати — бревна, уложенные поперёк тропы, почерневшие от времени, скользкие от влаги. Некоторые проваливались под ногой с мягким хлюпаньем, открывая чёрную жижу. Виктор шёл вторым, его лицо покрылось испариной, хотя утро было прохладное.
— Михаил Петрович, а что это за пузыри? — прошептал он, указывая на воду справа.
На поверхности болота лопались крупные пузыри, издавая звук, похожий на отрыжку. Из-под воды поднимался запах тухлых яиц.
— Газ метан, — ответил Гордеев, не отрывая глаз от спины Ивана. — Органика гниёт без доступа воздуха. Взрывоопасно, кстати.
— Взрывоопасно? — голос Виктора дрогнул.
— Не тряси сапогами, и ничего не взорвётся.
Иван шёл быстро, уверенно, будто по московскому асфальту. Его сапоги знали каждое бревно, каждый камень. Он иногда останавливался, прислушивался, потом менял направление. Болото жило своей жизнью: где-то хлюпало, где-то булькало, где-то с треском ломался подгнивший ствол.
Через час вышли на «остров» — относительно сухое пятно диаметром метров двадцать, заросшее черникой и багульником. В центре стояла странная конструкция: три кривые берёзы, связанные сверху лозой, образовывали подобие вигвама. Внутри — закопчённый камень, обложенный костями птиц и лесных зверей.
— Что это? — спросил Виктор.
— Капище, — коротко ответил Иван. — Старое. Ещё до христиан тут молились. Болотным духам.
— Вы в них верите? — не удержался Виктор.
— Я верю в то, что вижу. А они... иногда показываются.
Гордеев между тем осмотрел площадку. Почва — торф, глубина залегания по предварительным данным — до семи метров. Идеальное место для строительства фундамента? Нет. Кошмар для инженеров. Торф — как губка, он оседает, плывёт, требует сложных и дорогих свайных работ. Михаил Петрович достал блокнот, сделал пометку: «Участок 4-Б. Торфяник. Не рекомендовать под застройку».
— Здесь точка должна быть, — сказал он, сверяясь с картой. — Там, где берёза сломанная.
Иван кивнул, повёл их к краю острова, где действительно стояла берёза, расколотая пополам давним ударом молнии. Ствол был мёртвый, без коры, белый, как кость.
Виктор начал устанавливать теодолит. Руки дрожали. Он уронил оптический отвес, тот с лёгким всплеском утонул в чёрной воде.
— Чёрт!
— Тише, — сказал Иван. — Не ругайся. Они не любят.
«Они» — прозвучало так естественно, что Виктор замолчал. Гордеев посмотрел на старика. Тот стоял неподвижно, всматриваясь в туман. Его лицо было напряжённым.
— Что-то не так? — спросил Михаил Петрович.
— Тише, — повторил Иван.
Наступила тишина. И тогда они услышали. Сначала далёкий всплеск. Потом ещё. Потом что-то большое начало двигаться в воде метров за пятьдесят. Видели только рябь на воде, расходящиеся круги. Но звук... звук был тяжёлый, влажный, как будто огромное тело тащилось по дну.
— Это... что? — прошептал Виктор.
— Не знаю, — так же тихо ответил Иван. — Не видел никогда. Слышал только. Старики говорили — болотник. Дух. Иногда является. Особенно когда чужие приходят.
Гордеев, рационалист до мозга костей, почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он не верил в духов. Но верил в то, что в болотах могли сохраниться реликтовые животные — огромные сомы, например. Или кабаны. Но этот звук... он был слишком медленным, слишком... осознанным.
Движение прекратилось так же внезапно, как началось. Туман на мгновение сгустился, потом стал редеть. Солнце, наконец, пробилось сквозь облака, осветило болото золотистым светом. Иван расслабился.
— Ушёл. Не понравились, видно.
Виктор вытер лоб.
— Я думал, сердце выпрыгнет.
— Молодой ещё, — усмехнулся Иван. — Со страхом не знаком.
Они проработали на острове час. Гордеев сделал замеры, определил, что грунт действительно абсолютно непригоден для капитального строительства. «Нужно либо осушать (дорого), либо искать другое место (сорвёт сроки)», — записал он.
Следующая точка была на другом конце болота, у так называемого «Красного камня» — огромного валуна розоватого гранита, принесённого сюда ледником. Камень был испещрён древними рунами, уже стёршимися почти до неразличимости. Местные считали его священным.
Путь к камню вёл через самое гиблое место — «Хлябь». Так называлась область открытой воды посреди болота, где дна, казалось, не было вообще. Через Хлябь перекинут «мост» — три скреплённых лозой бревна, качающиеся на воде.
— Только по одному, — предупредил Иван. — И быстро. Не смотрите в воду.
Он пошёл первым, ловко балансируя, бревна под ним прогнулись, но выдержали. Гордеев — вторым. Дошёл до середины, не удержался, глянул вниз.
Вода была тёмной, но прозрачной. На глубине метра два он увидел... скелет. Не человеческий — лошадиный. Череп с пустыми глазницами, рёбра, разбросанные позвонки. А рядом — что-то блестящее. Немецкая каска. И ещё что-то белесое — обрывки одежды? Кости?
— Михаил Петрович, не стой! — крикнул Иван.
Гордеев вздрогнул, пошёл дальше. Виктор перебирался последним. Он шёл, зажмурившись, и от этого потерял равновесие. Правая нога соскользнула с бревна, погрузилась в воду по колено. Холод пронзил до костей.
— Держись! — крикнул Гордеев.
Виктор ухватился руками за бревно, вытащил ногу. Сапог был полон чёрной жижи. Но не это было страшно. Когда он вытащил ногу, на голенище повисло что-то белое, волокнистое. Сначала он подумал — водоросли. Потом присмотрелся.
Это были волосы. Длинные, светлые, женские волосы. Запутавшиеся в шнуровке.
Он закричал. Резко, пронзительно. Отшвырнул эту прядь. Она упала в воду, медленно пошла ко дну.
Иван подскочил, схватил его за плечи.
— Молчи! Тихо!
Но было поздно. Крик, эхом отразившись от деревьев, разнёсся по болоту. И болото ответило.
Сначала закачалась вода вокруг моста. Потом со дна начали подниматься пузыри — не мелкие, как раньше, а огромные, размером с футбольный мяч. Они лопались с громким хлопком, выпуская облачка газа. Запах сероводорода усилился в разы.
А потом и воды, метрах в десяти, показалась спина. Серая, скользкая, покрытая водорослями. Огромная. Метра полтора в ширину. Она медленно всплыла, потом так же медленно ушла под воду.
— Быстро! Бегом! — закричал Иван.
Они бросились бежать по тропе, уже не разбирая пути. Сапоги хлюпали, ветки хлестали по лицам. Гордеев нёс теодолит, прижимая к груди, как ребёнка. Виктор бежал сзади, спотыкаясь, дыша прерывисто.
Выбежали на сухое место только через двадцать минут. Упали на землю, задыхаясь. Виктора вырвало.
— Что... что это было? — он вытирал рот рукавом.
— Болотник, — сказал Иван, тоже запыхавшийся. — Разозлился. Кричать нельзя было.
— Но это же... животное какое-то! Рыба!
— Может, рыба. А может, и не рыба. — Иван посмотрел на них. — Вы теперь видели. Можете рассказывать кому хотите. Не поверят.
Они отдышались, пришли в себя. Гордеев проверил оборудование — теодолит цел, журнал промок, но записи можно восстановить. Виктор отёр грязь с лица. На голенище сапога остались бледные пятна — следы от волос.
— Это были... человеческие волосы? — спросил он тихо.
— В болоте много чего лежит, — уклончиво ответил Иван. — И с войны, и раньше. Болото — оно как желудок. Переваривает медленно. Иногда отрыгивает.
Он встал, отряхнулся.
— К Красному камню сегодня не попадём. Болото не пустит. Завтра попробуем, если погода будет.
— А что с точкой? — спросил Гордеев.
— Перенесите. Скажете начальству — условия не позволяют. Они не будут проверять.
Возвращались другой дорогой, более длинной, но безопасной. Молчали. У каждого в голове крутились свои мысли. У Виктора — образ серой спины и белых волос. У Гордеева — цифры, противоречащие увиденному: объём газа, плотность торфа, вероятность сохранения органики... У Ивана — древние рассказы деда о духах, охраняющих границы.
Когда вышли к деревне, уже был полдень. Солнце палило немилосердно. На краю Янова их ждал неожиданный «приём»: чёрная «Волга» и трое мужчин в штатском. Один из них, полный, с аккуратной сединой, вышел навстречу.
— Товарищ Гордеев? Я — майор КГБ Семёнов. Можем побеседовать?
Гордеев кивнул, сделал знак Виктору идти в лагерь. Иван хотел уйти, но майор остановил его:
— И вы, товарищ, останьтесь. Вы — Дуб Иван Сидорович?
— Я.
— Вы сегодня сопровождали геодезистов в болото?
— Да.
— Что видели?
Гордеев ответил первым:
— Проводили съёмку. Болото, стандартные работы. Ничего особенного.
Майор смотрел на него пристально.
— А крик? Мы слышали крик со стороны болота.
— Мой помощник поскользнулся, испугался, — Гордеев говорил ровно, глядя в глаза. — Болото опасное место. Молодой, впечатлительный.
Майор перевёл взгляд на Ивана.
— А вы что скажете?
— То же самое, — сказал Иван. — Поскользнулся.
Помолчали. Майор достал пачку «Казбека», предложил. Гордеев отказался, Иван взял.
— Понимаете, товарищи, — сказал майор, закуривая, — объект стратегический. Атомная станция. Вся информация, даже самая незначительная, важна. Если есть какие-то... аномалии... нужно докладывать.
— Какие аномалии? — спросил Гордеев. — Торф, вода, газ метан. Всё в рамках ожидаемого.
— Говорят, тут места... нехорошие. Мистикой народную молву. Не сталкивались?
— Нет, — твёрдо сказал Гордеев.
Майор смотрел на них ещё секунду, потом кивнул.
— Хорошо. Работайте дальше. Но помните — объект режимный. Лишних разговоров.
Когда «Волга» уехала, Иван выдохнул.
— За нами следят.
— За всеми следят, — сказал Гордеев. — Это же атомный проект.
Он посмотрел на старика.
— Спасибо, что не рассказали про... спину.
— А зачем? — Иван пожал плечами. — Всё равно не поверят. Скажут — старик бредит. А вам проблемы будут.
Они разошлись. Гордеев пошёл в лагерь, Иван — домой. Но перед тем как уйти, старик обернулся:
— Михаил Петрович.
— Да?
— Вы хороший человек. Не хотите зла. Но то, что вы строите... оно принесёт зло. Не вам, не мне. Но принесёт. Болото сегодня предупредило. Больше не будет.
Он ушёл, оставив Гордеева стоять посреди пыльной дороги.
Вечером, в палатке, Гордеев заполнял отчёт. В графе «Особые отметки» написал: «Участок 4-Б. Торфяник, глубиной до 7 м. Высокое содержание метана. Рекомендация: не использовать под капитальное строительство». Про серую спину, про волосы — ни слова.
Рядом храпел Виктор. Во сне он вздрагивал, что-то бормотал. Гордеев вышел наружу, закурил.
Над болотом Гало стояло странное свечение — бледно-зелёное, мерцающее. «Болотные огни», — вспомнил он из учебника. Воспламеняющийся метан. Естественное явление. Ничего сверхъестественного.
Но почему тогда по спине снова побежали мурашки?
Он докурсил, лёг спать. И ему приснился сон. Он стоит на краю болота, а из воды поднимаются люди. Бледные, распухшие, с длинными светлыми волосами. Они молча смотрят на него. А потом один, маленькая девочка, протягивает руку. В ней — детская кость. И говорит, без звука, но он читает по губам: «Не строй здесь. Это наша земля».
Он проснулся в холодном поту. Рассвет. За окном палатки уже слышались голоса — новый отряд геологов прибыл. Жизнь, работа, прогресс.
Гордеев встал, умылся ледяной водой из ручья. Посмотрел на карту. Красным карандашом уже были обведены контуры будущих энергоблоков. Прямо на болоте Гало.
«Это необходимо, — сказал он себе. — Для страны. Для сына. Для будущего».
Но голос в голове, тихий, настойчивый, спрашивал: «А что, если будущее не захочет быть построенным на костях?»
Он заткнул ушы мыслями о цифрах, углах, расчётах. О том, что через несколько лет здесь будет не болото, а бетонные плиты. Не духи, а реакторы. Не тишина, а гул трансформаторов.
Он почти убедил себя. Почти.
Но когда они с Виктором снова пошли в болото через два дня, чтобы попробовать добраться до Красного камня, тропа оказалась... изменённой. Гати разбросаны, как спички. Вода поднялась, затопила сухие участки. А на том самом острове с капищем все три берёзы были вывернуты с корнем и лежали крестом.
Болото не пустило.
Иван, когда узнал, только покачал головой:
— Я же говорил. Оно живое. И умеет защищаться.
Но у строителей атомной станции не было времени слушать болото. У них были планы, графики, приказы. И они нашли другой путь — не договариваться с землёй, а покорить её. Осушение, засыпка, бетон. Много бетона.
И кости, лежащие в глубине, зашевелились в предчувствии. Скоро придёт время не духов, а атомов. И они окажутся куда менее милосердными.
Конец главы 3.

ГЛАВА 4. ПЕРВАЯ КРОВЬ
Сентябрь 1969 года
Дождь начался на рассвете и не думал заканчиваться. Не тёплый летний дождь, а холодный, осенний, назойливый, как мошкара. Он стучал по брезенту палаток, превращал дороги в месиво глины, заливал только что выкопанные котлованы. Природа, казалось, сопротивлялась. Но люди упрямее.
Строительная площадка будущей Припяти теперь представляла собой лунный пейзаж: десятки гектаров вырубленного леса, перепаханная земля, горы вывороченных пней. Посреди этого хаоса уже поднимался скелет первого административного здания — бетонные столбы, арматура, ржавеющая под дождём.
В бараке №7 было душно и сыро. Двадцать пять коек вплотную друг к другу, между ними — тумбочки из неструганых досок. Пахло потом, мокрым брезентом, махоркой. Виктор Лагутин, сидя на своей койке, пытался почистить сапоги. Грязь засохла комьями, отскакивала кусками.
— Чёрт, да когда это кончится? — проворчал он.
— В ноябре, — отозвался с соседней койки Алексей «Кольчужка», бывший зек. — Когда замёрзнет. Тогда будет не грязь, а лёд. Веселее.
Алексей был лет сорока, лицо в морщинах и шрамах, левая рука с татуировкой «не забуду мать» на костяшках. Отсидел пять лет за кражу трёх буханок хлеба со склада. Здесь, на стройке, был бригадиром землекопов. Умел работать — быстро, без лишних движений, с каким-то даже отстранённым профессионализмом.
— Ты как, технарь, привыкнешь? — спросил он Виктора, закуривая.
— Я не привыкать приехал, — сказал Виктор с вызовом. — Я будущее строить.
— Будущее, — Алексей усмехнулся, выпустил дым. — Будущее оно всегда для кого-то другого. Для нас — грязь. Для начальства — отчёты. Для Москвы — цифры.
Дверь открылась, впустив пород холодного воздуха и фигуру в промокшем плаще. Это был прораб участка №3 Геннадий Семёнович, мужчина лет пятидесяти, с красным от гипертонии лицом.
— Лагутин, Кольчужка! На объект!
— Сейчас дождь, Геннадий Семёнович! — попытался возразить Виктор.
— План не ждёт! Котлован под трансформаторную заливает. Надо водоотвод делать. Быстро!
Надел робу, вышли. Дождь хлестал по лицу. На площадке уже копошились фигуры в одинаковых чёрных плащах. Котлован глубиной метра четыре действительно наполнялся водой. Жёлтая, мутная, с плавающими щепками.
— Кольчужка, берёшь пятерых, делаете канаву к реке! Лагутин, с тобой два человека, ставишь насос! — командовал прораб.
Алексей кивнул, выбрал людей глазами — тех, кто покрепче. Взяли лопаты, пошли к краю леса, где начинался спуск к Припяти. Виктору дали бензиновый насос «Кама» — тяжёлый, неуклюжий, ещё довоенный. С ним — два молодых парня из Молдавии, братья Ваня и Петру. Русского почти не знали, понимали по жестам.
Насос установили на доски, опустили шланг в воду. Виктор дёрнул за трос — двигатель чихнул, выпустил сизый дым, заглох. Ещё раз. Снова. На третий раз заработал, с рёвом, брызгая водой и маслом. Жёлтая жижа пошла по шлангу, выливаясь в сторону.
Работали молча, под вой мотора и шум дождя. Через час насос снова заглох — карбюратор забило грязью. Виктор, промокший до нитки, начал разбирать. Пальцы не слушались от холода, гаечные ключи выскальзывали.
Вдруг со стороны леса раздался крик. Не испуганный — удивлённый. Потом ещё. Виктор поднял голову. К нему бежал один из молдаван, Петру, размахивая руками.
— Там! Там! Кости!
— Какие кости?
— Много! В земле!
Виктор бросил ключ, пошёл за ним. К канаве, которую рыла бригада Алексея. Она уже была метра полтора глубиной, длиной метров двадцать. На дне, в глине, действительно белели кости. Не одна-две — десятки. Черепа, рёбра, тазовые кости. Аккуратно сложенные, как будто в могиле.
Алексей стоял на краю, курил. Лицо спокойное.
— Братская могила, — сказал он просто. — Немецкая, похоже. Смотри — каски.
Действительно, среди костей валялись стальные каски с характерными силуэтами. Ржавые, пробитые. А ещё — пряжки ремней, гильзы, осколок котелка с выцарапанным именем «Franz».
— Что делать? — спросил один из землекопов, парень лет восемнадцати, бледный.
— Что делать, что делать, — передразнил Алексей. — Закопать обратно и роем дальше. Канава нужна.
— Но это же... могила...
— А мы что, кладбищенские рабочие? Мы канаву роем. Рой.
Они переглянулись. Алексей спрыгнул в канаву, взял лопату, начал закидывать кости землёй. Делал это методично, без выражения на лице. Череп с пулевым отверстием в виске покатился, ударился о каску, застыл глазницами вверх.

Виктор почувствовал тошноту.
— Нельзя так. Надо сообщить.
— Кому? — Алексей не остановился. — Военкомату? Они уже тридцать лет знают. Им не до этого. А нам план срывать из-за немцев?

Один из молодых рабочих, Сашка, совсем пацан, приехавший из деревни под Брянском, вдруг выскочил из канавы.
— Я не буду! Грех!
— Грех, — повторил Алексей. — А хлеб воровать — не грех? А по этапу людей гнать — не грех? Рой, говорю.

