«Два хищника и одна душа»

Вампиры не видят снов.

Это первое, о чем я должен сказать вам. Люди думают, что мы — порождение ночи, что мы купаемся в роскоши и пьем кровь девственниц под луной, а потом проваливаемся в сладкую дремоту в своих гробах. Чушь. Гробы неудобны, пахнут деревом и полировкой, а сон... Сон — это роскошь, которую мы потеряли в ту самую секунду, когда сердце остановилось в последний раз.

Вместо снов у нас — воспоминания. Они не приходят и не уходят, они просто стоят за плечом. Тысяча лет за плечом, и каждый год давит на позвоночник тяжелее свинца. Я помню запах хлеба, который пекла моя мать. Я помню, как пахнет пот на коже женщины, которую любишь, когда просыпаешься рядом на рассвете. Я помню всё. И это — моё личное проклятие, более страшное, чем вечный голод.

Меня зовут Дэймон. У меня нет фамилии, потому что фамилии дают родам, а мой род рассыпался в прах еще до того, как Колумб открыл Америку. Мне 847 лет, если верить календарям, но я перестал считать после пятого столетия. Я живу в городе, который никогда не спит, но и сам не сплю уже так долго, что забыл, каково это — закрыть глаза и провалиться в пустоту.

Я убивал. Много. Слишком много, чтобы считать. Я питался кровью грешников и святых, девственниц и блудниц, детей и стариков. Я был чудовищем, потому что чудовищем меня сделали. Но около трехсот лет назад я решил, что с меня хватит. Легко сказать — хватит. Попробуйте не есть, когда вы умираете от голода. Только мы не умираем. Мы сходим с ума.

Я перешел на кровь животных. Оленей, собак, случайных крыс в подворотнях. Это всё равно что питаться травой, когда ты привык к мраморной говядине. Жажда не уходит, она просто становится тупой, ноющей болью. Как старая рана к дождю.

Я научился чувствовать чужую боль. Каждый раз, когда я охотился на зверя, я чувствовал его страх, его агонию, его последний вздох. Это было моим наказанием. Или моим спасением. Я не знаю до сих пор.

В ту ночь, о которой пойдет речь, луна висела над городом спелым персиком. Полнолуние. Время, когда люди становятся безумнее, а вампиры — голоднее. Я сидел на карнизе двадцать седьмого этажа, свесив ноги в пустоту, и смотрел вниз. С этой высоты люди казались муравьями. Суетливыми, шумными, такими... живыми. Они не знали, что в темноте за ними наблюдают. Что в тенях прячется то, о чем они читали только в страшных сказках.

Я почувствовал её за три квартала.

Нет, не запах. Не звук сердца. Что-то другое. Тонкая нить, протянувшаяся через ночь, коснулась моего сознания и дернула. Я повернул голову, хотя не хотел поворачивать. Я знал: если я увижу её, я пропал.

Я увидел.

Она шла по пустынной улице, сжимая в руке телефон, как спасательный круг. Художница. Это читалось во всем: в разводах краски под ногтями, в небрежном пучке волос, в рассеянном взгляде, которым она смотрела сквозь реальность. Она была не здесь. Она была там, где рождаются образы и умирают слова.

А за ней шли трое.

Люди. Самые обычные люди с самыми обычными мерзкими намерениями. Я видел таких тысячи раз. Они пахнут потом, дешевым алкоголем и злобой. Они идут за добычей, как шакалы, выбирая самых слабых.

Я должен был отвернуться. Не мое дело. Люди убивают людей — это их естественный отбор. Вампиры давно договорились не вмешиваться в дела смертных, если те не угрожают нашему существованию.

Но нить дернула снова. Сильнее.

Я встал на карнизе в полный рост. Ветер ударил в лицо, холодный, высотный, пахнущий гарью и свободой. Двадцать семь этажей. Для человека — смерть. Для меня — несколько секунд полета.

Я шагнул вниз.

Воздух запел в ушах. Асфальт рванулся навстречу, но я не боялся. Страх умер во мне вместе с сердцем. Я приземлился в переулке за три метра от них, и звук моего приземления был тише кошачьего шага.

