«Чувства ручной работы, или Создатели маленьких чудес»

Она сидела за столом уже четвёртый час. Или пятый. Ночь на дворе или день? Какая разница, если чертёж не готов?

Рука сама вела линию — тонкую, ровную, с идеальным нажимом. Пальцы в чернилах, на щеке пятно краски, волосы выбились из пучка и лезут в глаза, но отвлекаться нельзя. Ещё немного — и контур замкнётся.

За окном марево. В комнате тихо. Только скрип пера по бумаге.

— Почти... — шепчет Айна, задерживая дыхание. — Ещё чуть-чуть...

Линия легла идеально. Контур замкнулся, одобрительно засияв нежно-голубым светом. Магия пробежалась по чертежу, изучая свою новую территорию, скопилась в узлах, вспыхнула ярко-синим...

Она выдохнула, откинулась на спинку стула — и тут же поморщилась от боли в шее.

— Чтоб тебя…

Глаза защипало, будто в них песка насыпали. Спина ныла ровной, тупой болью — той, которая приходит, когда сидишь неподвижно слишком долго. Айна зажмурилась, потёрла веки костяшками пальцев, и перед глазами поплыли цветные пятна.

В комнате пахло чернилами и тем особенным запахом — бумажной пылью и чуть-чуть магией, которая уже успела выветриться, но оставила послевкусие. Где-то за стеной тикали часы. Или это в висках стучало? Айна уже не разбирала.

— Дзинь! — раздался звук, для Айны слишком резкий и настойчивый. Маленький металлический молоточек словно ударил не по колокольчику, а прямо по её оголённым нервам. Она вздрогнула, будто её ударили током, пальцы сами сжались в кулак.

Девушка нахмурилась, но вставать из-за стола не спешила. В висках всё ещё пульсировало в такт противному «дзинь», которое уже отзвучало, но никак не хотело уходить из головы.

Она медленно перевела взгляд на часы. Восемь утра. Айна моргнула, проверяя, не показалось ли. Нет. Восемь. Всю ночь и всё утро она отдала этому заказу.

Там, внизу, послышались отзвуки жизни: неспешные шаги в мягких тапочках — шарк, шарк, — а за ними дробь энергичных маленьких шагов, рассыпавшаяся по лестнице горохом. Мама и сестра уже проснулись.

Айна прислушалась к себе. Она знала: там, внизу, её не ждут. Там своя жизнь, в которой она — вчерашний суп. Разогретый, но не родной.

Отец… нет, отчим и брат, как всегда, выйдут позже. Когда всё будет готово, когда стол накрыт, когда не надо ничего делать — только сесть.

В этом доме завтрак начинался в девять.

Ну а пока она может отправить столь важный заказ.

«Это должно было быть готово уже вчера, но наш артефактор заболел», — говорил заказчик сбившимся голосом, и в этом голосе слышалось: «Я сейчас упаду в обморок, если ты откажешь». «За срочность доплата!» — утверждал он.

Девушка проверила чернила — сухие, не размажутся — и, удостоверившись, осторожно скрутила чертёж в плотную трубочку. Бумага приятно пружинила в ладонях, живая, законченная, готовая улететь.

Она направилась к Почтовику.

Почтовик — механическая птица — сидел на жёрдочке и смотрел пустыми глазами-бусинами. Тело фрагментарное, из отполированных латунных пластин, собранных так плотно, что не видно стыков. Крылья — пустой каркас, тонкие металлические прутья, похожие на скелет листа. Обычно они безжизненно висят вдоль туловища, но сейчас, когда Айна подошла с чертежом, каркас слабо дрогнул.

Она положила ладонь на холодный металл и закрыла глаза. Магия потекла из пальцев, тёплая, послушная, родная. Крылья дрогнули сильнее, расправились — и по пустым прутьям пробежал свет. Они поблёскивали, налитые силой, живые на одно мгновение. Нежно-голубые перья, сотканные из света и магии, нарастали на пустой каркас так, как весной голые ветви покрываются листьями.

— Лети, — шепнула Айна, вбивая адрес.

Почтовик моргнул бусинами, дождался, когда чертёж окажется в специальном углублении под грудкой, и сорвался с жёрдочки. Бесшумно и деловито, ведомый магией, а не инстинктом.

Девушка проводила глазами птицу, которая буквально растворилась над крышами домов, и только тонкий шлейф из магии на миг мелькнул, прежде чем растаять в утреннем небе. Почтовик улетел.

Она поправила выбившуюся прядь, на ходу попыталась стереть с щеки пятно краски, но это оказалось бесполезно: та уже въелась в кожу и простым трением не желала сходить.

Завтрак для её семьи был ритуалом. И если она не будет присутствовать на нём, это расценят как пренебрежение.

Девушка зашла на кухню. Там за столом уже сидела её младшая сестра. Мама аккуратно расставляла тарелки.

— Доброе утро, мама, — на выдохе произнесла Айна, без слов забирая у матери посуду.

Мама замерла. На миг её взгляд задержался на дочери — не на пятне краски, не на растрёпанных волосах, а именно на ней. И в этом взгляде мелькнуло что-то старое, забытое, тёплое. Она протянула руку и поправила выбившуюся прядь, заправив её за ухо дочери. Легко, привычно, как делала когда-то, когда Айна была маленькой.

Девушка замерла. Сердце пропустило удар.

Но мама уже отвернулась к плите, и тепло в глазах погасло, сменившись деловитостью.

— Садись, — сказала она буднично. — Сейчас отчим с братом спустятся.

Она была права. Вот на кухне появился глава семейства и его наследник. Отчим нёс в руках свежую почту. Он всегда просматривал её до еды и комментировал так, чтобы слышали все.