Но Сашка уже побежал к прорабу. Через пять минут прибежал обратно с Геннадием Семёновичем.
— Что тут у вас? — прораб посмотрел в канаву. Поморщился. — Чёрт... Ладно. Бросайте тут. Канаву в сторону, обходите это место. Кольчужка, закопай это... это... Накройте землёй, чтобы не видно было.
— А кости? — спросил Виктор.
— Какие кости? — прораб посмотрел на него строго. — Никаких костей нет. Понятно? Вырыли яму, наткнулись на мусор. Старые консервные банки. Всё. Продолжаем работу.

Он ушёл. Рабочие стояли, переглядываясь. Алексей первым спрыгнул обратно, начал закапывать. Остальные, после паузы, последовали его примеру. Только Сашка не двигался. Стоял, смотрел на засыпаемые кости. Потом повернулся и пошёл к бараку.

Работа продолжилась. Канаву обогнули, вышли к реке. Вода хлынула по желобу, котлован начал осушаться. К вечеру дождь наконец прекратился. Небо прояснилось, стало свинцово-серым. Усталые, грязные, они поплелись к бараку.

Умывались из бочки с дождевой водой. Холодной, как лёд. Виктор тер лицо жёсткой мочалкой, пытаясь счистить глину из пор. Рядом мылся Алексей.
— Ты чего такой бледный? — спросил он.
— Кости эти... Не по себе.
— Привыкнешь. На таких стройках их всегда много. Война везде прошла. Под Москвой, под Ленинградом — так вообще каждый ковш земли с костями. Жизнь, брат. Одни умирают, другие строят на их костях. Законы истории.

Он вытерся, стал надевать чистую робу.
— А ты знаешь, почему меня Кольчужкой зовут?
— Нет.
— Потому что в лагере я кольчугу делал. Из проволоки. Для зеков, которых этапом гоняли. Под робу надевали — нож хуже берёт. — Он усмехнулся. — Вот так и живём. Одни кости закапываем, другие — защищаем. А смысл один: выжить.

Вечером в столовой — гречка с тушёнкой, компот из сухофруктов. Сидели за длинными столами, ели молча. Сашка, тот самый пацан, сидел в углу один, почти не ел. Виктор подсел к нему.
— Ты чего?
— Не могу, — прошептал парень. — Мне они... снятся. Эти черепа. И вроде немцы, враги... но всё равно...
— Понимаю.

На самом деле Виктор не совсем понимал. Для него война была страницами из учебника, фильмами, рассказами отца. Не реальностью. А здесь кости были настоящие. Их можно было потрогать. И они лежали прямо под ногами, под будущим городом.

После ужина Геннадий Семёнович собрал прорабское совещание. В комнате начальника участка пахло дешёвым одеколоном и потом. На столе — бутылка водки, селёдка, хлеб.
— Итак, — сказал прораб, наливая. — Завтра начинаем бетонирование фундамента под АБК. График жмёт. Проблемы?

Михаил Гордеев, который тоже был на совещании, поднял руку.
— Геннадий Семёнович, на участке 4-Б, где фундамент под административный корпус, у нас торф. Глубина до семи метров. Нужны сваи, иначе просядет.
— Какие сваи? — прораб махнул рукой. — Бюджет расписан. Заливаем плиту потолще, и всё.
— Она треснет через год.
— Через год мы уже второй блок будем строить. А эту плиту закатаем асфальтом, и никто не заметит. — Он выпил, закусил. — Следующий вопрос. Сегодняшний... инцидент с костями. Никто не болтает. Особенно новичкам. Понятно?

Все кивнули. Гордеев помолчал, потом сказал:
— А если военкомат узнает?
— Откуда узнает? Вы расскажете? — прораб посмотрел на него пристально. — Михаил Петрович, вы ветеран. Понимаете, что такое государственный интерес. Стройка стратегическая. Каждый день простоя — удар по экономике. Мы строим будущее. Немецкие кости этому будущему не помеха.

Гордеев опустил глаза. Он вспомнил сына. Глухого мальчика, который ждёт папу с деньгами на операцию. И кивнул.
— Понятно.

Разошлись за полночь. Гордеев шёл к своей палатке. На небе — ни звёзд, ни луны. Только мгла. Из леса донёсся вой волка — долгий, тоскливый. Или не волка. Может, собаки. А может, и не животного вовсе.

У своей палатки он увидел фигуру. Иван Дуб, в темноте, курит.
— Жду вас, Михаил Петрович.
— Что случилось?
— Кости нашли сегодня, да?
Гордеев вздрогнул.
— Откуда знаете?
— Земля сказала. Она стонет, когда кости трогают. — Иван сделал затяжку, огонёк очертил его измождённое лицо. — Немецкие?
— Да.
— Не все немцы. Там и наши лежат. Партизаны. Немцы их к тем же ямам пригоняли, расстреливали вместе с евреями. Чтобы свидетелей не было.

Он помолчал.
— И ещё... дети там есть. Местные. Которых за связь с партизанами расстреляли. Самый младший — года три. Светловолосый такой. Я его хоронил. Вернее, не хоронил — просто землёй присыпал. Некогда было, немцы близко.

Гордеев почувствовал, как холодеет внутри.
— Почему вы мне это рассказываете?
— Потому что вы, кажется, не совсем... как они. — Иван кивнул в сторону огней стройки. — У вас совесть есть. И предупреждаю: это только начало. Чем глубже копать будете, тем больше костей найдёте. И не только военных. Старые, ещё с татарских набегов. С казацких войн. Земля тут многослойная. Как пирог из смерти.

Он бросил окурок, растёр сапогом.
— И ещё. Завтра не выходите на работу. Болезнь прикинете. И вашего помощника, Виктора, предупредите.
— Почему?
— Потому что завтра будет первая кровь. Не немецкая. Наша. Свежая.

Иван повернулся, ушёл в темноту. Гордеев хотел его догнать, спросить, но остановился. Суеверия? Пророчества старика? Но что-то внутри сжалось в холодный комок.

Утром он действительно проснулся с головной болью. Давление подскочило, в висках стучало. Виктор, когда Гордеев попытался его предупредить, только отмахнулся:
— Михаил Петрович, да что вы. Работать надо. План.

На площадке в тот день начали бетонировать фундамент. Пригнали бетономешалки, автобетононасос. Работа кипела. Алексей Кольчужка со своей бригадой занимался опалубкой. Сашка, тот самый пацан, работал с ним — подавал доски, держал.

В полдень, когда солнце наконец вышло и осветило стройку жёлтым светом, случилось.

Сашка стоял на краю котлована, принимал доску, которую ему подавал снизу другой рабочий. Доска была мокрой, скользкой. Парень пошатнулся, попытался удержаться, но нога соскользнула с края. Он полетел вниз, в котлован, глубиной четыре метра.

Крикнул только раз — коротко, удивлённо. Упал на бетонную подготовку, на только что уложенную арматуру. Раздался глухой хруст, негромкий, но отчётливый. Как ломается сухая ветка.

На секунду все замолчали. Потом засуетились. Спустились в котлован. Сашка лежал на боку, неестественно скрючившись. Изо рта шла розовая пена. Глаза были открыты, смотрели в небо, но уже никого не видели.

Алексей первым подбежал, опустился на колени, попытался нащупать пульс. Потом посмотрел на стоящих вокруг.
— Всё. Конец.

Прибежал прораб, начальник смены, медсестра из медпункта (молодая девушка, только после училища). Она констатировала смерть. «Перелом позвоночника, вероятно, повреждение внутренних органов».

Тело завернули в брезент, вынесли на носилках. По стройке пополз шёпот: «Сашка... пацан... восемнадцать лет... из-под Брянска...»

Начальство собралось в кабинете. Геннадий Семёнович был бледен.
— Несчастный случай. Нарушение техники безопасности. Работал без страховки. Виновные будут наказаны.
— Какие виновные? — спросил Гордеев, который пришёл, услышав. — Он же пацан! Его надо было страховать!
— Он сам виноват! — прораб ударил кулаком по столу. — И запомните: никакой паники! Работа продолжается! Останки отправляем в морг, оформляем как производственную травму. Родным — компенсация. Всё.

Вечером в бараке было тихо. На койке Сашки лежали его вещи: потрёпанный чемодан, фотография матери, томик Есенина. Кто-то поставил стакан с водой и кусок хлеба — по старому обычаю.

Виктор сидел на своей койке, трясущимися руками пытался закурить. Не получалось.
— Он же... он же вчера говорил, что кости ему снятся... А сегодня сам...

Алексей, сидя напротив, медленно чистил картошку для ужина. Лицо каменное.
— Так и живём. Одни кости закапываем, другие на их место ложатся. Круг.

Вдруг он положил нож, посмотрел на Виктора.
— Ты знаешь, почему я здесь? Не только потому, что после лагеря некуда. Меня сюда направили. По разнарядке. «Социально близкому элементу дать шанс исправиться трудом». А знаешь, что я в первый день здесь увидел? Наш начальник, Геннадий Семёнович, — это тот самый следователь, который мне пять лет дал за три буханки хлеба. — Алексей усмехнулся. — Вот так. Он сажает, я отсиживаю. Потом он строит, я ему фундаменты рою. А потом мы вместе кости закапываем. И называем это будущим.

Он встал, вышел. Виктор остался один. Смотрел на пустую койку. На стакан с водой. И думал о том, что Иван Дуб предсказал это. Точь-в-точь.

На следующий день работа продолжилась, как ни в чём не бывало. Бетон лили дальше. Котлован, где погиб Сашка, уже залили бетоном. Свежий, серый, он скрыл всё — и следы крови, и память о пацанском крике.

Только вечером, когда стемнело, к котловану пришёл Иван Дуб. Он постоял на краю, потом бросил вниз горсть земли.
— Спи, мальчик. Ты теперь часть этого места. Как и те, кто до тебя.

А вдали уже горели огни новых вышек, гремели машины, рос город. Город солнца. Построенный на костях. И первая кровь уже пролилась. Но не последняя. Она была только началом долгого списка, который закончится через семнадцать лет огромным взрывом. Но тогда об этом никто не думал. Тогда думали о плане, о графиках, о социалистических обязательствах.

И земля, принимая новую жертву, тихо стонала. Но её стона никто не слышал. Разве что старик Дуб. Да, может быть, ещё Михаил Гордеев, который той ночью снова не спал, смотря в темноту и видя перед глазами два лица: сына — живого, и Сашки — мёртвого. И понимая, что где-то между ними затерялась его собственная душа.

Конец главы 4.

ГЛАВА 5. ГОРОД, КОТОРОГО НЕТ
Апрель 1974 года
Первый весенний теплый ветер принёс с собой не только запах оттаявшей земли, но и бумаги. Тысячи листов: чертежи, планы, эскизы, сметы. Они покрыли столы в только что построенном бараке №1, который теперь гордо назывался «Главный штаб строительства». Здесь рождался не просто город, а мечта.
Архитектор Лев Абрамович Гольдберг, худощавый мужчина с седыми висками и вечными чертежными кляксами на пальцах, стоял перед калькой, натянутой на кульман. На ней тонкими линиями расчерчивался идеальный город: широкие проспекты, дома-корабли с закругленными балконами, парки, фонтаны. Всё в стиле позднего модернизма с намёком на футуризм.

— Коллеги, — голос его звучал торжественно, как у священника перед алтарём. — Мы создаём не просто населённый пункт. Мы создаём образ будущего. Город-сад, город-мечту. Здесь не будет тесных дворов-колодцев, грязных фабричных окраин. Здесь каждый ребёнок будет видеть зелень из окна. Каждая семья — жить в светлой квартире.

В комнате сидели человек десять: инженеры, проектировщики, представители партийного комитета. Среди них — молодой, но уже с проседью у висков Андрей Воронов, недавно назначенный старшим инженером физической лаборатории строящейся станции. Он слушал с интересом, но с лёгкой иронией в уголках губ.

— Лев Абрамович, а где в вашем идеальном городе место для гаражей? — спросил кто-то с задних рядов.
— Гаражей? — архитектор поморщился. — Личный транспорт — пережиток буржуазного общества. В городе будущего будут широкие тротуары, велодорожки, общественный транспорт.

— Но ведь люди покупают «Жигули»...
— Временное явление. К 1980-му году, уверен, у каждой семьи будет персональный вертолёт! — Гольдберг сказал это с такой уверенностью, что даже скептики на секунду поверили.

Андрей тихонько фыркнул. Он уже успел побывать в командировке в новом городе Навои в Узбекистане — тоже «городе будущего», построенном для химиков. Там уже через год после заселения красивые фасады покрылись трещинами, фонтаны не работали, а в «светлых квартирах» текли крыши. Но говорить об этом вслух было не принято. Энтузиазм был важнее реальности.

После совещания Гольдберг подошёл к Андрею.
— Вы — физик? С атомной станцией будете?
— Да.
— Прекрасно! Вы знаете, я заложил в планировку возможность подключения домов к системе отопления от станции. Представляете? Никаких котельных, никакого угля! Чистота, экология!
— А если авария? — спросил Андрей. — Если теплоноситель...
— Какая авария? — Гольдберг махнул рукой. — Вы же сами говорите — безопасно. Я читал брошюры. Атомная энергия — самая чистая.

Андрей хотел возразить, что читал не только брошюры, но и закрытые отчёты об инцидентах на других АЭС. Но промолчал. Не время, не место.

Выйдя из штаба, он направился к тому месту, где через год должен был вырасти первый жилой дом. Пока здесь был только котлован, и вокруг него — привычный уже хаос стройки. Но что-то изменилось. Появились таблички с названиями будущих улиц: «Ленинский проспект», «улица Строителей», «улица Дружбы народов». Символично: пока нет ни одного здания, но улицы уже есть.

На краю котлована он увидел знакомую фигуру. Иван Дуб, с палкой в руке, смотрел в яму, как в могилу.
— Ну что, дед, как вам наш будущий город? — спросил Андрей.
— Город, — Иван не оборачивался. — Будет город. Только не наш.
— Чей же?
— Их. — Он кивнул в сторону штаба. — Которые на бумаге живут. А мы... мы тут временно. Пока не выроем всё до дна.

Он повернулся. Лицо ещё больше осунулось за зиму.
— Вы знаете, что под этим местом? — он ткнул палкой в землю. — Родник был. Сильный, чистый. Мы из него воду пили. Теперь его бетоном задавили. А он всё равно пробивается — там, в углу котлована, видите? Лужица.

Андрей присмотрелся. Действительно, в одном углу котлована стояла мутная вода, из неё сочились пузырьки.
— Так это грунтовые воды. Их откачают.
— Откачают, — повторил Иван. — А они вернутся. Вода всегда возвращается. Как и правда.

Он ушёл, оставив Андрея одного. Тот спустился в котлован, подошёл к луже. Вода была холодной, прозрачной на глубине. Он зачерпнул горсть, попробовал на вкус. Чистая, с лёгким привкусом железа. «Родниковая», — подумал он. И вдруг представил, как через пару лет здесь будет стоять девятиэтажка, а под её фундаментом, в темноте, будет биться этот родник, пытаясь пробиться наверх. Как метафора: правда, которую пытаются задавить, но она всё равно найдёт выход.

В тот же день вечером состоялось первое заседание «клуба молодых специалистов». Инициатива парткома — сплотить молодёжь, дать им почувствовать себя хозяевами будущего. Собрались в красном уголке барака — человек тридцать: инженеры, строители, медики, учителя.

Андрей пришёл с неохотой, но его буквально за руку притащила новая знакомая — Анна Семёнова, учительница математики, приехавшая по распределению из Киева. Девушка лет двадцати пяти, с тёмными волосами, собранными в пучок, и живыми глазами.
— Не кисните! Будет интересно!

Вела заседание секретарь комсомольской организации, энергичная блондинка по имени Галина. Она говорила о трудовых подвигах, социалистическом соревновании, о том, что они — «авангард строительства коммунизма».

Андрей слушал вполуха, рассматривал присутствующих. Большинство — такие же, как он, молодые, полные надежд. Но были и другие. В углу сидел мрачный тип в очках, что-то быстро записывающий в блокнот. «КГБ», — мелькнуло у Андрея. Рядом — парень с золотыми руками, но с пустым взглядом бывалого зека. Алексей «Кольчужка», которого он уже видел на стройке.

После официальной части началось «неформальное общение» — чай с сушками, разговоры. Андрей оказался рядом с Анной.
— И вы, физик-ядерщик, тоже верите в этот город-мечту? — спросила она с улыбкой.
— Я верю в законы физики, — ответил он. — Они не зависят от веры.
— А люди?
— Люди... Люди верят в то, во что хотят верить. Особенно когда реальность не соответствует мечте.

Она посмотрела на него внимательно.
— Вы циник.
— Нет. Реалист. Я уже видел, как мечты разбиваются о реальность. В Ленинграде, на институтской практике...

Он замолчал. Вспомнил аварию на экспериментальном реакторе, которую замолчали. Студента, который получил дозу и через полгода умер от лейкоза. Официально — «инфекционное заболевание». Но он не стал рассказывать об этом незнакомой девушке.

— А вы почему сюда приехали? — спросил он вместо этого.
— Мечтала учить детей в новом городе, — сказала Анна просто. — В Киеве школа старая, тёмная. А здесь... здесь всё будет новым. И дети — новые. Первое поколение, которое не знает войны, дефицита, страха. Я хочу дать им не только знания, но и... веру. Что мир может быть хорошим.

Андрей смотрел на её горящие глаза и чувствовал странную смесь восхищения и жалости. Она верила. Искренне. А он уже разучился.

В это время к ним подошёл Алексей Кольчужка.
— Разрешите присоединиться? — голос у него был хрипловатый, но без агрессии.
— Конечно, — сказала Анна.

Алексей присел на край стула.
— Вы про город говорите? Красиво рисуете. Только я вот думаю: кто его строить будет?
— Мы все! — сказала Анна.
— Все — это кто? Инженеры — чертить. Учителя — учить. А копать, бетон месить, арматуру вязать — кто? Мы. Зеки, бывшие, и те, кому больше некуда. — Он посмотрел на Андрея. — Вы, товарищ инженер, в котловане когда-нибудь были?
— Был.
— А ночевали в палатке при минус двадцати?
— Нет.
— Вот то-то и оно. Вы город на бумаге строите. А мы — в грязи. И это — два разных города.

Он встал, кивнул.
— Приятно было побеседовать.

После его ухода Анна вздохнула.
— Грустный какой-то.
— У него есть причины, — сказал Андрей. Он слышал про Сашку, про кости, про многое другое.

Вечером, возвращаясь в свой барак (инженерам уже выделили отдельные комнаты в новом сборном домике), Андрей встретил Гольдберга. Архитектор стоял на пригорке, смотрел на стройку, освещённую прожекторами.
— Красиво, правда? — сказал он, не оборачиваясь. — Как огромный организм. Бьётся сердце — генераторы, текут кровеносные сосуды — коммуникации...
— А лёгкие? — спросил Андрей.
— Лёгкие? А... парки! Зелёные зоны! — Гольдберг оживился. — Я запланировал зелёный пояс шириной в километр! Чистый воздух!

Андрей посмотрел на дым от работающей техники, на пыль, висящую в воздухе. Но промолчал.