Она остановилась. Почувствовала? Услышала? Нет, люди не слышат нас. Но некоторые чувствуют. Те, у кого кровь тоньше, кожа нежнее, душа открытее.

— Девушка, закурить не найдется? — один из них шагнул вперед, загораживая проход.

Глупый, старый, как мир, способ. Она отступила, вжалась спиной в стену. Я видел, как расширились ее зрачки, как дернулся кадык на тонкой шее, когда она сглотнула.

— У меня нет, — голос дрожал, но не срывался. Она пыталась быть храброй. Милая.

— А телефончик есть? — второй подошел сбоку. Классический зажим. Один спереди, двое по флангам.

Я мог бы уйти. Мог бы решить, что это не мой вечер, что судьба сама разберется с этой девочкой. Но когда третий схватил ее за локоть, и она вскрикнула — коротко, сдавленно, как кричат только от неожиданной боли — нить внутри меня натянулась до звона и лопнула.

Я вышел из тени.

Они не сразу меня заметили. Я двигаюсь бесшумно, когда хочу. Только когда тень упала на них, первый поднял голову.

— Э, мужик, вали отсюда, — лениво процедил он. — Не видишь, люди разговаривают?

Я посмотрел на него. Просто посмотрел. И он замолчал. Потому что в моих глазах он увидел то, что люди видят крайне редко — абсолютную, незамутненную жажду убийства, сдерживаемую только тонкой пленкой воли.

Он отшатнулся. На секунду мне показалось, что они разбегутся, как крысы. Но третий, тот, что держал девушку, был пьян сильнее других. Или глуп. Он вытащил нож.

— Сказано тебе — вали!

Девушка зажмурилась. Я слышал, как бешено колотится ее сердце, как кровь бежит по венам, разгоняя адреналин. Ее запах ударил в ноздри. Сладкий, терпкий, живой. Я не чувствовал такого запаха... никогда. За восемьсот лет — никогда.

Время для меня замедлилось. Я видел, как капли пота на лбу нападавшего дрожат в свете фонаря. Видел, как движется лезвие ножа, разрезая воздух. Видел каждую ресничку на ее опущенных веках.

Я шагнул.

Удар пришелся в запястье. Я даже не напрягался. Просто сжал пальцы, и кости хрустнули, как сухие ветки. Нож звякнул об асфальт. Человек заорал — противно, по-бабьи, захлебываясь болью. Второй бросился на меня. Я встретил его ударом в грудь. Он отлетел к стене противоположного дома и сполз по ней, оставляя кровавый след.

Первый стоял, парализованный ужасом. Я подошел к нему. Медленно. Давая время испугаться до конца.

— Беги, — сказал я тихо. — И если ты еще раз поднимешь руку на женщину, я найду тебя. Даже если ты уедешь на другой конец света. Я найду. И тогда ты будешь молить о смерти, но не получишь её очень, очень долго.

Он побежал. Споткнулся, упал, поднялся и побежал дальше, оставляя на асфальте мокрое пятно от того, что не смог сдержать.

Я обернулся.

Она стояла, прижав ладони ко рту, и смотрела на меня. Глаза — огромные, темные, в них плескался ужас пополам с неверием. Тонкие пальцы дрожали. Она была такой маленькой, такой хрупкой на фоне грязной стены, разрисованной граффити.

— Не бойтесь, — сказал я. Голос прозвучал хрипло. Слишком давно я разговаривал с людьми просто так, без угрозы.

Она не ответила. Только смотрела. А потом сделала шаг ко мне.

Шаг. Ко мне. К существу, которое только что сломало человеку руку голыми руками и швырнуло другого через улицу.

— Вы... вы в порядке? — спросила она.

Я рассмеялся. Коротко, каркающе. Она спрашивает, в порядке ли я. Я, монстр, стоящий посреди лужи крови. Я, тот, кто не видел солнца триста лет.

— Со мной всё хорошо, — ответил я. И это была ложь. Потому что в ту секунду, когда она сделала этот шаг, со мной случилось то, чего не случалось за восемь столетий.

Я пропал.