— Итак… — произнёс мужчина среднего телосложения, натягивая на нос очки. Из-за этого его светло-голубые глаза стали больше. Слегка узловатые пальцы принялись перебирать бумаги и декламировать всё, что попадалось под взгляд.

— Пекарня по соседству приглашает попробовать их новые пирожные с заварным кремом, а на улице Старых Вязов открылась новая цирюльня… — Он сделал паузу, потому что в этот момент мама поставила перед ним чашку с мутталой. Крепкой, настолько, что горечь коры, из которой этот напиток заваривался, жгла кончик языка даже на расстоянии.

Взгляд задержался на Айне ровно на секунду — дольше, чем на пирожных, но короче, чем на цирюльне. Оценил пятно краски, растрёпанные волосы, тёмные круги под глазами. Усмешка тронула губы — и погасла, он уже снова смотрел в бумаги.

— О! Ответ из академии! — Взгляд мужчины смягчился. — Это оценки нашего Дэйна! За первый триместр! — громко заявил он, открывая конверт.

В этот момент герой, упомянутый отцом, вытянулся за столом. В глазах парня не читалось страха — видимо, он был уверен в себе.

Отчим пробежал глазами лист, довольно хмыкнул и, не читая вслух, протянул его жене. Та заулыбалась, закивала, посмотрела на сына с гордостью.

— Молодец, Дэйн, — сказала она мягко.

Дэйн пожал плечами, но в глазах мелькнуло довольство.

Отчим тем временем перебирал остальную почту. Реклама, счета, ещё какая-то ерунда... Он уже хотел отложить всё в сторону, когда пальцы наткнулись на плотный конверт. Потом на второй.

Он поднял взгляд на Айну.

— Это тебе, — сказал он буднично и протянул первый конверт. — Из академии, видимо. Твои оценки.

Айна взяла, не поднимая глаз.

Но отчим не убрал руку. В пальцах оставался второй конверт. Дорогая бумага, сургучная печать с каким-то гербом.

— И это тоже тебе, — добавил он уже без всякого выражения. Протянул и отвернулся к своей чашке.

Айна взяла. Посмотрела на печать. Нотариальная контора. Чужой город. Фамилия, которую она видела впервые в жизни.

Она отложила конверт с оценками в сторону. Сейчас её интересовал второй конверт.

Айна аккуратно сорвала печать и пробежалась глазами по белому листу бумаги с аккуратным почерком. И замерла.

— Что там? — видя её реакцию, спросила младшая сестра Лика — чисто из детского любопытства.

— Я… ну… Мастерская «Подари чудо»… она… её часть… досталась мне по наследству от отца…

В этот миг за столом все замерли. И в кухне воцарилась полная тишина.

Лика захлопала глазами, не понимая, почему все замолчали. Мастерская? Наследство? Это же хорошо, наверное? Но взрослые смотрели на Айну так, будто она только что сказала что-то неприличное.

Мама замерла с чашкой в руке, не донеся её до рта. Она смотрела на Айну, и в глазах её мелькнуло что-то странное — виноватое? Но уже через секунду она отвела взгляд к плите.

Отчим медленно отложил вилку. Глаза за очками сузились, но голос, когда он заговорил, был ровным, почти ласковым:

— Интересно... И что это за мастерская? Ты знаешь, Альма? — обратился он к супруге.

— Мой прошлый муж был мастером по изготовлению сердечников... кукол для детей. — Она запнулась, явно этот разговор затронул слишком глубоко спрятанные чувства. — Честно, я думала, что этой мастерской давно уже нет.

— Сердечники? Это как моя Тома! Ой, интересно! — вклинилась в разговор девочка. — Это значит, наша Айна будет делать таких?

Отчим усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

— Куклы, значит. — Он посмотрел на Айну поверх очков. — И что, ты поедешь туда? Будешь игрушки строгать?

— Да... Этьен. Его звали Этьен. — Мама произнесла имя так, будто достала с дальней полки что-то хрупкое, запылившееся. — Он... он правда делал удивительных кукол. Дети их любили. Айна, ты... ты помнишь?

Этьен. Айна повторила про себя это имя. Она никогда его не слышала, мама не рассказывала. А теперь оказалось, что у неё есть не только имя отца, но и его мастерская, и куклы. И, кажется, что-то ещё, что она пока не могла назвать.

— А можно мне посмотреть? — Лика уже пододвинулась ближе к Айне, забыв про свой завтрак. — А там есть такие, как Тома? С рыжими волосами? А Тома говорила, что её сделал какой-то добрый дядя... Это был твой папа, да?

— Лика, замолчи, — одёрнула мама, но девочка уже не слушала.

Она подалась вперёд, глядя на старшую сестру с таким восторгом, с каким обычно смотрят на праздничный торт:

— А если Тома сломается, ты сможешь её починить? Она иногда капризничает по утрам, мама говорит — это у неё характер, а я думаю, ей грустно...

Айна посмотрела на сестру. И вдруг поняла то, чего не замечала раньше: Лика никогда не называла Тому «куклой». Только по имени. Как живую.

— Для начала… надо посмотреть, что осталось от мастерской, — начала девушка медленно. — Кукол я делать не буду. Но я могу продать её и, если не погасить весь долг, то хотя бы его часть… за обучение…

Отчим приподнял бровь.

— Продать? — В голосе мелькнула заинтересованность. — А есть кому? В том городе? Если нужна помощь с оценкой, я могу узнать…

Дэйн, который всё это время молча жевал, наконец подал голос:

— А можно уже есть спокойно? Из-за какой-то старой мастерской весь завтрак насмарку.