Через неделю началась разбивка первой улицы — будущего Ленинского проспекта. Торжественно, с красным флагом и оркестром. Резали ленточку, говорили речи. Гольдберг плакал от умиления. Иван Дуб стоял в стороне, смотрел, как бульдозер сдирает последний кусок дерна с места, где когда-то стояла его баня.

А вечером того же дня произошло первое «ЧП». При рытье траншеи для водопровода на глубине трёх метров ковш экскаватора вывернул странный предмет: каменную бабу. Половецкую, судя по всему. Высотой около метра, грубо обработанную, с едва намеченными чертами лица. Стояла она вертикально, как будто охраняла что-то.

Рабочие обступили, смотрели с суеверным страхом. Даже бывалые, видавшие виды, молчали. Каменные бабы считались хранителями степей, оберегами. Трогать их — к несчастью.

Прибежал прораб, увидел, приказал: «Убрать!» Но никто не решался подойти. В конце концов, подошёл Алексей Кольчужка.
— Да ерунда всё это, — сказал он, но голос звучал неуверенно.

Он попытался сдвинуть статую. Не поддавалась. Будто вросла в землю. Позвали ещё двух рабочих. С трудом, с матом, вывернули. Под ней оказалась яма, а в ней — кости. Много костей. Не человечьих — конские. Целый табун, похороненный в одном месте. И среди костей — наконечники стрел, обломки сабель.

— Битва тут была, — сказал кто-то из старых рабочих. — Древняя. Конница. Может, татары. Может, ещё кто.

Прораб, уже бледный, распорядился: «Закопать обратно. Ничего не было. Перенести трассу водопровода на пять метров влево».

Статую оттащили в сторону, сбросили в овраг. Но странность на этом не закончилась. Ночью экскаватор, который выкопал бабу, самопроизвольно завёлся. Двигатель заревел в тишине, ковш начал подниматься и опускаться. Часовой, испугавшись, выстрелил в воздух. Подняли тревогу. Оказалось — короткое замыкание в проводке. Совпадение.

Но на следующий день рабочие, участвовавшие в выкапывании, один за другим начали жаловаться на головные боли, тошноту. Двое попали в медпункт с повышенным давлением. Один, самый суеверный, уволился и уехал, бросив вещи.

А Иван Дуб, когда услышал об этом, только покачал головой:
— Говорил я — земля помнит. И защищается. Каменные бабы — это стражи. Их трогать нельзя.

Эту историю постарались забыть. В отчётах написали: «Обнаружены геологические аномалии, потребовавшие коррекции трассы». Водопровод проложили в стороне. А каменную бабу так и оставили в овраге. Через месяц её затянуло илом, и только макушка торчала, как надгробие.

Но Андрей Воронов запомнил этот случай. Он стал замечать другие странности. Например, что все аварии, поломки, несчастные случаи почему-то концентрировались в определённых местах — там, где по карте Гольдберга должны были быть парки или фонтаны. Как будто земля сопротивлялась не просто строительству, а именно этому, «идеальному» плану.

Однажды он поделился наблюдениями с Михаилом Гордеевым, когда тот приезжал с очередной геодезической проверкой.
— Михаил Петрович, вы как геодезист, верите в «плохие места»?
Гордеев, постаревший за год, с ещё более глубокими морщинами у глаз, вздохнул:
— Я верю в геологию, геоморфологию, статистику. Но... есть места с аномальным электромагнитным полем. С выбросами радона. С подземными водами, которые создают микросейсмику. Всё это влияет и на технику, и на людей. А древние просто обожествляли эти явления.
— То есть каменная баба...
— Стояла, возможно, именно над разломом или источником. Как маркер. «Здесь не строй, здесь опасно». А мы строим.

Он помолчал, достал фотографию сына, посмотрел на неё.
— Знаете, Андрей, я иногда думаю: а что, если все эти легенды, суеверия — это просто древний способ передать информацию? Не писем же они оставляли: «Здесь разлом, не строите АЭС».
— Вы сейчас серьёзно?
— Не знаю. — Гордеев убрал фотографию. — Просто работаю, зарабатываю на операцию сыну. А остальное... не моя компетенция.

В мае началось строительство первого жилого дома — того самого, девятиэтажного, на месте родника. Заливали фундамент. Бетон привозили круглосуточно, работали в три смены. И снова — проблемы. То бетон в одном месте не схватывался, оставаясь жидкой жижей. То опалубка разваливалась без видимых причин. То у рабочих поднималась температура — все сразу, как по команде.

Но самое странное произошло, когда начали монтировать каркас. Стальные колонны, которые должны были стоять вертикально, упорно наклонялись на несколько градусов к центру здания. Проверили всё — грунт, монтаж, сами колонны. Всё в норме. Но они наклонялись. Как будто дом не хотел расти вверх, а хотел... сложиться. Как карточный домик.

В конце концов, проблему «решили» — поставили дополнительные распорки, усилили узлы. Дом продолжили строить. Но шепоток по стройке пошёл: «Дом кривой. Нехороший».

Андрей как-то раз зашёл в почти готовое здание. Ещё пахло краской, шпаклёвкой. Пустые квартиры с голыми стенами, окна без стёкол. Он поднялся на девятый этаж, вышел на балкон. Вид открывался на всю стройку: краны, как журавли, будущие улицы, обозначенные вешками, вдали — каркас первого энергоблока.

И тут он почувствовал лёгкую вибрацию. Сначала подумал — от работающей техники. Но нет. Вибрация шла от самого здания. Лёгкая, ритмичная, как сердцебиение. И вместе с ней — едва слышный звук. Как будто где-то далеко, под землёй, течёт вода. Тот самый родник, который не сдался.

Андрей прислонился к стене, прислушался. И ему показалось, что дом дышит. Не живёт — дышит. Как огромное животное, которое уснуло, но может проснуться.

Он спустился вниз. На выходе встретил Алексея Кольчужку, который что-то чинил в подвале.
— Что, товарищ инженер, осматриваете?
— Да. Дом... странный какой-то.
— Все дома тут странные будут, — сказал Алексей, вытирая руки об робу. — Потому что на крови стоят. На костях. На проклятиях. — Он посмотрел на Андрея. — Вы не верьте, конечно. Вы учёный.

Андрей вышел на улицу. Был вечер. Закат окрашивал небо в багровые тона. Прожектора зажигались один за другим. Стройка жила своей жизнью, не обращая внимания на шёпоты, на предчувствия, на каменных баб и родники.

Город, которого нет, медленно становился городом, который есть. И никто не знал, что через двенадцать лет этот первый, «кривой» дом окажется в эпицентре эвакуации. Что из его окон люди будут в последний раз смотреть на свой город, не зная, что не вернутся никогда. И что под его фундаментом, в темноте, родник продолжит биться, как неугомонная совесть этого места.

Но пока был только 1974 год. И мечта ещё не разбилась о реальность. Она только начинала трещать по швам. Первая трещина прошла по фундаменту дома №1 по Ленинскому проспекту. Маленькая, почти незаметная. Но трещина.

Конец главы 5.

ГЛАВА 6. СЕРДЦЕ ИЗ ГРАФИТА

Ноябрь 1975 года

Холода пришли рано. Уже к началу ноября Припять, ещё даже не ставшая городом по документам, сковало первым льдом. Река затянулась хрупкой коркой, на лужах по утрам лежал иней, похожий на сахарную пудру. Но на строительной площадке первого энергоблока тепло было почти тропическое — от работающей техники, от пара, от человеческих тел, сгрудившихся вокруг главного события: монтажа активной зоны реактора.

Андрей Воронов стоял на высоте двадцати метров, на монтажной площадке, и смотрел вниз, в стальное горло шахты реактора. Внизу, освещённые прожекторами, копошились десятки людей в белых комбинезонах. Они выглядели как хирурги вокруг открытого сердца. Только сердце это весило две тысячи тонн и вместо крови по нему должен был течь перегретый пар под давлением в 70 атмосфер.

— Внимание! Подъём! — раздалась команда по громкой связи.

Сверху, с мостового крана, медленно, со скрипом тросов, начала опускаться первая графитовая кладка. Чёрный, отполированный до зеркального блеска блок размером с небольшой шкаф. Графит — замедлитель нейтронов, сердце реактора РБМК. Без него цепная реакция не пойдёт.

Андрей чувствовал лёгкую дрожь в руках. Не от холода — от напряжения. Он вёл журнал монтажа, отмечая каждый блок, каждое соединение. Работа требовала абсолютной точности. Зазор между блоками — не более 0,2 мм. Малейшее отклонение — и нейтронный поток пойдёт неравномерно, возникнут локальные перегревы. В теории.

Рядом с ним стоял главный инженер монтажа, Виктор Петренко, мужчина лет сорока с умными, уставшими глазами.
— Красиво, правда? — сказал он, не отрывая взгляда от опускающегося блока. — Как алмаз в оправе.
— Опасная красота, — ответил Андрей.
— Всякая красота опасна. Женщина, гора, атом. — Петренко закурил, нарушая все правила. — Знаете, почему я люблю эту работу? Потому что здесь всё подчинено логике. Формулы, расчёты, физика. Никаких человеческих глупостей.
— Человеческие глупости и здесь есть, — возразил Андрей. — Например, мы монтируем по ускоренному графику. Из-за партийного съезда.
— Не мы — страна. Стране нужна энергия. А мы даём.

Первый блок графита мягко коснулся дна шахты. Раздался металлический звон. Рабочие начали юстировать его лазерными нивелирами. Андрей записал в журнал: «Блок Г-001. Время установки: 10:47. Отклонение по вертикали: 0,1 мм. Принято».

Внизу, среди рабочих, он узнал Алексея Кольчужку. Тот, несмотря на статус «бывшего», оказался на удивление аккуратным и понятливым. Его поставили в бригаду монтажников особо ответственных узлов. Алексей работал молча, сосредоточенно, с тем же выражением лица, с каким когда-то, возможно, делал в лагере свои кольчуги.

Перерыв объявили в час дня. Спустились вниз, в помещение, стихийно превращённое в столовую. Горячий чай в алюминиевых кружках, бутерброды с колбасой. Андрей сел рядом с Алексеем.
— Как ощущения? — спросил он.
— Тяжело, — просто ответил Алексей. — Блоки по двести килограммов. И хрупкие. Уронишь — треснет. А один блок стоит как три мои зарплаты.
— Ты же раньше с металлом работал?
— С металлом — да. А это... камень какой-то. Но блестит красиво. Как уголь, но не пачкается.

Он помолчал, отпил чаю.
— А что будет, если что-то сделаем не так?
— Может, ничего. А может, реактор не запустится. Или запустится, но будет работать неправильно.
— А взорваться может?

Вопрос повис в воздухе. Несколько человек за соседним столом обернулись. Андрей почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Теоретически — нет. Системы защиты. Но... — он понизил голос. — На Ленинградской АЭС, на таком же реакторе, в феврале была авария. Расплавление нескольких топливных кассет.
— И что?
— И ничего. Замяли. Сказали — эксперимент неудачный.

Алексей посмотрел на него пристально.
— А вы откуда знаете?
— У меня друг там работает. Написа́л.

Они помолчали. Из динамиков донёсся голос: «Перерыв окончен. К местам».

Работа продолжилась. К вечеру установили тридцать блоков. Прогресс. Начальство довольно.

Когда Андрей вышел на свежий воздух, уже стемнело. Небо было чёрным, без звёзд. От реки тянуло ледяным ветром. Он натянул шапку, пошёл к своему общежитию.

На пути ему встретился Иван Дуб. Старик, казалось, не менялся — так же сгорблен, так же молчалив. Но сегодня в руках у него был не посох, а какой-то предмет, завёрнутый в тряпку.
— Дед, что несёшь?
Иван развернул тряпку. На ладони лежал кусок графита. Чёрный, с металлическим блеском, размером с кулак.
— Нашёл на свалке. От вашего... сердца.
— Это брак, наверное. Выбраковали.
— Брак, — повторил Иван. Он повертел графит в руках. — Камень тяжёлый. И холодный. Как лёд. А внутри, чувствую, тепло есть. Спрятанное.

Он протянул кусок Андрею.
— Возьми. На память. Когда-нибудь вспомнишь этот день.
— Зачем вспоминать? Мы же только начинаем.
— Начинаете, — поправил Иван. — А конец у всего один. — Он кивнул в сторону светящегося корпуса реакторного отделения. — Это сердце будет биться. Но недолго. У него порок.

Он ушёл, оставив Андрея с куском графита в руках. Тот действительно был холодным. Но через несколько секунд Андрею показалось, что изнутри идёт едва уловимое тепло. Или это было воображение?

Дома, в своей комнате (ему уже выделили отдельную в новом доме для инженерно-технических работников), он положил графит на стол. Рядом лежала папка с документами. Сверху — служебная записка, которую он написал на прошлой неделе и не решился отправить. «О необходимости усиления контроля за качеством графитовых блоков. По данным из Ленинграда, в партиях 1973-74 гг. встречались блоки с повышенным содержанием примесей, что может привести к неравномерному нагреву...»

Он не отправил. Потому что знал ответ: «Не сеять панику. Наши поставщики — лучшие. План важнее».

Он открыл папку, достал другой документ — «Отчёт комиссии по аварии на Ленинградской АЭС 7 февраля 1975 года». Документ был грифован «Для служебного пользования», попал к нему через того самого друга. Сухим языком там описывалось: «...в результате ошибочных действий оперативного персонала и конструктивных особенностей каналов произошло локальное расплавление двух ТВЭЛов... Выброса радиоактивности за пределы контура не произошло... Приняты меры...»

«Меры» заключались в том, что директора и главного инженера сняли, но не судили. Реактор остановили на три месяца, потом запустили. В отчёте для МАГАТЭ указали «ремонтные работы». Ни слова о реальной причине — о том самом «положительном паровом коэффициенте реактивности», из-за которого при падении мощности и появлении пара реактор вместо заглушения мог разгоняться.

Андрей знал об этом недостатке. Знали многие физики. Но открыто говорить было нельзя. Потому что признать ошибку в конструкции «самого совершенного реактора в мире» — значит подвести страну, идеологию, науку.

Он закрыл папку, посмотрел на кусок графита. Чёрный, бездушный камень. Но в нём, когда реактор заработает, закипит жизнь — не биологическая, а ядерная. Миллиарды распадов в секунду. Микроскопические звезды, рождающиеся и умирающие в толще углерода.

Он взял графит, поднёс к уху. Глупая мысль — услышать будущее. Но услышал только тишину. Глухую, абсолютную. Такую же, как в космосе.

На следующий день монтаж продолжился. Установили ещё сорок блоков. Работа шла быстрее — набрали темп. Но после обеда случилось ЧП.

При установке блока Г-087 один из монтажников, молодой парень из Закарпатья, не удержал балансировочный трос. Блок накренился, ударился о соседний. Раздался сухой, резкий звук — как лопнувшее стекло. На блоке, в верхнем углу, появилась трещина. Небольшая, но видимая.

Все замерли. Петренко, бледный как полотно, спустился вниз, осмотрел.
— Бракоделы! — его голос дрожал от ярости. — Двести тысяч рублей! За ваш счёт вычтем!

Алексей, который был рядом, осторожно провёл пальцем по трещине.
— Не насквозь. Только поверхностная.
— Какая разница! — крикнул Петренко. — Заменить! Ищите запасной!

Запасного не оказалось. Все блоки уже были расписаны по позициям. Единственный вариант — установить повреждённый и надеяться, что трещина не повлияет. Или остановить монтаж на сутки, ждать новый блок из Челябинска. Остановка означала срыв графика. А график был священным.

Созвали импровизированное совещание. Приехал сам директор строящейся станции, Виктор Брюханов, высокий, импозантный, с усталыми глазами человека, несущего неподъёмную ответственность.
— Ваше мнение, товарищи?

Инженеры молчали. Первым заговорил Андрей:
— Виктор Павлович, трещина может стать концентратором напряжений. При тепловом расширении...
— Она маленькая, — перебил Петренко. — И не на рабочей поверхности. Можно установить.
— А если нет?
— А если остановим монтаж? Кто ответит перед Москвой? Перед министром?

Брюханов посмотрел на трещину, потом на часы.
— Установить. Но отметить в журнале. И усилить контроль за этим участком при эксплуатации.

Решение было принято. Повреждённый блок установили на место. Андрей в журнале сделал запись: «Блок Г-087. Поверхностная трещина длиной 4 см в верхнем углу. Решение комиссии: признать пригодным к эксплуатации с усиленным контролем». Рядом — подписи: Брюханов, Петренко, Воронов. Его подпись дрогнула.

Когда блок опускали на место, Андрею показалось, что трещина на мгновение вспыхнула голубоватым светом. Или это блик от прожектора? Он протёр глаза. Нет, всё нормально. Блок встал, как все остальные.

Но вечером, когда он проверял журнал, к нему подошёл Алексей.
— Товарищ инженер, можно вопрос?
— Давай.
— Этот блок... он безопасен?
— Должен быть.
— А если нет?

Андрей посмотрел на него. В глазах Алексея не было страха. Была усталая понимание.
— Если нет... то когда-нибудь это аукнется. Но не нам. Тем, кто будет работать здесь через годы.

Алексей кивнул.
— Я так и думал. — Он повернулся уходить, потом обернулся. — Знаете, в лагере у меня друг был. Студент-физик. Посадили за анекдоты. Он говорил: «Любая система, построенная на страхе и лжи, рано или поздно даёт трещину. И трещина всегда начинается с маленькой». — Он показал на журнал. — Вот она, трещина.

Он ушёл. Андрей остался один. Смотрел на запись в журнале. На ту самую трещину. Она казалась такой незначительной. Всего четыре сантиметра на блоке высотой метр. Капля в море.

Он не знал, что именно этот блок, Г-087, окажется в эпицентре событий ночью 26 апреля 1986 года. Что трещина, ставшая за годы под воздействием радиации и температур глубже, изменит распределение нейтронного потока. Что она станет одной из сотен мелких причин, которые сложатся в одну большую катастрофу.

Но тогда, в ноябре 1975-го, он просто закрыл журнал, выключил свет и пошёл спать. А на столе, в темноте, лежал кусок графита, подаренный стариком. И казалось, что изнутри его всё-таки исходит слабое тепло. Как от спящего зверя. Который когда-нибудь проснётся.

На улице завыл ветер. Принёс с реки запах снега. Первый снег года выпал ночью. Утром Припять проснулась белой. И реактор, ещё неживой, покрытый инеем, стоял как огромная гробница. Или как колыбель. В зависимости от того, во что верить.

Конец главы 6.

ГЛАВА 7. ЖИВЫЕ СТЕНЫ

Май 1976 года

Первый жилой дом в Припяти сдали к Первомаю. Не до конца — без лифтов, с сырыми стенами, с кое-как вставленными окнами. Но сдать должны были. К празднику. Для отчёта.

На торжественное заселение приехало начальство из Киева, корреспондент республиканской газеты, фотограф. На крыльце висела красная лента, которую должны были перерезать. Ждали первых новосёлов — молодую семью: инженера-строителя Сергея и его жену Наталью, учительницу начальных классов. У них была трёхлетняя дочка Маша.

Сергей, лет двадцати пяти, нервничал. Поправлял пиджак, смотрел на часы. Наталья, держа за руку Машу, пыталась успокоить:
— Всё будет хорошо. Квартира же новая. С горячей водой!
— Горячей воды нет, — мрачно сказал Сергей. — Трубы не подключили. И отопления нет. И лифта.
— Но она наша, — сказала Наталья с такой верой, что он устыдился своей мрачности.

Ровно в десять утра подъехал чёрный «Волга». Из неё вышел заместитель министра энергетики УССР, полный мужчина с добродушным лицом и проницательными глазами. Рядом — директор Брюханов, уже освоившийся в роли хозяина.
— Ну что, молодые, готовы стать первыми жителями атомограда? — сказал заместитель министра, пожимая руку Сергею.

Перерезали ленточку. Фотограф щёлкнул. Потом поднялись на пятый этаж — пешком, потому что лифт действительно не работал. Ключ торжественно вручили. Сергей открыл дверь.

Квартира пахла свежей краской и сыростью. Пустые комнаты, голые стены, на кухне — газовая плита (газ обещали провести к осени). Окна выходили на стройплощадку, где уже возвышался каркас второго энергоблока.
— Поздравляем! — сказал Брюханов. — Теперь вы — часть истории.

Когда начальство уехало, Сергей закрыл дверь, прислонился к ней.
— Ну вот. Дом.
Наталья уже ходила по комнатам, представляя, где что будет стоять.
— Здесь — наша спальня. Здесь — детская для Маши. А в этой комнате... гостиная! Будем друзей принимать!

Маша бегала по пустому полу, её смех эхом отдавался в голых стенах.
— Мама, а тут кто живёт?
— Никто, дочка. Мы первые.
— А за стенкой?
— Там тоже никого. Пока.

Но девочка подошла к стене в гостиной, приложила к ней ухо.
— Там что-то есть. Стучит.

Сергей и Наталья переглянулись.
— Это, наверное, трубы, — сказал Сергей. — Или ветер.

Но сами прислушались. И правда — лёгкий, ритмичный стук. Как будто с другой стороны стены кто-то осторожно по ней постукивал.
— Соседи снизу, может, — предположила Наталья.
— Внизу ещё никто не заселился. Дом пустой.

Стук продолжался несколько минут, потом прекратился. Решили, что это действительно трубы. Или воображение.

В этот же день, в другом конце будущего города, открывали первую школу. Её торжественно назвали «Средняя школа №1 имени Ленинского комсомола». Здание было построено по типовому проекту — трёхэтажное, с широкими коридорами, спортивным залом, столовой. Ещё пахло свежей штукатуркой, но уже висели портреты Ленина, Брежнева, карты СССР.

Учительница литературы Лидия Семёнова, та самая, что приехала с Андреем Вороновым, стояла перед своим первым классом. Двадцать пять пар глаз смотрели на неё. Дети переселенцев, дети строителей, дети инженеров. Разные, но с одним общим — они были первыми. Для них Припять была не «городом будущего», а просто домом.

— Дети, — сказала Лидия, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Сегодня наш первый урок. И он будет не по учебнику. Я хочу, чтобы вы рассказали мне о себе. Откуда вы? Что любите? О чём мечтаете?

Руку поднял мальчик с рыжими волосами.
— Я из Чернигова. Папа строит станцию. Я люблю конструктор. Мечтаю стать космонавтом.
Девочка с косичками:
— Мы из Киева. Мама врач. Люблю читать. Мечтаю...
Она запнулась.
— О чём? — мягко спросила Лидия.
— Чтобы здесь было красиво. Чтобы пахло цветами, а не... — она не договорила, но все поняли. Не бетоном, не краской.

Урок прошёл хорошо. Дети рисовали свои мечты: кто ракету, кто дом с садом, кто просто солнце над рекой. Лидия ходила между партами, смотрела. И вдруг заметила, что один мальчик, сидевший у окна, рисует не будущее, а... скелет. Кости, черепа, а над ними — странные круги, похожие на атомы.
— Костя, что ты рисуешь?
Мальчик вздрогнул, попытался прикрыть рисунок.
— Ничего.
— Покажи, пожалуйста.

Нехотя, он протянул листок. Действительно — кости, а над ними схематичное изображение атома с электронами.
— Почему ты это нарисовал?
— Мне приснилось, — прошептал Костя. — Будто под школой... много костей. И они светятся.

Лидия почувствовала холодок.
— Это просто сон. Не надо бояться.
— Я не боюсь, — сказал мальчик. — Они... просят, чтобы их не тревожили.

После уроков Лидия пошла к директору, Нине Петровне, женщине лет пятидесяти, строгой и практичной.
— Нина Петровна, у меня один ученик... странные рисунки.
Она показала рисунок Кости. Директор посмотрела, поморщилась.
— Детские фантазии. У него, наверное, родители — медики. Или он фильмы ужасов смотрел.
— Но он говорит, что под школой кости...
— Под каждой школой, под каждым домом — кости, — резко сказала Нина Петровна. — Война была. Но мы строим новую жизнь. И детям не нужно об этом знать. — Она разорвала рисунок и выбросила в корзину. — Забудьте, Лидия Ивановна. И мальчику скажите — пусть рисует что-то светлое. Космос, например.

Лидия вышла, чувствуя себя неловко. В коридоре встретила Колю — того самого рыжего мальчика, который хотел стать космонавтом.
— Лидия Ивановна, а можно вопрос?
— Конечно, Коля.
— А правда, что наша школа стоит на болоте?
— Откуда ты знаешь?
— Папа говорил. Он геолог. Говорит, тут вечная мерзлота чуть ли не. Или не мерзлота... торф. И что фундамент может поплыть.

Лидия вспомнила разговор с Андреем о грунтовых водах, о роднике.
— Фундамент крепкий, — сказала она, больше для самоуспокоения. — Иначе бы не строили.

Но вечером, когда она пришла домой (им с Андреем тоже дали квартиру, на две улицы дальше, в таком же новом доме), рассказала ему о рисунке Кости и о словах мальчика-геолога.
Андрей, уставший после смены, слушал молча. Потом сказал:
— Дети иногда чувствуют то, что взрослые игнорируют. Интуиция.
— Ты веришь, что под школой могут быть кости?
— Под всем городом — кости, — он повторил почти слово в слово директора, но с другой интонацией. — Я тебе показывал отчёты геологов. При рытье котлованов находили и скелеты животных, и человеческие останки. Всё засыпали, построили сверху. — Он вздохнул. — Но это не должно тебя беспокоить. Дети адаптируются.

Но Лидию это беспокоило. Ночью ей приснился тот самый рисунок: светящиеся кости под школой, а над ними — дети, которые танцуют, не зная, что под ногами.

На следующее утро она специально пришла в школу пораньше. Пустые коридоры, тишина. Она спустилась в подвал — там были котельная (пока не работающая), склады. Стены из серого бетона, пахло сыростью. И тишина — такая густая, что слышно было биение собственного сердца.

И тогда она услышала. Лёгкий, едва уловимый стук. Такой же, как в квартире у Сергея и Натальи. Он шёл из стены, противоположной от котельной. Ритмичный, как сердцебиение.

Лидия подошла, приложила ладонь к бетону. Он был холодным, но под пальцами чувствовалась лёгкая вибрация. Стук продолжался минуту, потом прекратился. Она отдернула руку, как от огня.

Выйдя из подвала, она почти столкнулась с уборщицей, бабой Валей, местной, из переселенцев.
— Ой, Лидия Ивановна, что вы тут?
— Я... спускалась. А вы не слышали... стук?
Баба Валя посмотрела на неё странно.
— Стук? Это, милая, трубы. Или мыши. А может, — она понизила голос, — земля. Она здесь неспокойная. Моя бабка говорила — на болотах духи живут. Они стучат, когда им не нравится, что над ними строят.

— Вы верите в духов? — спросила Лидия.
— Я верю в то, что вижу. А вижу я, что дома кривые стоят, вода из-под крана ржавая идёт, и дети по ночам плачут без причины. — Баба Валя вздохнула. — Ладно, работать надо.

Она ушла, оставив Лидию одну.

На уроке литературы они проходили стихи Твардовского про войну. Лидия читала: «Я знаю, никакой моей вины в том, что другие не пришли с войны...» Дети слушали внимательно. Только Костя, тот самый, что рисовал кости, сидел, уставившись в окно.
— Костя, о чём ты думаешь? — спросила Лидия.
— О том, что те, кто не пришли с войны... они здесь, — сказал он просто. — Под нами. И слышат нас.

В классе воцарилась тишина. Потом одна девочка спросила:
— А они злые?
— Нет, — сказал Костя. — Они просто... хотят, чтобы мы помнили.

После урока Лидия отвела мальчика в сторону.
— Костя, откуда ты это знаешь?
— Они мне снятся. Каждую ночь. Солдаты в форме, и дети, и старики. Все вместе. И они не страшные. Они грустные. — Он посмотрел на неё своими большими глазами. — Вы же их тоже слышите, да? Стук?

Лидия не знала, что ответить. Соврать? Но соврать этому ребёнку с его пронзительным взглядом было невозможно.
— Да, — тихо сказала она. — Слышу.

Костя улыбнулся — впервые за всё время.
— Я так и знал. Вы — хорошая. Вы их не боитесь. И они вас не побеспокоят.

Он побежал на перемену. Лидия осталась стоять в пустом классе. Солнце через окно падало на пустые парты, на доску с написанной мелом темой урока. И ей вдруг стало ясно: этот город, этот «город будущего», построен не на пустом месте. Он построен на памяти. На боли. На смерти. И эта память не ушла. Она осталась в земле, в стенах, в детских снах. И пытается сказать что-то тем, кто готов услышать.

Вечером она рассказала обо всём Андрею. Он слушал, не перебивая. Потом сказал:
— Есть такая теория в психологии — «места памяти». Что определённые географические точки сохраняют энергетический отпечаток событий. Особенно трагических.
— Ты думаешь, это оно?
— Не знаю. Но если дети чувствуют... может, нам стоит прислушаться?

Он подошёл к окну, посмотрел на огни строящейся станции.
— Мы строим новую жизнь на старой боли. И, возможно, старую боль нужно не закапывать, а... признать. Почтить память.
— Как?
— Не знаю. Может, поставить памятник. Может, просто говорить об этом. Но не молчать.

На следующий день Лидия на уроке истории (они с историком вели совместный проект) рассказала детям не только о героях войны, но и о простых людях, которые жили на этой земле раньше. О еврейском местечке Янов, о партизанах, о тех, кто погиб и был забыт. Дети слушали, затаив дыхание. А потом Коля, рыжий мальчик, спросил:
— А мы можем что-то сделать для них? Чтобы они знали, что мы помним?

Лидия задумалась.
— Можем. Например, посадить дерево. Или... написать письма.
— Какие письма?
— Письма тем, кто здесь жил. Мы не знаем имён. Но можем написать: «Мы помним вас. И постараемся быть достойными».

Идея понравилась. На уроке труда они сделали из бумаги маленькие конверты, написали письма. Потом вместе с Лидией пошли к старому кладбищу на окраине (тому самому, еврейскому, заросшему). Дети положили письма у сохранившихся камней. Помолчали.

И в этот момент, стоя в тишине среди старых могил, Лидия поняла: город оживает не тогда, когда в него заселяются люди. А тогда, когда эти люди признают его прошлое. Даже самое страшное.

Возвращаясь, они прошли мимо школы. Лидия на секунду остановилась, посмотрела на здание. И ей показалось, что оно теперь смотрит на них не пустыми глазницами окон, а... с пониманием. Как будто стены, эти «живые стены», приняли их.

Вечером в квартире Сергея и Натальи стук за стеной повторился. Но на этот раз Наталья не испугалась. Она подошла к стене, мягко постучала в ответ.
— Мы здесь, — сказала она. — И мы будем жить хорошо. Обещаю.

Стук прекратился. И больше не повторялся.

А в подвале школы баба Валя, мывшая пол, вдруг услышала не стук, а... музыку. Очень тихую, далёкую, как будто из-под земли. Мелодию она не узнала. Но она была грустной и красивой. Как колыбельная.

Она перекрестилась.
— Ну вот, — прошептала. — Успокоились, видно. Приняли.

И город, несмотря на все трещины в фундаментах, на ржавую воду, на кривые стены, начал по-настоящему жить. Потому что его жители — и взрослые, и дети — не побоялись услышать голоса тех, кто был здесь до них. И обещали помнить.

Но память — штука коварная. Она не только успокаивает. Она и предупреждает. И где-то глубоко под землёй, под всеми этими новыми домами и школами, старые кости по-прежнему лежали, храня свою тайну. И ждали часа, когда о них вспомнят не с грустью, а с ужасом. Но это будет потом. Через десять лет.

А пока был 1976 год. И жители Припяти учились жить не только с будущим, но и с прошлым. И в этом была их сила. И их слабость.

Конец главы 7.

ГЛАВА 8. ЦЕНА МЕГАВАТТА

Декабрь 1977 года. Критическая точка.

Мороз в ту зиму пришёл рано и злой. К середине декабря столбик термометра опустился до минус двадцати пяти, а с реки дул такой ветер, что казалось, он режет лицо как стекло. Но на промплощадке ЧАЭС кипела работа: шла подготовка к пуску первого энергоблока. Сроки горели. К XXV съезду КПСС, к 7 ноября, к Новому году — даты менялись, но давление оставалось.

Андрей Воронов, теперь уже заместитель начальника реакторного цеха, провёл на работе трое суток почти без сна. Глаза красные, руки дрожат от переутомления и литров выпитого кофе. На столе в его кабинете гора бумаг: графики испытаний, отчёты комиссий, предписания контролёров.
— Воронов, когда гидроиспытания? — в кабинет без стука вошёл главный инженер Николай Фомин. У него под глазами были тёмные круги, а на виске пульсировала жила.
— Завтра должны начать. Но комиссия по паротурбинному оборудованию не подписала акт. Говорят, уплотнения на главных паропроводах не соответствуют...
— Какие ещё уплотнения?! — Фомин ударил кулаком по столу. — Чертежи утверждены, металл прошёл ОТК! Пускай подписывают!
— Они требуют замены. Говорят, при рабочем давлении дадут течь.
— Рабочее давление — 70 атмосфер. А мы испытываем на 90! Если выдержит 90 — выдержит и 70! — Фомин схватился за голову. — Бюрократы! Сидят в тёплых кабинетах и костлявой рукой тормозят прогресс!

Андрей молчал. Он сам видел отчёт по испытаниям уплотнений. Из десяти образцов три лопнули при давлении 85 атмосфер. Вероятность отказа — 30%. Неприемлемо для атомной станции. Но сроки...
— Николай Максимович, — осторожно начал он, — может, действительно заменить? Производство новых займёт неделю...
— Неделю?! — Фомин посмотрел на него как на предателя. — Андрей, ты в своём уме? У нас приказ из Москвы — дать ток к 25 декабря! На Новогоднюю иллюминацию Киева! Политический вопрос!

Он глубоко затянулся сигаретой, закашлялся.
— Уговори комиссию. Пообещай им что угодно. Премии, квартиры, путёвки в Крым. Но чтобы завтра утром акт лежал у меня на столе с подписями.

Он ушёл, хлопнув дверью. Андрей остался один. Посмотрел на график. 20 декабря — гидроиспытания первого контура. 22-е — физпуск реактора (загрузка топлива, вывод на минимально контролируемый уровень мощности). 24-е — подключение к сети, выдача первых мегаватт. Пять дней. Пять дней от потенциальной катастрофы до триумфа.

Он взял трубку телефона, набрал номер председателя комиссии, Виктора Сергеевича Макарова.
— Виктор Сергеевич, это Воронов. Послушайте...
— Андрей, не начинай, — голос на том конце звучал устало. — Я тебе уже сказал: уплотнения негодные. Я свою подпись не поставлю.
— Но сроки...
— Знаю про сроки. Но я отвечаю за безопасность. Или ты хочешь, чтобы при пуске у нас пар под давлением семьдесят атмосфер рванул в машзал?

Андрей закрыл глаза.
— А если... провести испытания на 85 атмосферах, а не на 90? И в акте указать «выдержало расчётное давление»?
На той стороне повисла тишина. Потом Макаров сказал тихо:
— Ты понимаешь, что предлагаешь? Фальсификацию?
— Я понимаю, что если мы сорвём пуск, нас обоих снимут. А на наши места придут другие, которые подпишут что угодно. По крайней мере, мы будем контролировать процесс.
— Контролировать... — Макаров тяжело вздохнул. — Ладно. Испытаем на 85. Но в журнале ты запишешь 90.
— Договорились.

Андрей положил трубку. Руки дрожали. Он только что совершил первое в своей карьере профессиональное предательство. Небольшое, казалось бы. Всего пять атмосфер. Но предательство.

В это время в машзале первого энергоблока шла своя драма. Бригада монтажников во главе с Алексеем Кольчужкой монтировала последние участки паропроводов. Работали при минусовой температуре — отопление в новом здании ещё не запустили. Металл был холодным, пальцы примерзали к инструменту.
— Босс, давай перерыв, — попросил один из рабочих, парень из Молдавии. Губы у него посинели. — Совсем замёрзли.
— Ещё час, — сказал Алексей, не отрываясь от сварки. Автомат гудел, выплёвывая снопы искр. — Потом греться пойдём.

Он сам чувствовал, как холод проникает через спецовку, через валенки. Но график. Вечный, ненавистный график. За срыв — не премия, а выговор. А у него накопления — на кооперативную квартиру в новом доме. Мечтал забрать сюда мать из деревни. Она старая, одна.

Сварной шов должен был быть идеальным. Но руки дрожали от холода. И когда Алексей отвёл горелку, увидел: шов получился неровным, с непроваром в одном месте.
— Чёрт, — пробормотал он.
— Что, брат? — спросил напарник.
— Косяк. Переделывать надо.
— А время? Сменщики через час придут, а у них свой план.
— Знаю, — Алексей посмотрел на часы. — Ладно. Зачистим, замажем. Пройдёт.

Он знал, что это нарушение. Но знал и то, что если не уложатся в смену, будут проблемы. А проблемы в его положении (бывший зек, на особом учёте) могли обернуться реальными неприятностями.

Они быстро зачистили шов, наложили дополнительный слой. Визуально — стало лучше. Но внутренние напряжения, микротрещины остались. Алексей посмотрел на этот шов, потом на паспорт участка, который нужно было заполнить. В графе «Качество сварки» он поставил: «Отлично». И расписался.

Через час, в комнате обогрева, грея руки над буржуйкой, он сказал напарнику:
— Ты сегодня ничего не видел.
— Видел, что работали как всегда — на совесть, — тот понял.

А вечером, уже в бараке, к Алексею подошёл молодой сварщик, недавно прибывший по распределению.
— Алексей, а я слышал, на ЛАЭС авария была в феврале. Правда?
— С чего это?
— Дядя у меня там работает. Рассказывал. Говорит, топливо расплавилось. И тихо всё замяли.
— Мало ли что говорят, — отрезал Алексей. — Работай и не думай.

Но сам он думал. Думал о том шве. О пяти атмосферах разницы в испытаниях. О том, как всё здесь строится на компромиссах. И задавался вопросом: сколько таких компромиссов выдержит система, прежде чем рухнет?

Тем временем в Киеве, в кабинете первого секретаря обкома, шло совещание. Обсуждали подготовку к Новогодним праздникам, в том числе — гарантированное энергоснабжение.
— Товарищи, — сказал секретарь, — праздник должен быть светлым. В прямом смысле. Никаких отключений, никаких блэкаутов. Чернобыльская АЭС должна выйти на полную мощность к 25 декабря. Это вопрос престижа.
— Но там ещё не все испытания пройдены, — осторожно заметил представитель Минэнерго.
— Испытания будут пройдены, — секретарь отрезал. — Я говорил с директором Брюхановым. Он гарантирует.

Гарантировать было нечего. Но Брюханов, получивший звонок из обкома, понял: вариантов нет. Он собрал руководящий состав.
— Товарищи, — сказал он, и его обычно уверенный голос звучал надтреснуто. — Ситуация критическая. Либо мы даём ток к 25-му, либо... — он не договорил, но все поняли.

Вечером 20 декабря начались гидравлические испытания первого контура. Давление поднимали медленно. В главном щите управления собрались все, кто имел отношение: Фомин, Воронов, начальники смен, представители завода-изготовителя. Тишина была звенящей, нарушаемой только щелчками приборов и спокойным голосом оператора:
— Давление 40 атмосфер. Утечек нет.
— 50 атмосфер. Норма.
— 60...

Андрей смотрел на манометры, на графики, но в голове крутилась одна мысль: «85 атмосфер. Выдержат ли уплотнения?»

— 70 атмосфер. Всё в норме.
— Поднимаем до 85.

В этот момент раздался резкий, шипящий звук. Из-под фланца одного из паропроводов ударила тонкая струйка воды.
— Течь! — крикнул оператор.
Все бросились к месту. Действительно, из-под прокладки сочилась вода. Не фонтан, но явная негерметичность.
— Стоп! Сбросить давление! — скомандовал Фомин.

Давление сбросили. Осмотр показал: прокладка не выдержала. Та самая, которую Макаров требовал заменить.
— Заменить, — сквозь зубы сказал Фомин.
— На это нужно минимум двенадцать часов, — сказал начальник ремонтной службы. — Плюс новые испытания.
— У нас нет двенадцати часов! Максимум шесть! — Фомин посмотрел на Андрея. — Твои люди справятся?
— Если работать без остановки...
— Работайте.

Ремонтники кинулись к складу за новой прокладкой. Андрей пошёл с ними. По пути встретил Алексея Кольчужку, который как раз заканчивал смену.
— Алексей, нужна помощь. Прокладку менять на паропроводе №4.
— Ясно. — Алексей даже не удивился. Развернулся, пошёл обратно.

Работали в авральном режиме. Сняли старую прокладку — она была порвана, как бумага. Установили новую. Но при затяжке болтов один из них — старый, уже использованный, как потом выяснится — лопнул.
— Чёрт! — выругался Алексей. — Ищем замену!

Запасного болта нужного размера не оказалось. Обшарили все склады, все «заначки». Ничего.
— Что делать? — спросил напарник Алексея.
Тот посмотрел на фланец. Можно поставить болт чуть меньшего диаметра. Ненадёжно, но...
— Ищем восьмёрку вместо десятки.

Нашли. Поставили. Затянули. Визуально — держится.
— Всё, — сказал Алексей. — Пусть дальше испытания делают.

Андрей, наблюдавший за этим, спросил:
— Алексей, а надёжно?
— Как повезёт, — честно ответил тот. — На 85 атмосферах, может, выдержит. На 70 — точно. А дальше... не нам решать.

Испытания возобновили в четыре утра. Давление снова поднимали. 50... 60... 70... 80... 85 атмосфер. Течи нет.
— Выдерживает, — доложил оператор.
В щите управления все выдохнули. Фомин улыбнулся впервые за сутки.
— Молодцы. Записывайте: испытания на 90 атмосфер пройдены успешно.

Андрей посмотрел на журнал, где он должен был сделать запись. Перо дрожало в руках. Он написал: «21.12.1977, 04:35. Гидроиспытания первого контура завершены. Максимальное испытательное давление — 90 кгс/см². Герметичность контура обеспечена. Замечаний нет».

Он поставил подпись. И почувствовал, как что-то внутри ломается. Не громко. Тихо. Как тот самый болт, который может не выдержать.

22 декабря начался физпуск. В активную зону реактора начали загружать тепловыделяющие сборки — ТВС. Каждая — тонкая, длинная, с урановыми таблетками внутри. Загрузка шла круглосуточно, под наблюдением физиков и дозиметристов.

Андрей дежурил у пульта загрузки. На экране — схема активной зоны, где загорались точки по мере установки ТВС. Всё шло по плану. Но когда загрузили около 70% топлива, система контроля нейтронного потока показала странную картину: в левой части активной зоны поток был выше, чем в правой.
— Асимметрия, — сказал физик-технолог. — Нужно проверить положение управляющих стержней.
Проверили. Стержни были на своих местах. Тогда стали искать причину в графитовой кладке. Вспомнили про блок Г-087, тот самый, с трещиной. Он находился как раз в зоне повышенного потока.
— Может, трещина изменила плотность графита? — предположил Андрей.
— Возможно. Но менять сейчас — значит сорвать график на неделю.

Фомин, узнав о проблеме, принял соломоново решение:
— Компенсируем асимметрию, регулируя положение отдельных ТВС. И увеличиваем поток в правой части. Рабочий режим выровняется.

Это было как подложить монетку под ножку шатающегося стола. Стол стоит, но проблема не решена.

24 декабря, в 14:30, реактор впервые вывели на минимально контролируемый уровень мощности. Цепная реакция пошла. В машзале завращались турбины. На щите управления загорелась лампочка: «Генератор в сети».

— Есть контакт! — крикнул оператор.
Все зааплодировали. Кто-то принёс шампанское. Брюханов, Фомин, другие начальники чокались, улыбались. Победа.

Андрей стоял в стороне, смотрел на графики. Мощность росла: 10 МВт, 20, 50... К вечеру вышли на 200 МВт — треть от проектной. Город Припять впервые получил электричество от своей станции. В окнах домов зажглись огни. На центральной площади засверкала новогодняя ёлка.

Вечером был торжественный митинг. Говорили о трудовом подвиге, о светлом будущем, о силе советского атома. Андрея наградили почётной грамотой. Он держал её в руках, улыбался. Но внутри было пусто.

После митинга он пошёл на промплощадку. Ночью, при свете прожекторов, станция выглядела величественно. Из градирен валил пар, светились окна машзала. И где-то там, в глубине, тихо гудел реактор, рождая энергию из распада атомов.

К нему подошёл Алексей Кольчужка. Тоже с грамотой — «за ударный труд».
— Ну вот, запустили, — сказал Алексей. — Теперь жить будем.
— Да, — сказал Андрей. — Теперь жить.

Они постояли молча.
— Ты знаешь, — сказал Алексей, — у меня мать в деревне. Я ей напишу, что тут всё хорошо. Что свет есть, тепло будет. Пусть радуется.
— Напиши, — сказал Андрей.

Алексей ушёл. Андрей остался один. Он достал из кармана тот самый кусок графита, подаренный Иваном Дубом. Держал его в руке. Графит был тёплым. От руки? Или от того, что где-то там, за бетонными стенами, его брат, целая графитовая кладка, сейчас разогревалась нейтронами, накапливала энергию распада.

Он бросил графит в снег. Тот утонул, оставив чёрную точку. Андрей развернулся, пошёл домой. К Лидии. К их пока ещё пустой квартире, которую они мечтали наполнить детским смехом.

Он не знал, что сегодня, 24 декабря 1977 года, они не просто запустили атомную станцию. Они запустили часы. Часы, которые отсчитывали время до 26 апреля 1986 года, 01:23:45. И каждый компромисс, каждая трещина, каждый недотянутый болт был ещё одним зубцом в механизме этой бомбы замедленного действия.

Но пока был праздник. И первый мегаватт. И цена этого мегаватта казалась приемлемой. Точнее, о цене старались не думать. Потому что счёт предъявят позже. И он окажется слишком большим.

Конец главы 8.

ГЛАВА 9. СЕМЕНА РАСПАДА

1978-1979 годы. Насыщенный период.

Припять перестала быть стройкой. Она стала городом. К 1978 году население перевалило за 25 тысяч. Появились свои привычки, ритмы, мифы. Утром — поток людей на станцию. Вечером — обратно. Суббота — баня, воскресенье — рыбалка на пруду-охладителе или поход за грибами в «зону» (так уже называли леса вокруг станции, хотя официальной зоны отчуждения ещё не было).

На первый взгляд — идеальная жизнь. Средняя зарплата на ЧАЭС была в полтора раза выше, чем в Киеве. Квартиры бесплатные. Детские сады, школы, поликлиники — всё новое, чистое. Город утопал в зелени — сажали деревья, кустарники, разбивали клумбы. Партийная пропаганда называла Припять «городом-мечтой», «социалистическим Эдемом».

Но под лощёной поверхностью копошились черви.

Червь первый: дефицит.

В универсаме «Припять» на улице Дружбы народов по утрам выстраивались очереди. Не за чем-то особенным — за колбасой, сыром, маслом. Привоз был нерегулярным, а когда привозили — «выбрасывали» товар, как говорили местные. Сметали за час.

Андрей Воронов как-то раз зашёл за хлебом. Очередь человек двадцать. Женщины в пуховых платках обсуждали:
— Вчера масло было. По талонам. Одному в семье — 200 грамм. Смех.
— А мясо когда было? Месяц назад?
— Мясо... Мясо только в столовой на станции. И то — под соусом, чтобы не видно было, что оно такое.

Андрей отстоял, купил два батона. Рядом мужик в рабочей спецовке ругался:
— Зарплата — как у министра, а купить нечего. Иронично.

Выход находили на «чёрном рынке» — стихийно возникшем возле автовокзала. Там продавали всё: от джинсов до консервов, от польской косметики до спирта «Рояль». Цены в три раза выше государственных. Но выбор был. Милиция делала вид, что не замечает, или получала свою долю.

Лидия, теперь уже завуч в школе, как-то принесла домой банку болгарских помидоров.
— Откуда? — удивился Андрей.
— Учительница географии привезла из командировки. Меняла на нейлоновые колготки.

Бытовая неустроенность разъедала идеализм первых лет.

Червь второй: разобщённость.

Город был слоёным пирогом. На самом верху — руководство станции, партийные работники, начальники цехов. Они жили в отдельных домах с улучшенной планировкой, ездили на служебных «Волгах», их дети учились в отдельных классах (неофициально, но факт).

Средний слой — инженеры, врачи, учителя. Андрей и Лидия относились сюда. У них была нормальная жизнь, но без излишеств.

А внизу — рабочие, строители, обслуга. Многие жили в общежитиях, даже после заселения в квартиры. Среди них был и Алексей Кольчужка. Он получил-таки квартиру в новом доме на улице Энтузиастов. Однокомнатную, на пятом этаже. Перевёз мать, ту самую, из деревни. Старушка, впервые увидевшая газовую плиту и ванну, сначала боялась ими пользоваться.

Алексей теперь работал машинистом крана в реакторном цехе. Хорошая должность, ответственная. Но «клеймо» бывшего зека никуда не делось. На партсобраниях его не приглашали, в профсоюзные путёвки — не включали, на повышение — не рассматривали. Он это принимал как данность.

Как-то раз, в столовой на станции, он сидел за одним столом с молодым инженером, сыном какого-то московского начальника. Тот, разговаривая по душам (после трёх рюмок), сказал:
— Знаешь, Алексей, я тебя уважаю. Руки золотые. Но ты никогда не станешь, например, мастером. Потому что у тебя биография.
— А мне и не надо, — ответил Алексей. — Я и так хорошо живу.

Но это была ложь. Ему хотелось признания. Хотя бы человеческого.

Червь третий: экология, о которой не говорили.

Дети Припяти были первым поколением, родившимся в городе атомщиков. И они болели. Не массово, не эпидемиями, но статистика в детской поликлинике показывала рост аллергий, астмы, дерматитов. Врачи разводили руками:
— Плохая экология. Стройка, пыль, выхлопы.
— А радиация? — как-то спросила Лидия у знакомого педиатра.
Та посмотрела по сторонам, понизила голос:
— Фон в норме. Но... есть такое понятие — «радоновые выбросы». Из земли. И техногенные аэрозоли. Но это не для обсуждения.

На пруду-охладителе, где вода была всегда тёплой, зимой собирались любители «моржевания». И рыба там ловилась — крупная, жирная. Но старые рабочие, те, кто помнил начало строительства, не ели её.
— Она же отравленная, — сказал как-то один из них Алексею. — Теплоноситель же протекает. Микротрещины.
— Но дозиметры ничего не показывают.
— Дозиметры мерят гамму. А там, в рыбе, может, стронций накопился. Или цезий. Это бета-излучение, его труднее поймать.

Алексей перестал есть рыбу из пруда. Но другие ели. И детям давали.

Червь четвёртый и самый опасный: профессиональная деформация.

На ЧАЭС сложилась особая культура работы с риском. Её не формулировали, но она передавалась от старых кадров молодым. Суть была проста: «Реактор — это котёл. Умный, но котёл. И если с ним обращаться как с хрустальной вазой, ничего не сделаешь. Нужно иногда нарушать инструкции. Разумно».

Андрей видел это каждый день. Операторы, чтобы сэкономить время, отключали некоторые системы контроля во время регламентных работ. Ремонтники работали в зонах с повышенным фоном без полной защиты — потому что в костюмах химзащиты неудобно, жарко. Дозиметристы «закрывали глаза» на небольшие превышения — чтобы не создавать панику и не останавливать работу.

Однажды, в 1978 году, на втором энергоблоке (который уже строился) произошёл инцидент. При перегрузке топлива заклинило одну из топливных кассет. По инструкции — остановить процесс, эвакуировать персонал, ждать специалистов. Но начальник смены, молодой амбициозный инженер, решил иначе:
— Выдернем её краном. Аккуратно.

Выдернули. Кассета вышла, но повредилась. Произошёл небольшой выброс радиоактивных газов в помещение. Фон подскочил, но не до критического. Персонал, работавший рядом, получил дозы выше нормы, но в пределах «производственного риска».

О происшествии написали в отчёте: «Техническая неполадка, устранённая силами смены. Выбросов не зафиксировано». Пострадавших отправили в санаторий «на профилактику». Начальника смены представили к премии «за оперативность».

Андрей, узнав об этом из разговоров, пришёл к Фомину.
— Николай Максимович, это же нарушение всех правил!
— Каких правил? — Фомин смотрел на него устало. — Если бы ждали специалистов из Москвы, простой блока обошёлся бы в полмиллиона рублей. А так — всё обошлось. И люди целы.
— Но они получили дозу!
— Получили. Но они атомщики. Это их работа. — Фомин встал, подошёл к окну. — Андрей, ты идеалист. И это хорошо. Но реальность такова: атомная энергетика — это не лаборатория. Это производство. А на производстве бывают аварии. Главное — чтобы они не выходили за пределы.

Андрей вышел, чувствуя, как его идеалы трещат по швам.

Семья Вороновых.

У них тоже были свои трещины. После трёх лет брака у них всё ещё не было детей. Лидия прошла обследование — здорова. Андрей тоже. Врачи разводили руками: «Несовместимость, возможно. Или психологический фактор».

Лидия мечтала о ребёнке. Она видела, как её ученики растут, как меняются, и хотела своего. Андрей — тоже, но он всё больше погружался в работу. Станция становилась его ребёнком. Проблемным, капризным, но его.

Они стали отдаляться. Он засиживался на работе, приходил поздно, уставший. Она — проверяла тетради, готовилась к урокам. Разговоры сводились к быту:
— Хлеб купил?
— Купил.
— Завтра родительское собрание, придёшь?
— Посмотрю по работе.

Как-то ночью Андрей проснулся от того, что Лидия плачет.
— Что случилось?
— Мне снится один и тот же сон, — сквозь слёзы сказала она. — Я в школе, а вокруг — пустота. Ни детей, ни учителей. И из стен сочится что-то чёрное. Как смола.

Андрей обнял её.
— Это нервы. Отдохни, возьми отпуск.
— Отпуск... Куда поехать? В санаторий? Там тоже атомщики будут. Будем говорить о реакторах.

Он не нашёлся что ответить.

**Алексей Кольчужка и его мать.**

Мать Алексея, Агафья, женщина лет семидесяти, плохо адаптировалась к городу. Она скучала по деревне, по огороду, по соседям. В квартире на пятом этаже она чувствовала себя в клетке.
— Воздух тут не тот, — говорила она. — Пахнет химией.
— Это не химия, мама, это прогресс, — пытался шутить Алексей.
— Какой прогресс, если помидоры на балконе не растут? Земля мёртвая.

Агафья стала забываться. То воду включит и забудет. То газ. Алексей установил дополнительные краны, отключающие газ, когда она одна. Но жить в постоянном страхе было тяжело.

Он познакомился с женщиной. Мария, медсестра в санчасти станции. Разведённая, с ребёнком. Простая, добрая. Они начали встречаться. Алексей даже подумывал о браке. Но боялся: вдруг его прошлое станет для неё проблемой?

Однажды Мария спросила:
— А правда, что тебя посадили?
— Правда.
— За что?
— Украл три буханки хлеба. Голод был.
— И... сидел тяжело?
— Как все. Выжил.

Она взяла его руку, посмотрела на шрамы на костяшках.
— Больше не украдёшь?
— Не буду. Теперь честно зарабатываю.

Он чувствовал, что может быть счастлив. Впервые за долгие годы.

**Иван Дуб.**

Старик продолжал жить в своём доме на окраине, который пока не тронули. Его внук Степан, теперь уже подросток, учился в той самой школе, где работала Лидия. Мальчик вырос замкнутым, много читал, увлекался историей.

Как-то раз Иван пришёл к Андрею. Неожиданно.
— Хочу показать тебе кое-что.

Он повёл Андрея к старому кладбищу, к тому самому, где когда-то хоронили евреев. Но теперь вокруг кладбища уже стояли новенькие пятиэтажки. А само кладбище было обнесено забором, на воротах висел замок.
— Хотят снести, — сказал Иван. — Место под детский сад.
— Но это же кладбище...
— Кому оно нужно? Мёртвые не возражают.

Он обошёл забор, показал на одну из могил — простой камень без надписи.
— Здесь моя жена лежит. И сыновья. Партизаны, погибли. Я их сюда перенёс, когда наше село снесли. Теперь и отсюда выгонят.
— Куда?
— Крематорий, наверное. А пепел — в общую могилу. Прогресс.

Он помолчал.
— Ты, инженер, скажи: зачем вы всё сносите? И старые дома, и кладбища, и память?
— Мы строим новое.
— Новое на костях. И эти кости когда-нибудь восстанут.

Андрей смотрел на старика, на его сгорбленную фигуру, и понимал: Иван — последний свидетель старого мира. Мира, который стёрли с лица земли ради «светлого будущего». И скоро не останется и его.

**Осень 1979 года. Предчувствие.**

В октябре на ЧАЭС приехала комиссия из Москвы. Проверяли готовность третьего энергоблока к пуску. Всё шло гладко, пока не начали проверку системы аварийного охлаждения активной зоны (САОЗ).

Испытания показали: система срабатывает с задержкой в 18 секунд. Вместо положенных 3-5.
— Это недопустимо, — сказал руководитель комиссии. — При потере теплоносителя за 18 секунд активная зона может перегреться.
— Мы доработаем, — заверил Фомин. — К пуску исправим.

Но не исправили. Потому что «доработка» требовала остановки строительства, пересмотра проектов, миллионов рублей. А график был святым.

Пуск третьего блока состоялся в декабре 1979 года. Торжественно, снова под Новый год. Снова речи, аплодисменты, шампанское. Систему САОЗ приняли «в опытную эксплуатацию». С замечанием: «Требуется доработка».

Эту доработку отложили на неопределённый срок.

В тот же вечер, на праздничном банкете, Андрей сидел рядом с пожилым физиком из Курчатовского института, который приезжал в качестве консультанта. Тот, изрядно выпив, сказал:
— Молодой человек, знаешь, что такое «коэффициент пустотной реактивности»?
— Знаю, — насторожился Андрей.
— Так вот. У вашего РБМК он положительный. И это бомба. Бомба, которая тикает.

Андрей замер.
— Вы же сами участвовали в проектировании...
— Участвовал. И предупреждал. Но меня не послушали. Сказали: «Теоретические выкладки. На практике всё иначе». — Старик осушил рюмку. — А практика, молодой человек, иногда кончается взрывом.

Он встал, пошатываясь, ушёл.

Андрей остался сидеть, смотря в пустоту. Перед глазами проплывали образы: трещина в графитовом блоке, недотянутый болт на паропроводе, задержка системы аварийного охлаждения, положительный паровой коэффициент... Всё как бусинки, которые кто-то невидимый нанизывал на нитку. И конец этой нитки терялся где-то в будущем. В тёмном, страшном будущем.

Он вышел на улицу. Шёл снег. Большие, пушистые хлопья. Они ложились на землю, на крыши, на реакторы, покрывая всё чистым белым слоем. Как будто пытаясь скрыть грязь, трещины, компромиссы.

Андрей поднял лицо к небу, поймал снежинку на язык. Она растаяла, оставив вкус металла. Или это было воображение?

Он вернулся домой. Лидия уже спала. Он лёг рядом, долго смотрел в потолок. И думал о том, что семена распада уже посажены. И они прорастут. Обязательно прорастут. Вопрос только — когда.

За окном тихо падал снег. Скрывая всё. Но ненадолго.

Конец главы 9.

ГЛАВА 10. СТАЛЬНЫЕ НЕРВЫ

Январь 1980 года. Первые вести из Афганистана.

Новый год в Припяти встретили шумно: фейерверки над прудом-охладителем, танцы в ДК «Энергетик», шампанское в кругу семьи и друзей. Но уже 2 января по городу поползли первые тревожные слухи, а 3-го их подтвердило официальное сообщение: советские войска вошли в Афганистан.

Для Припяти, города военных строителей и атомщиков, это была не просто новость из телевизора. Это была личная история. Многие из тех, кто здесь работал, были офицерами запаса. А их дети — призывного возраста.

Первая повестка пришла в семью Ковалёвых. Их сын Сергей, 18 лет, только что окончивший школу, получил её 5 января. Мать, Людмила, устроила истерику:
— Не пущу! Убьюсь, но не пущу! Он же ребёнок!
Отец, Владимир, оператор на ЧАЭС, молча курил у окна.
— Приказ есть, — наконец сказал он. — Или я его сам в военкомат поведу, или милиция приведёт.

Сергей, худощавый парень с ясными глазами, собирал вещи в чемодан. Руки дрожали.
— Пап, а что там? В Афганистане?
— Горы. Жара. Душманы. — Владимир старался говорить спокойно. — Слушай командиров. Не высовывайся. И... возвращайся.

Провожали всем двором. Девчонки плакали, пацаны хлопали по плечу: «Держись, Серега!» Мать не могла говорить, просто обнимала, давясь слезами. Когда автобус с призывниками тронулся, Людмила упала на колени прямо в снег и завыла — протяжно, по-звериному. Так воют по покойнику.

Андрей Воронов видел эту сцену из окна школы, где проходило педсовет. Лидия сидела рядом, бледная.
— Мои мальчики... — прошептала она. — В следующем году и они пойдут.

В её классе было пять парней 1963 года рождения. Все — дети сотрудников станции. Все — её ученики. Она помнила их смех, их глупые шутки, их первые стихи, которые они писали на уроках литературы. И теперь представляла их в пыльных горах, с автоматами в руках.

**Алексей Кольчужка отреагировал иначе.** Когда на стройплощадке третьего блока (который ещё достраивался) зашёл разговор об Афганистане, он бросил гаечный ключ с таким звоном, что все вздрогнули.
— Опять, — сказал он хрипло. — Опять кровь. Сколько можно?
— Ты же сам воевал, — заметил один из рабочих.
— Воевал. И знаю, что война — это дерьмо. Которым потом всю жизнь пахнет. — Он посмотрел на молодых парней, своих напарников. — Вам, пацаны, туда не хочется, да?
— Конечно, нет! — хором ответили они.
— Вот и держитесь за эту работу. Атомная станция — броня. Сюда не призывают.

Но это было не совсем правдой. Бронь была, но не у всех. И с каждым месяцем из Припяти уезжало по 10-15 ребят. На станции начались перебои с кадрами. Молодых специалистов не хватало, опытных — отправляли на «шефскую помощь» (так эвфемистично называли командировки в Афган для монтажа энергообъектов).

**Февраль. Первая «грузь 200».**

Телеграмму принесли утром, когда Ковалёвы завтракали. Мать, увидев почтальона в форме, уронила чашку.
— Нет... нет, нет, нет...

Отец взял телеграмму дрожащими руками. Прочитал. Лицо стало серым, как пепел.
— Серёга... — только и смог выговорить.

Сергей Ковалёв погиб 15 февраля 1980 года в районе кишлака Шахджой. Подорвался на мине. «При исполнении интернационального долга». Тело отправят на родину.

Похороны были тихими. Гроб, задрапированный красным знаменем, несли по улице Строителей. За ним шли родители, соседи, одноклассники. На кладбище, том самом, новом, что разбили на окраине Припяти, вырыли первую могилу в ещё пустом ряду.

Священника не было — Сергей был комсомольцем. Говорил парторг станции:
— ...отдал жизнь за мирное небо над нашей страной, за светлое будущее, которое мы строим...

Андрей стоял с Лидией в стороне. Смотрел на лицо матери — оно было пустым, как маска. Такое лицо он видел у вдов после войны у отца. Такое же отрешённое, выжженное болью.
— Он же хотел стать физиком, — прошептала Лидия. — У него по физике пятерка была. А теперь...

На следующий день в школе она вела урок в классе, где учился Сергей. Пустая парта третья у окна. Дети сидели тихо, непривычно серьёзные.
— Ребята, — сказала Лидия, — сегодня мы не будем проходить программу. Давайте поговорим о Сергее. Каким вы его помните?

Сначала молчали. Потом одна девочка подняла руку:
— Он всегда помогал. По математике.
— А ещё он стихи писал, — сказал другой. — Про космос. Прочитал нам раз...
— Он смешной был. На переменах такие рожи строил...

И пошло. Вспоминали смешное, доброе, светлое. И Лидия понимала: это и есть настоящее прощание. Не речи о «долге», а память о живом человеке.

После урока к ней подошла девочка, Аня, сестра Сергея. Ученица восьмого класса.
— Лидия Ивановна, а зачем он умер?
— Чтобы... чтобы мы жили в мире.
— Но мы и так жили в мире, — сказала девочка с детской прямотой. — А теперь он мёртвый. И мир не наступил.

Лидия не нашлась что ответить.

**Алексей и его мать.**

Агафья, мать Алексея, болезненно реагировала на каждые похороны. Она пережила войну, похоронила мужа и сыновей. И теперь, видя, как хоронят молодых, она снова погружалась в тот кошмар.
— Опять, — бормотала она, глядя в окно на траурную процессию. — Опять жернова мелят. Молодых. Зачем?

Однажды ночью Алексей проснулся от её крика. Вскочил, вбежал в её комнату. Агафья сидела на кровати, глаза дикие.
— Они здесь! Немцы! Стреляют!
— Мама, нет немцев. Война кончилась.
— Кончилась? — она посмотрела на него непонимающе. — А почему тогда грохочет?

Это был отдалённый гул от стройки четвёртого блока. Работали круглосуточно.

С этого дня Алексей стал давать матери успокоительные. По рецепту врача. Но они помогали ненадолго. Война, закончившаяся тридцать пять лет назад, для Агафьи продолжалась. И новая, афганская, стала её продолжением.

**Станция. Напряжение.**

На ЧАЭС с уходом мужчин призывного возраста начались проблемы. Опытных операторов не хватало, их заменяли молодыми, необученными до конца. Графики тренировок сжимали, экзамены сдавали «для галочки».

Андрей, как заместитель начальника цеха, видел это и бил тревогу:
— Николай Максимович, нельзя так! Эти ребята не знают реактор! Они теорию еле усвоили!
— А кто знает? — Фомин разводил руками. — Опытные в Афгане энергообъекты строят. Учите на ходу.

Учили. Но атом не прощает ошибок. И ошибки начались.

**Март 1980 года. Инцидент на втором блоке.**

Во время плановой перегрузки топлива оператор, молодой парень по имени Игорь, перепутал кнопки на пульте управления машиной перегрузки. Вместо того чтобы опустить отработанную кассету в бассейн выдержки, он начал поднимать свежую. Кассета зацепилась за конструкции, перекосилась. Раздался треск.

В помещении подскочил радиационный фон. Сработала сигнализация. Персонал, по инструкции, должен был эвакуироваться. Но начальник смены, тоже молодой, неопытный, решил «спасти ситуацию». Он зашёл в зал, попытался вручную поправить кассету. Получил дозу в 15 бэр — в полтора раза выше допустимой за год.

Кассету в итоге «упаковали» с помощью дистанционных манипуляторов. Выброс был локальным, за пределы блока не вышел. Но два человека получили повышенные дозы. Игоря, того самого оператора, отстранили от работы на месяц. Начальника смены — отправили в санаторий.

На разборе полётов Фомин кричал:
— Идиоты! Вы что, инструкции не читали?!
— Мы пытались предотвратить аварию, — оправдывался начальник смены.
— Предотвратили? Вы создали угрозу! И себя подставили!

Андрей молчал. Он понимал: система ломается. Цепочка «обучение — опыт — ответственность» разорвана. Осталась только ответственность — тяжёлая, страшная, которую несут на своих плечах те, кто ещё помнит, как надо.

**Личная драма Андрея и Лидии.**

Их брак трещал. Не из-за ссор — из-за молчания. Андрей всё больше замыкался в работе, Лидия — в школе. Они жили как соседи, которые иногда спят в одной кровати.

Однажды вечером Лидия сказала:
— Я хочу ребёнка.
— Мы пытаемся.
— Не пытаемся. Мы просто... существуем. — Она повернулась к нему. — Андрей, я боюсь. Боюсь, что мы вырастим не ребёнка, а... пустоту. Как этот город. Красивый снаружи, пустой внутри.

Он посмотрел на неё. Видел страх в её глазах. И понял, что она права. Они оба заражены тем же вирусом, что и весь город: внешним благополучием, за которым — трещины, пустота, страх.
— Я не знаю, что делать, — честно сказал он.
— И я.

Они легли спать, отвернувшись друг от друга.

**Апрель. Вторые похороны.**

На этот раз хоронили Петра, сына слесаря из цеха теплотехники. Тоже Афган, тоже мина. Груз-200.

На кладбище уже стояло пять свежих холмиков. Рядом размечали место под новые. Кладбище, которое должно было служить десятилетиями, заполнялось с пугающей скоростью.

После похорон к Андрею подошёл Иван Дуб. Старик, казалось, не старел — он просто медленно превращался в часть пейзажа, как старый дуб.
— Видишь? — сказал он, кивая на могилы. — Земля снова пьёт молодую кровь. Она никогда не напьётся.
— Это война, дед. На той стороне.
— Война везде, где льётся кровь. И она всегда приходит домой. В цинковых гробах.

Он ушёл, оставив Андрея стоять среди могил. Ветер гнал по небу рваные облака. И Андрей вдруг подумал: а что, если эти смерти — не случайность? Что если это часть какой-то большой, чудовищной жертвы, которую приносит эта земля? Сначала старые кости, теперь — молодые. Что дальше?

**Алексей и Мария.**

Они решили жить вместе. Не расписывались — просто Алексей переехал к Марии в её квартиру. Её сын, семилетний Димка, сначала побаивался Алексея, но потом привык. Стал называть «дядя Лёша».

Однажды Димка спросил:
— Дядя Лёша, а ты воевал?
— Воевал.
— А ты убивал?
Алексей замер. Потом честно ответил:
— Да. Чтобы выжить.
— А это страшно?
— Страшнее всего потом. Когда вспоминаешь.

Мария, услышав этот разговор, обняла его вечером.
— Ты хороший человек, — сказала она. — Несмотря ни на что.
— Я пытаюсь, — ответил он.

Он нашёл своё маленькое счастье. Хрупкое, как стекло. И боялся, что война, эта проклятая война, отнимет и его. Не напрямую — через боль, через страх, через груз-200, который мог прийти к любому дому.

**Июнь. Письмо.**

В школу, к Лидии, пришло письмо. От её бывшего ученика, который сейчас служил в Афганистане. Писал карандашом, на обрывке бумаги:

«Здравствуйте, Лидия Ивановна. Пишет вам Володя Семёнов. Помните, я у вас на литературе стихи Есенина любил? Здесь, в горах, тоже красиво. Только эта красота смертельная. Стреляют из-за каждого камня. Ребята гибнут. Интересно, зачем мы здесь? Говорят — помогаем. А по-моему, мы просто умираем. Извините, что такое пишу. Просто хочется кому-то сказать правду. Ваш ученик Володя».

Лидия плакала, читая это письмо. Потом спрятала его в стол. Нельзя показывать никому. Это «пораженческие настроения». За это могут и Володю наказать, и её.

Но она показала Андрею. Он прочитал, долго молчал.
— Все так думают. Только не говорят.
— А что делать?
— Выжить. И вернуться.

Но Володя не вернулся. В августе пришло извещение: «погиб при выполнении боевой задачи». Лидия сожгла его письмо в пепельнице. Смотрела, как бумага чернеет, сворачивается, превращается в пепел. Как и его жизнь.

**Осень 1980. Нервный срыв.**

С ним случился Николай Фомин. Главный инженер ЧАЭС, железный человек, который держал на себе всю станцию. Сорвался на ровном месте — из-за пустяковой задержки поставки запчастей.

Андрей зашёл к нему в кабинет и застал такую картину: Фомин сидел за столом, уткнувшись лицом в руки, и тихо, беззвучно плакал. Плечи дёргались.
— Николай Максимович...
— Уходи, — прошептал Фомин. — Уходи, пока не видел.

Но Андрей остался. Принёс воды.
— Что случилось?
— Всё, — сказал Фомин, поднимая опухшее лицо. — Всё случилось. Я не могу больше. Каждый день — аварии, недоработки, молодые идиоты, которых надо учить, а некогда... И эти похороны... Знаешь, у меня племянник в Афгане погиб. Сестра звонила, рыдала. А я не мог даже поехать на похороны. Работа.

Он выпил воды, дрожащей рукой.
— Мы строим будущее, Андрей. А настоящее разваливается. И мы разваливаемся вместе с ним.

Андрей впервые увидел начальника без маски. Не железного инженера, а уставшего, измученного человека, который несёт непосильную ношу.
— Надо отдыхать, — сказал он. — Взять отпуск.
— Отпуск? — Фомин горько усмехнулся. — Кто будет за станцию отвечать? Ты? У тебя своих проблем хватает.

Но через неделю Фомина всё же положили в санаторий. «На профилактику». Диагноз: переутомление. На его место временно назначили другого инженера — более жёсткого, менее опытного.

Андрей понимал: система держалась на таких, как Фомин. На их знаниях, опыте, на их «стальных нервах». Но даже сталь имеет предел усталости. И когда она лопается — ломается всё.

**Декабрь 1980. Канун нового года.**

Припять снова готовилась к празднику. Украшали ёлку, готовили концерты. Но настроение было уже не тем. Слишком много чёрных рамок в окнах. Слишком много матерей с потухшими глазами.

Андрей и Лидия сидели дома. Не было сил идти на гуляния.
— Знаешь, — сказала Лидия, — я иногда думаю: а что, если всё это — расплата?
— За что?
— За то, что мы построили город на костях. За то, что играем в богов с атомом. За то, что молчим, когда надо кричать.

Андрей не ответил. Он смотрел в окно на огни станции. Четыре блока теперь. Четыре сердца, бьющиеся в такт графику, плану, приказам. И где-то там, в Афганистане, бились другие сердца — молодые, горячие, и многие из них останавливались навсегда.

Он взял руку Лидии.
— Давай попробуем. Ребёнка.
Она посмотрела на него с надеждой.
— Правда?
— Правда. Может, это и есть наш способ выжить. Продолжить жизнь. Несмотря ни на что.

Они легли спать, обнявшись. Впервые за долгое время. А за окном шёл снег. И падал он не только на крыши Припяти, но и на далёкие афганские горы, на свежие могилы. И был он одного цвета — белого, чистого, пытающегося скрыть всю грязь, всю кровь, всю боль.

Но снег растает. А боль останется.

Конец главы 10.

# **ГЛАВА 11. ТРЕЩИНА**

**Осень 1981 года. Предгрозовая тишина.**

Припять встретила очередную осень уже как взрослый город — с своими привычками, ритмами, скелетами в шкафу. Население перевалило за 40 тысяч. Ввели в строй четвёртый энергоблок. Пятый и шестой были в стадии активного строительства — гигантские каркасы росли как грибы после дождя. Казалось, ничто не может остановить этот атомный экспресс, мчащийся в светлое будущее.

Но в воздухе висело напряжение. Тонкое, как паутина, но прочное, как стальной трос. Его создавали мелочи: участившиеся аварийные остановки блоков, рост производственного травматизма, тихие разговоры в курилках о том, что «система даёт сбой».

Андрей Воронов, теперь уже начальник смены реакторного цеха второго блока, ощущал это напряжение каждой клеткой. Последние два года прошли под знаком Афганистана: похороны, вдовы, матери с пустыми глазами. Но была и своя, внутренняя война — война с усталостью, с халатностью, с растущим равнодушием.

Утром 15 октября 1981 года он пришёл на смену раньше обычного. В главном щите управления (ГЩУ) второго блока царила неестественная тишина. Операторы сидели за пультами, но их движения были заторможенными, взгляды — отсутствующими.
— Что случилось? — спросил Андрей у сменного инженера, молодого парня по фамилии Кравченко.
— Да так... ничего, — тот избегал взгляда. — Ночью стопорились. Система КИП (контрольно-измерительных приборов) глючила. Давление скакало.

Андрей подошёл к пульту. Глянул на журнал смены. Запись: «С 03:00 до 04:15 — ложные срабатывания датчиков давления в первом контуре. Дефект устранён переключением на резервные датчики».
— Кто устранял?
— Я, — сказал Кравченко. — Позвонил в службу КИП, они сказали — переключай. Переключил.
— А сами датчики проверили?
— Нет... времени не было. График же.

Андрей почувствовал знакомое холодное раздражение. «Времени не было» — самая частая отговорка. Время было только на то, чтобы устранить симптом, а не причину.
— Вызови дежурного из КИП. Сейчас проверим.

Дежурный, пожилой мастер по фамилии Сидорчук, пришёл через полчаса. Лицо у него было серое, усталое.
— Опять эти датчики? — пробурчал он. — Третий раз за месяц. Говорил же — менять надо. А мне: «Нет запчастей».
— Какие запчасти? — уточнил Андрей.
— Новые датчики. Эти — старого образца, ещё с первого блока. Чувствительность потеряли. То недокзазывают, то перекзазывают.

Они спустились в помещение датчиков — тесное, заставленное щитами с мигающими лампочками. Сидорчук снял крышку с одного из датчиков. Внутри — старый советский механизм с потёртыми контактами.
— Видишь? — он показал на потёки окиси. — Контакты подгорели. Из-за вибрации, наверное. Или из-за влажности.
— И что, все такие?
— Пять из восьми. Остальные — чуть лучше.

Андрей посмотрел на эти датчики. Маленькие, невзрачные коробочки. От их показаний зависела безопасность реактора. Если они врут о давлении, операторы могут принять неверное решение. В теории.
— Замени.
— Заменю, — вздохнул Сидорчук. — Но новые такие же. С тем же браком. На заводе, знаешь, план. Качество — потом.

Работа закипела. Сидорчук копался с датчиками, Андрей вернулся в ГЩУ. К 10 утра всё, казалось, было в норме. Давление стабильное, температура в допуске, мощность — 1000 МВт, как и положено.

В 11:20 раздался резкий, пронзительный звук сирены. Не аварийной — предупредительной. На пульте замигал красный индикатор: «Повышение давления в барабане-сепараторе».
— Что это? — встрепенулся Кравченко.
— Не знаю, — Андрей уже смотрел на графики. Давление действительно росло, но медленно, в пределах аварийного допуска. — Сбрось нагрузку на 5%.
— Есть.

Кравченко потянулся к рукояткам. И в этот момент сирена замолчала. Индикатор погас. Давление вернулось к норме.
— Ложное? — предположил Кравченко.
— Проверь логику срабатывания.

Пока тот копался в журналах систем, Андрей позвонил на первый блок — не было ли у них подобного. Не было. На третий — тоже. Значит, проблема локальная.

В 12:05 сирена завыла снова. Теперь замигал другой индикатор: «Падение уровня воды в барабане-сепараторе». Противоречие: давление растёт, а уровень падает. Такого быть не могло при исправных приборах.
— Сидорчук! — крикнул Андрей в трубку внутренней связи. — Твои датчики опять глючат!
— Не мои, а наши! — донёсся усталый голос. — Я же говорил...

Андрей принял решение:
— Переводим управление на резервную панель. Отключаем подозрительные датчики.

Операция заняла 15 минут. За это время сирена выла ещё дважды, каждый раз по разным причинам. В ГЩУ пахло страхом. Молодые операторы, никогда не сталкивавшиеся с такой чередой сбоев, нервно поглядывали на Андрея.
— Спокойно, — говорил он, хотя самому было не по себе. — Это глюки автоматики. Реактор в порядке.

Когда перешли на резервную панель, сбои прекратились. Давление, уровень, температура — всё как по учебнику.
— Видите? — облегчённо выдохнул Кравченко. — Просто автоматика.

Но Андрей не успокоился. Он спустился к Сидорчуку.
— Что там, в итоге?
— Датчики, — мастер развёл руками. — Но не все. Часть — в порядке. А глючили... — он понизил голос, — те, что на одной линии питания. И знаешь что? Эта линия идёт рядом с кабелями управления стержнями.

Андрей почувствовал, как по спине пробежали мурашки.
— Помехи?
— Возможно. Наводки. Кабели старые, изоляция потрескалась. А когда по соседним цепям идут импульсы на стержни... они могут наводить помехи в датчиках.

Это было серьёзно. Очень серьёзно. Ложные показания датчиков могли привести к ошибочным действиям операторов. Например, если датчик давления показывает падение (ложное), оператор может начать поднимать мощность. А на самом деле давление растёт. Результат — разгон реактора.

— Надо писать докладную, — сказал Андрей.
— Пиши, — Сидорчук горько усмехнулся. — Я уже три писал. Лежат под сукном. Приоритет — план по выработке. А ремонт — когда будет время.

Андрей вернулся в ГЩУ, сел за стол, начал писать служебную записку. Подробно, с техническими деталями, с рекомендацией немедленной замены кабелей и датчиков на втором блоке, а также проверки аналогичных систем на других блоках.

Он закончил как раз к концу смены. Передал записку через секретаря в канцелярию главного инженера. Ушёл домой с тяжёлым предчувствием.

Через три дня его вызвал к себе Фомин (тот уже вернулся из санатория, но выглядел не лучше). На столе лежала его записка.
— Андрей, что это? — Фомин постучал пальцем по бумаге.
— Доклад о неисправностях. Требуется срочный ремонт.
— Срочный... — Фомин вздохнул. — Знаешь, сколько будет стоить замена всех кабелей на втором блоке? Миллион рублей. Минимум. И остановка на месяц.
— Но это опасно!
— Опасно всё, — резко сказал Фомин. — Опасно выходить из дома — можешь под машину попасть. Опасно летать на самолёте. Мы работаем с атомом — это опасно по определению. Наша задача — риски минимизировать, а не устранять полностью. Потому что полностью — невозможно.

Он отодвинул записку.
— Твои рекомендации... я их учту. В плановый ремонт включим. В 83-м году.
— Но до 83-го...
— До 83-го будем работать как есть. Усилим контроль. Будем перепроверять показания. — Фомин посмотрел на него усталыми глазами. — Андрей, ты хороший специалист. Но ты слишком... идеалист. В реальном мире компромиссы неизбежны.

Андрей вышел из кабинета с чувством полной беспомощности. Он сделал всё, что мог. Предупредил. А система проигнорировала. Потому что миллион рублей и месяц простоя были страшнее потенциальной аварии.

Вечером он рассказал об этом Лидии. Она слушала, закусив губу.
— А если что-то случится?
— Не должно, — сказал он, больше для самоуспокоения. — Есть другие системы защиты. Автоматика.
— Но ты же сам говорил — автоматика глючит.

Он не ответил. Потому что ответа не было.

Тем временем на стройплощадке пятого блока шла своя драма. Алексей Кольчужка, теперь уже бригадир монтажников, столкнулся с тем же — экономией на безопасности.

Они монтировали систему вентиляции для будущего блока. По проекту, воздуховоды должны были быть из нержавеющей стали — чтобы в случае аварии не разъедало коррозией. Но со склада привезли обычную, оцинкованную.
— Это что? — Алексей показал на листы.
— Нержавейки нет, — сказал снабженец. — Завод не поставил. Используйте что есть.
— Но проект...
— Проект — это бумага. А реальность — это вот. — Снабженец понизил голос. — Приказ сверху: любой ценой уложиться в график. А нержавейку ждать месяц. Решай.

Алексей посмотрел на своих рабочих. Они ждали его решения.
— Ставим, — сказал он наконец. — Но в акте пишем: «установлено в соответствии с проектом». Пусть потом разбираются, кто виноват.

Они поставили. Воздуховоды блестели свежей оцинковкой. Выглядело красиво. Но Алексей знал: в агрессивной среде (например, при выбросе радиоактивных паров) они проржавеют за год. А может, и раньше.

Он помнил разговор с Андреем про датчики, про кабели. И понимал: трещины появляются не только в металле. Они появляются в системе. В принципах. В совести.

Вечером, придя домой к Марии, он застал её в слезах.
— Что случилось?
— Диме сегодня в школе сказали... что ты бывший зек. Что с тобой нельзя дружить.

Алексей почувствовал, как сжимается всё внутри.
— Кто сказал?
— Учительница. Наверное, от кого-то услышала.

Он сел, взял её руки.
— И что ты думаешь?
— Я думаю, что ты хороший человек. И что твоё прошлое — не твоя вина.

Она обняла его. Но Алексей понимал: трещина. Она уже и здесь, в его личной жизни. Общество не прощает. Не забывает.

Ночью ему приснился странный сон. Он стоит на крыше реакторного отделения. Под ногами — бетонная плита. И он чувствует, как она трескается. Трещины расходится, как паутина. А снизу, из трещин, сочится зеленоватое свечение. И доносится шипение, как от раскалённого металла.

Он проснулся в холодном поту. Мария спала рядом. Он вышел на балкон, закурил. Ночь была тихой, звёздной. Вдалеке светились огни станции. Четыре блока. И два строящихся.

«Трещина, — подумал он. — Она уже есть. И она растёт. Просто мы её не видим».

На следующее утро, 22 октября, на втором блоке снова случился сбой. На этот раз — в системе управления защитными стержнями. При команде на опускание одного из стержней он завис на середине хода. Автоматика зафиксировала неисправность, реактор заглушили. Аварийная остановка.

Расследование показало: заело привод стержня. Причина — попадание постороннего предмета (обломка пластика от упаковки) в механизм. Мелочь. Случайность.

Но Андрей, изучая отчёт, увидел другое: привод был установлен три года назад. И за это время его ни разу не обслуживали должным образом. «Некогда, график».

Он снова пошёл к Фомину.
— Николай Максимович, это уже система. Не отдельные сбои, а закономерность. Мы экономим на обслуживании, на ремонте. И получаем аварии.
— Получили остановку на сутки, — мрачно сказал Фомин. — Убыток — 200 тысяч. Ты доволен?
— Я не о деньгах! Я о безопасности!
— Безопасность — это когда реактор работает. А когда он стоит — это угроза экономике. — Фомин закрыл глаза. — Андрей, хватит. Делай свою работу. А стратегию оставь нам.

На этом разговор закончился. Но в Припяти уже поползли слухи. «На втором чуть не взорвалось», «стержень заклинило», «Воронов панику наводит». Андрей чувствовал на себе косые взгляды. Его начали считать «неудобным», «паникёром».

Лидия, узнав об этом, сказала:
— Может, правда, уйди? Переведись в исследовательский институт. В Москву.
— И оставить всё как есть? — он посмотрел на неё. — Знаешь, что будет, если все, кто понимает, уйдут? Останутся те, кому всё равно. И тогда...
Он не договорил.

23 октября вечером к ним домой пришёл неожиданный гость — Иван Дуб. Старик выглядел ещё более худым, прозрачным.
— Принёс, — сказал он, положив на стол свёрток.
Андрей развернул. Там лежали старые, пожелтевшие фотографии. На одной — деревня Янов до войны. Улочки, дома, люди у колодца. На другой — та же деревня после: пепелище, торчащие печные трубы.
— Зачем?
— Чтобы помнили, — сказал Иван. — Что было здесь до вас. И что может быть после.

Он посмотрел на Андрея своими прозрачными глазами.
— Трещина, сынок. Она уже прошла через всё. Через землю, через дома, через людей. Осталось — через атом. И когда пройдёт — будет поздно.

Он ушёл. Андрей смотрел на фотографии. На мирную деревню, которой больше нет. И думал о своём городе, который может повторить её судьбу. Не от войны, а от мира. От прогресса, который съедает сам себя.

Ночью он не спал. Встал, подошёл к окну. Внизу, в городе, горели редкие огни. Люди спали, не зная, что под ними, под их домами, под их кроватями, тихо трещит фундамент. Не только бетонный. Моральный. Человеческий.

А на станции, во втором блоке, уже починили тот самый привод стержня. Вынули пластиковый обломок. Смазали. Запустили. Реактор снова работал. Вырабатывал мегаватты. Для светлого будущего.

Только трещина осталась. Невидимая. Но она была. И росла.
Конец главы 11.

ГЛАВА 12. ПОСЛЕДНИЙ НОВЫЙ ГОД

**Декабрь 1985 года. Перестройка.**

Слово висело в воздухе, как обещание и угроза одновременно. *Перестройка.* Его произносили по радио, с высоких трибун, писали в газетах. Для Припяти, за годы превратившейся в образцово-показательный «атомоград», это означало прежде всего одно: контроль. Жёсткий, дотошный, незнакомый.

В город стали приезжать комиссии — не для того, чтобы вручать награды, а чтобы копаться в отчётах, проверять сметы, задавать неудобные вопросы. В кабинете директора ЧАЭС Виктора Брюханова теперь часто звучали не только доклады о перевыполнении плана, но и тревожные доклады о «несоответствиях».

Андрей Воронов, прошедший путь от инженера до заместителя начальника реакторного цеха, чувствовал это новое время кожей. С одной стороны — давно назревшая необходимость перемен. С другой — парализующий страх перед ними. Старая система трещала по швам, но новая ещё не родилась. И в этой щели тонули инициативы, здравый смысл, а порой и безопасность.

Утром 20 декабря 1985 года его вызвал к себе новый главный инженер — не Фомин (того в октябре перевели в Москву, «на повышение»), а приезжий из министерства, Владимир Анатольевич Калугин, мужчина лет пятидесяти с холодными глазами расчётливого управленца.

— Воронов, садитесь. Говорят, вы знаете реактор как свои пять пальцев.
— Стараюсь, — осторожно ответил Андрей.
— Прекрасно. Тогда объясните мне вот это. — Калугин протянул папку с документами. — Отчёт о внеплановых остановках четвёртого блока за последний квартал. Три раза. Причины: «сбой системы КИП», «неисправность приводов СУЗ», «повышение вибрации турбогенератора». Это нормально?
— Для нового блока, который ещё в опытной эксплуатации... возможны teething problems.
— «Проблемы прорезывания зубов», — Калугин произнёс фразу с лёгкой насмешкой. — Удобная формулировка. Но мне нужны конкретные причины и конкретные виновные. Вы понимаете? Теперь мы отвечаем не только за мегаватты, но и за каждую копейку. И за каждую аварию.

Андрей почувствовал знакомый холодок. Раньше главной заботой было «выдать план». Теперь — «не допустить скандала». Суть не менялась: правда по-прежнему была неудобной.
— Владимир Анатольевич, причины — в износе оборудования, в конструктивных недостатках, которые мы пытаемся компенсировать на ходу...
— Конструктивные недостатки? — Калугин поднял бровь. — Вы утверждаете, что советские реакторы имеют недостатки?
— У любой техники есть слабые места. Наша задача — их знать и контролировать.
— Ваша задача — обеспечивать бесперебойную работу. А отчёты о «недостатках» оставьте для научных конференций.

Разговор был окончен. Андрей вышел, понимая: новый начальник — продукт той же системы, просто с другим фасадом. Суть — та же. Правда по-прежнему на последнем месте.

**Семья Вороновых.**

В их квартире на девятом этаже теперь пахло не только книгами и свежей краской, но и детскими вещами. Их дочери Лене было полтора года. Она родилась в марте 1984-го, после долгих лет попыток и отчаяния. Её появление стало для Андрея и Лидии чудом, лучом света в наступающем сумраке.

Лидия ушла из школы после рождения ребёнка. Не навсегда — в декрет. Но уже понимала, что назад, возможно, не вернётся. Школа изменилась. Новый директор, назначенный по партийной линии, требовал «идеологической выдержанности» даже от уроков литературы. Запретил изучать Ахматову и Цветаеву — «упаднические настроения». Ввёл «политинформации» перед уроками. Лидия, всегда учившая детей думать, а не зубрить, чувствовала себя чужой.

Она сидела дома, кормила Лену, смотрела в окно на заснеженный город. Иногда к ней приходила Мария, женщина Алексея Кольчужки. Они пили чай, говорили о быте, о детях (у Марии сын Димка уже в третьем классе), о жизни.

— Алексей опять задерживается, — жаловалась Мария. — На пятом блоке аврал. Говорят, к Новому году надо хотя бы каркас завершить. Подарок партии.
— У Андрея то же самое. Только у него — реакторы. Вечно что-то ломается, чинится на скорую руку.
— Страшно иногда, — признавалась Мария. — Он приходит, весь в пыли, в мазуте. И молчит. Раньше хоть ругался. А теперь — молчит. Как будто внутри всё перегорело.

Лидия понимала её. Андрей тоже стал молчаливым. Приходил, ужинал, играл с Леной, ложился спать. Разговоров по душам почти не было. Будто они, пережив столько тревог, наконец устали бояться. Или смирились.

**Алексей Кольчужка. Пятый блок.**

Строительная площадка пятого энергоблока представляла собой адский конвейер. Работали в три смены, почти без выходных. Новый лозунг: «Дадим стране пятый блок к 40-летию Победы!» Май 1985-го уже прошёл, сроки сорвались, но давление не ослабло.

Алексей возглавлял бригаду монтажников, которые устанавливали систему трубопроводов первого контура. Работа ювелирная: трубы диаметром в метр, с толщиной стенки в 10 сантиметров, должны были стыковаться с точностью до миллиметра. Один непроваренный шов — и под давлением в 70 атмосфер труба могла лопнуть.

Однажды, в конце ноября, привезли партию труб. Алексей, осматривая их, нахмурился: на внутренней поверхности некоторых виднелись раковины — пузыри в металле.
— Брак, — сказал он прорабу. — Ставить нельзя.
— Какие ещё раковины? — прораб, толстый мужчина по фамилии Глухов, махнул рукой. — Это допустимо по техусловиям.
— Допустимо, если размер не больше трёх миллиметров. А тут — сантиметровые. При нагрузке может пойти трещина.
— У нас нет других труб. Завод отгрузил то, что было. График, Алексей, график! Если мы сейчас остановим монтаж, нас всех понизят до разнорабочих.

Алексей посмотрел на своих ребят. Они ждали его решения. Он знал: если откажется, его снимут с должности. А должность давала не только зарплату, но и относительную защищённость. Без неё он снова становился «бывшим зеком», которого в любой момент могли выгнать.
— Ладно, — сказал он сквозь зубы. — Но в акте приёмки я напишу: «Установлены с замечаниями».
— Пиши что угодно, только ставь.

Они поставили. Трубы с раковинами пошли в контур. Алексей, когда заваривал последний шов, почувствовал тошноту. Не от радиации — от осознания. Он снова пошёл на компромисс. Как и все вокруг. И с каждым таким компромиссом система становилась чуть более хрупкой.

Вечером, дома, он рассказал об этом Марии.
— А если что-то случится? — спросила она, бледнея.
— Не должно. Есть запас прочности. — Он сказал это, чтобы успокоить её. Но сам не верил.

Их сын Димка, услышав разговор, спросил:
— Папа, а что будет, если труба лопнет?
— Ничего, сынок. Есть защита.
— А если защита не сработает?

Алексей не нашёлся что ответить. Девятилетний мальчик задал вопрос, на который у взрослых не было ответа.

**Иван Дуб. Прощание.**

Старик к зиме 1985-го окончательно слёг. Не болезнь конкретная — просто старость, выжженность. Его внук Степан, теперь уже шестнадцатилетний парень, ухаживал за ним.

Андрей навестил их как-то в середине декабря. Изба на окраине (её так и не снесли — Иван стал своеобразной местной достопримечательностью, «последним старожилом») была тёплой, но пустой. Пахло травами, дымом, немытой старостью.

Иван лежал на печи, прикрыв глаза. Но когда Андрей вошёл, открыл их.
— Пришёл... хорошо. Садись.

Андрей сел на лавку. Степан молча поставил на стол чайник, вышел.
— Я ухожу, — сказал Иван просто. — Дожил. Видел, как приходили, как строили, как хоронили. Хватит.
— Не говори так...
— Почему? Правду говорить не вредно. — Старик приподнялся на локте. Его глаза, мутные от катаракты, всё ещё хранили остроту взгляда. — Ты, инженер, скажи: скоро конец?
— Какой конец?
— Всему. Этому. — Он махнул рукой в сторону окна, за которым виднелись огни города. — Городу на болоте. Атому в графите. Всей вашей игре в богов.

Андрей молчал. Иван продолжал:
— Я здесь семьдесят лет. И всегда земля говорила со мной. Сейчас она молчит. Затаилась. Ждёт. Будто перед грозой. Чувствуешь?
— Чувствую, — тихо признался Андрей.
— Вот и я чувствую. Скоро грянет. И смоет всё. И кости наши, и ваши дома, и ваши реакторы. — Он откашлялся, вытер губы. — А ты... ты попробуй спасти кого-нибудь. Хотя бы свою девочку. Мою-то уж не спасти. — Он кивнул в сторону сеней, где был Степан. — Он уже ваш. Городской. Заболел вашей болезнью — верой в железо и бетон.

Они помолчали. Потом Иван сказал последнее:
— Когда умру, похорони меня не на вашем новом кладбище. Там чужие. А на старом, у камней. Рядом с женой. Пусть хоть в земле буду среди своих.

Он закрыл глаза, уснул или притворился. Андрей вышел. На крыльце его ждал Степан.
— Он долго ещё?
— Нет, — честно сказал Андрей. — Не долго.
— Жаль. Он... последний. Кто помнил, как тут было до вас.

В глазах подростка была не злоба, а грусть. Андрей положил руку ему на плечо.
— Ты будешь помнить. Передашь своим детям.
— А что я буду помнить? Что тут были болота? Что вы их закатали в бетон? — Степан отвернулся. — Лучше бы я не знал.

**Новогодняя ночь. 31 декабря 1985 года.**

Припять готовилась к празднику с показным размахом. На центральной площади установили огромную ёлку, украшенную гирляндами. Говорили, что питаются они от ЧАЭС — символично. В ДК «Энергетик» шли репетиции новогоднего спектакля. В магазинах, несмотря на дефицит, выбросили «праздничный набор»: банку шпрот, баночку икры (искусственной), бутылку советского шампанского. Очереди выстроились с пяти утра.

Андрей и Лидия решили встретить Новый год дома. Пригласили немногочисленных друзей: коллегу Андрея по цеху с женой, учительницу из бывших коллег Лидии. Лена уже спала в своей комнатке.

Застолье было тихим. Говорили о бытовом: о том, что в универмаге появились импортные джинсы (по блату), что в Киеве начали продавать видео-магнитофоны (запредельно дорого), что по телевизору показывают новые, смелые фильмы — «Покаяние» ещё не вышло, но слухи уже ходили.

— Говорят, Горбачёв хочет всё изменить, — сказал коллега Андрея, Михаил.
— Изменить-то хочет, а получится ли? — вздохнула его жена. — Система-то старая. Кривая.
— А вы как думаете, Андрей? — спросила учительница. — У вас же там, на станции, наверное, всё по-новому?
— По-новому старыми методами, — усмехнулся Андрей. — Те же графики, те же приказы. Только теперь ещё и отчёты писать надо в трёх экземплярах.

Они выпили за Новый год. В 23:55 включили телевизор. На экране — Кремль, бой курантов. Генеральный секретарь произносил речь. Голос был тёплым, убедительным. Он говорил о перестройке, об ускорении, о гласности. О будущем, которое должно быть светлым.

Андрей смотрел на экран и думал о трещинах в трубах пятого блока. О старых датчиках на втором. О графитовом блоке с трещиной, который до сих пор работал в первом реакторе. О словах Ивана Дуба: «Скоро грянет».

Лидия взяла его за руку.
— О чём думаешь?
— О том, что будущее уже наступило. И оно трещит по швам.

В полночь раздались крики «Ура!», звон бокалов. За окном взорвались фейерверки — небогатые, но яркие. Город ликовал. Казалось, все проблемы остались в старом году.

Андрей вышел на балкон. Мороз щипал щёки. Он смотрел на огни станции. Все четыре блока работали. Пятый и шестой были тёмными силуэтами на фоне звёздного неба. Оттуда, со станции, доносился ровный, низкий гул. Музыка атома. Или его предсмертный хрип — кто знал.

Он вспомнил 1975 год, монтаж первого реактора. Свою уверенность, свои идеалы. Теперь от них осталась только усталость и тяжёлое предчувствие. Он сделал всё, что мог. Писал докладные, спорил, предупреждал. Система проглотила его предупреждения и переварила в отчёты.

«Может, Иван прав, — подумал он. — Может, конец действительно близок. И мы, слепые, ведём слепых прямо в пропасть».

Внизу, на улице, гуляла молодёжь. Слышался смех, песни. Они верили, что будущее — за ними. Что атом даст им свет, тепло, прогресс. Они не знали, что атом не прощает ошибок. Что он накапливает их, как заряд, и однажды разрядится.

Андрей вернулся в комнату. Лидия укладывала спать гостей на раскладушке в гостиной. Он прошёл в детскую. Лена спала, прижав к себе плюшевого медвежонка. Лицо у неё было безмятежным, невинным.

Он наклонился, поцеловал её в лоб.
«Спи, дочка. Спи, пока можешь. Скоро придётся просыпаться в другом мире. Если успеем».

Он лёг рядом с Лидией. Она уже дремала. Он обнял её, прижался к её спине, вдыхая знакомый запах.
— Я тебя люблю, — прошептал он.
— Я тоже, — сонно ответила она.

И они заснули. Под вой ветра за окном. Под гул станции. Под тиканье невидимых часов, которые отсчитывали последние месяцы, недели, дни, часы, минуты до взрыва.

А за окном, над Припятью, плыли тяжёлые зимние облака. И где-то там, в их глубине, мерцали звёзды. Холодные, равнодушные свидетели. Которые видели, как рождаются и умирают цивилизации. И для которых атомный взрыв — всего лишь вспышка, миг в вечности.

Но для людей, спящих в своих квартирах, это будет концом мира. Их мира.

Конец главы 12.

ЭПИЛОГ. СОН ПЕРЕД БУРЕЙ

**Ночь с 25 на 26 апреля 1986 года.**

**01:00. Город спит.**

Припять замерла в предрассветном оцепенении. В окнах домов — редкие огоньки: у кого-го бессонница, у кого-то ночная смена только закончилась, у кого-то ребёнок плачет. На улицах пусто, только патрульная милицейская машина медленно проплывает по проспекту Ленина, луч фар выхватывая из темноты асфальт, бордюры, пустые скамейки.

В квартире №45 дома №12 по улице Дружбы народов спит семья Ковалёвых. Владимир, старший оператор четвёртого блока, сегодня не на смене. Он лежит на спине, храпит. Его жена Людмила ворочается — снится сон про сына Сергея, погибшего в Афгане. Он стоит на пороге в военной форме, улыбается и говорит: «Мама, я вернулся». Она во сне плачет от счастья, а проснувшись, нащупывает на тумбочке фотографию и тихо всхлипывает в подушку.

На пятом этаже того же дома, в однокомнатной квартире, спит Алексей Кольчужка. Рядом — Мария, её дыхание ровное. В соседней комнате — её сын Димка, девятилетний мальчик, которому завтра (уже сегодня) надо в школу. Ему снится, что он летает над городом. Видит сверху огни станции, и они похожи на огромное светящееся паутинистое сердце. Красиво и страшно одновременно.

**01:10. Четвёртый энергоблок.**

В главном щите управления (ГЩУ) четвёртого блока — оживление. Идёт эксперимент. Начальник смены Александр Акимов и оператор Леонид Топтунов сосредоточенно смотрят на приборы. Им нужно проверить, сможет ли турбогенератор в случае потери питания выдавать энергию для систем охлаждения. Эксперимент уже затянулся, всё идёт не по плану. Акимов нервно постукивает карандашом по столу. Топтунов что-то бормочет себе под нос: «Надо было остановиться...»

За окном блока, в ночи, тихо гудит реактор. В активной зоне, в толще графита, идут миллиарды распадов в секунду. Тепловыделяющие сборки нагреты до 300 градусов. Вода в технологических каналах кипит, превращаясь в пар, который крутит турбины. Всё вроде бы в норме. Кроме одного: операторы, уставшие за долгую смену, уже несколько раз нарушили регламент. Отключили часть систем безопасности. Реактор сейчас похож на спящего зверя, с которого сняли клетку. И зверь начинает чуять свободу.

**01:15. Квартира Вороновых.**

Андрей Воронов спит беспокойно. Ему снится давний сон, который повторяется уже несколько лет: он стоит на краю огромной тёмной ямы. Из ямы доносится глухой стук, как сердцебиение. А потом из темноты появляются детские руки, сотни детских рук, и тянутся к нему. И тихий голос шепчет: «Почему ты не спас?»

Он вскрикивает во сне и просыпается. Рядом мирно дышит Лидия. В детской спит Лена. Андрей встаёт, идёт на кухню, наливает воды. Руки дрожат. Он подходит к окну, смотрит в сторону станции. Оттуда, как всегда, идёт слабое свечение — работают прожектора, светятся окна. Всё как обычно.

Но почему тогда сердце колотится так, будто предупреждает? Он вспоминает слова Ивана Дуба: «Скоро грянет». Старик умер прошлой осенью. Похоронили его, как он просил, на старом кладбище, у камней. Степан, его внук, теперь живёт один в той избе. Говорят, стал странным — мало с кем общается, бродит по лесам.

Андрей возвращается в постель, но сон не идёт. Он лежит с открытыми глазами и слушает тишину. Такую же тишину, какую слышал Иван Дуб на болоте Гало в 1969-м, перед тем как пришли геодезисты. Тишину перед концом мира.

**01:20. Школа №1.**

В пустом здании, в кабинете химии на третьем этаже, скрипит половица. От сквозняка? Или от того, что здание, построенное на насыпном грунте, продолжает потихоньку оседать? На стене висит портрет Менделеева. В шкафах — колбы, пробирки, реактивы. Завтра здесь будет урок. Учительница будет рассказывать о строении атома. Дети будут слушать, зевать, смотреть в окна на весеннее солнце.

Никто из них не знает, что этот урок не состоится. Что в школу они вернутся только через тридцать лет — как туристы, в защитных костюмах, чтобы посмотреть на застывшие во времени классы, на раскрытые учебники, на плакат «Мирный атом — энергия будущего», покрытый пылью и радионуклидами.

**01:21. Пруд-охладитель.**

На тёплой от сбросных вод поверхности пруда плавают утки. Они прилетели неделю назад, облюбовали это странное место, где зимой не замерзает вода. Сейчас они спят, спрятав клювы под крыло. Ни одна из них не почувствует, что через несколько часов вода в пруде начнёт бурлить, а потом покроется странной радужной плёнкой. И они умрут не от радиации — от шока, от жара.

**01:22. Кабинет директора ЧАЭС.**

Виктор Брюханов, директор станции, спит в своей квартире в доме для руководства. Ему снится совещание в Москве. Министр тычет пальцем в графики: «План, Брюханов, план!» Он пытается что-то объяснить про износ оборудования, но слова застревают в горле. Министр превращается в огромную, свирепую птицу и кричит: «Второй сорт не пройдёт!»

Брюханов просыпается в холодном поту. Смотрит на часы. Ещё рано. Он поворачивается на другой бок, пытаясь уснуть. Он не знает, что через час его разбудит телефонный звонок. И голос в трубке скажет: «Виктор Павлович, на четвертом блоке... что-то страшное». И его жизнь, такая упорядоченная, успешная, разлетится на осколки, как стекло.

**01:23. ГЩУ четвёртого блока.**

Акимов смотрит на стрелку прибора, показывающую мощность реактора. Она падает. Быстро, слишком быстро.
— Что происходит? — его голос срывается.
Топтунов уже тянется к кнопке AZ-5 — аварийной защиты. По инструкции, её нужно нажать при любых нештатных ситуациях. Его палец касается пластика.

В этот момент где-то в глубине реактора, в том самом графитовом блоке Г-087 с трещиной, происходит локальный перегрев. Пар, образующийся в канале, не успевает отводиться. Давление растёт. Положительный паровой коэффициент реактивности, о котором предупреждали физики, делает своё дело: чем больше пара, тем выше мощность. Реактор, вместо того чтобы заглохнуть, начинает разгоняться.

**01:23:40.**

Топтунов нажимает AZ-5. Управляющие стержни, которые должны за 2-3 секунды заглушить реактор, начинают опускаться. Но у них графитовые наконечники. И когда они входят в разогретую активную зону, графит вытесняет воду, которая там ещё осталась. А вода — замедлитель. Без неё реактивность растёт ещё быстрее.

Мощность за долю секунды подскакивает в 100 раз. Топсистема регистрирует скачок, но уже поздно.

**01:23:45.**

Тем, кто находится в этот момент на улице, в городе, кажется, что где-то далеко грохнул гром. Или взорвалась огромная трансформаторная подстанция. Спящие вздрагивают, некоторые просыпаются, кого-то подбрасывает на кровати.

Андрей Воронов вскакивает. Он знает этот звук. Не гром, не трансформатор. Это звук разрыва металла под чудовищным давлением. Звук конца.

Он подбегает к окну. Со стороны станции в небо вздымается столб огня и дыма. Ослепительно-синий, от него исходит странное свечение — черенковское излучение от выброшенных в атмосферу радиоактивных частиц.

— Лида! — кричит он. — Лида, вставай!

Лидия просыпается, видит его лицо, видит за окном это адское сияние.
— Что?..
— Взрыв. На станции.

Он хватает дочку на руки, ещё сонную, испуганную. Лидия натягивает халат. Они выбегают на лестничную площадку. Там уже другие соседи — в ночных рубашках, с перекошенными лицами.
— Что случилось?
— Пожар, наверное...
— Горит что-то...

Никто не понимает масштаба. Ещё не знают, что этот огонь — не просто огонь. Что этот дым — смерть. Что частицы цезия, стронция, йода уже летят по ветру на город. Что вода в кранах уже отравлена. Что хлеб в буфете, молоко в холодильнике уже непригодны в пищу.

Люди стоят на балконах, смотрят на этот странный, красивый и ужасный «фейерверк». Кто-то даже восхищается: «Ничего себе, как рвануло!» Они не чувствуют, как на их кожу, в лёгкие, в волосы оседает невидимая пыль. Пыль распада. Пыль будущих раков, лейкозов, мутаций.

Андрей стоит, прижимая к себе дочь, и смотрит на огонь. В его голове проносятся картинки: первый графитовый блок, опускаемый в шахту... трещина, которую замазали... докладные, отправленные в никуда... слова Ивана: «Земля мстит»...

Он понимает: это и есть та самая трещина. Трещина в системе, в металле, в совести. Она наконец прошла насквозь. И из неё вырвался ад.

Лидия плачет, прижавшись к нему.
— Что теперь будет?
— Не знаю, — честно говорит он. — Но наш город умер. Только он ещё не знает об этом.

Внизу, на улице, уже слышны сирены. Подъезжают пожарные машины. Первые, кто пойдёт туда, в этот радиоактивный ад, чтобы тушить то, что нельзя потушить водой. Они станут первыми жертвами. Но они ещё не знают.

А ветер с востока, лёгкий, весенний, уже несёт облако смерти на Припять. На спящие дома, на детские коляски у подъездов, на только что распустившиеся цветы.

Город просыпается в последний раз. Чтобы через 36 часов навсегда уснуть.

Над эпицентром, в клубах пара и дыма, мерцает странное свечение. Как будто духи болота Гало, кости в земле, все те, кого забыли и предали, наконец поднялись и выплеснули свою ярость. Ярость земли, которую пытались поработить атомом.

Но атом оказался сильнее.

**Эпилог эпилога.**

Где-то далеко, в Киеве, в кабинете партийного начальника, звонит телефон. Ещё одна ночная сводка. «Незначительная авария на ЧАЭС. Пожар. Ситуация под контролем». Никто ещё не понимает, что это не авария. Это — Чернобыль.

А в опустевшей избе на окраине, где когда-то жил Иван Дуб, его внук Степан стоит у окна и смотрит на зарево. Он не плачет. Он просто смотрит. И кажется, что в его глазах — не ужас, а странное, почти пророческое понимание. Как будто он всегда знал, что так и будет. Что город солнца сгорит в огне своего же солнца.

Он поворачивается, берёт со стола ту самую фотографию деда. На ней Иван стоит на краю болота, смотрит прямо в объектив. И кажется, что в его глазах — не упрёк, а печаль. Печаль о тех, кто придёт после. И о том, что они не послушают.

Степан кладёт фотографию в рюкзак. Берёт котомку с нехитрыми пожитками. Выходит из избы, не закрывая дверь. Куда идти? Не знает. Просто — прочь. Пока ещё можно.

Он уходит в лес, в ту самую чащу, где когда-то бродил последний медведь. А за его спиной, над руинами четвёртого блока, уже полыхает небо. И свет этого пожара виден за десятки километров. Как факел. Как памятник. Как предупреждение.

Но кто услышит это предупреждение? История только началась. Самая страшная часть — ликвидация, эвакуация, ложь, страдания — ещё впереди. Но эта ночь, эта тихая ночь перед бурей, навсегда останется моментом, когда мир раскололся на «до» и «после».

И для жителей Припяти «после» наступило ровно в 01:23:45

Когда тиканье часов, наконец, перешло в грохот.