«Гаилә»

Казань осенью 1993 года пахла перегаром, мазутом и страхом. Дождь, смешиваясь с копотью из труб завода «Оргсинтез», оседал на крышах хрущёвок чёрной плёнкой. На улице Баумана, где когда-то торговали коврами и чак-чаком, теперь толклись спекулянты с пачками фальшивых купюр и бабушки, выменивающие хлебные карточки на банки тушёнки. Над входом в кинотеатр «Пионер» висел портрет Ельцина, перечёркнутый надписью: «Продал страну — купи водку!»

Артём Волков сидел в кабинете Советского РОВД, заваленном папками с делами, которые никто не собирался раскрывать. На стене — треснувшая плитка, на полу — пятно от чьей-то крови, въевшееся в линолеум ещё в августе, после пьяной драки с ножом. Он смотрел на фотографию в рамке: Лиза и Маша, 1990 год. Парк Горького, качели. Снимок был сделан за неделю до пожара.

— Волков! — дверь распахнулась, ввалился капитан Муравьёв, от него пахло луком и дешёвым одеколоном. — Опять в облаву на «Кольцо». Там опять «Волки» с «Гаилә» глотки рвут.

Артём кивнул, не отрывая глаз от фото. Муравьёв хрипло кашлянул:

— Ты чего, опять про них? Брось. Мёртвые не воскреснут.

Он ушёл, хлопнув дверью. Артём спрятал фото в ящик, под папку «Дело №87-П: Поджог». Там лежал обгоревший медвежонок, которого он нашёл в пепелище дома.

Рынок «Кольцо» встретил их воем. Торговцы хватали ящики, старухи крестились, прячась за прилавками. Посреди толпы два мужика крушили друг друга арматурой. Один — лысый, с тату «Волк» на шее. Второй — подросток в косухе, лицо перекошено от ярости.

— Менты! Разбежались! — кто-то крикнул.

Артём бросился вперёд, но Муравьёв схватил его за плечо:

— Куда? Это же «Гаилә»! Ты с ума сошёл?

Подросток ударил лысого по колену, тот рухнул, завыв. Из-за угла выехал чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами. Окно опустилось, мелькнула рука в белой перчатке — подросток кивнул и прыгнул в машину.

— Видал? — Муравьёв закурил, пряча глаза. — Это их стиль. Молодняк на разборки отправляют. Говорят, новый главарь — пацан, лет двадцати. Сын Ильдара Галеева, помнишь?

Артём помнил. Ильдар Галеев — тот, чьи люди «охраняли» его район. Тот, кто мог поджечь дом, если пенсию за «крышу» задерживали.

— И что, будем доклад писать? — Артём пнул арматуру.

— Напишем. — Муравьёв усмехнулся.— В мусорку.

Вечером он шёл по Суконной слободе. Здесь ещё сохранились дореволюционные дома с резными ставнями, но теперь в подворотнях торговали телом, а не сукном. На ступенях полуразрушенной мечети сидела девчонка лет пятнадцати, кутаясь в прозрачный платок.

— Дяденька, хочешь погреться? — голос дрожал.

Артём достал из кармана пятирублёвку. Девчонка схватила купюру, спрятала за пазуху.

— Ты… из «Гаилә»? — спросил он, не знаю зачем.

Она засмеялась, словно он сказал что-то смешное:

— Я? Нет. Они берут только тех, кто может убить.

За её спиной мелькнула тень. Артём обернулся — никого. Когда посмотрел снова, девчонка уже исчезла, будто растворилась в осеннем тумане.

Дома, в однокомнатной хрущёвке, он включил телевизор. По «ОРТ» шли новости: Ельцин подписал указ о приватизации. За окном грохнул выстрел. Артём не шелохнулся. Потом ещё один. Чей-то крик: «Сволочи!».

Он открыл ящик стола. Под фотографией лежал пистолет Макарова. Чистый, смазанный. Ни разу не использованный после того, как его выдали.

На стене висел календарь. 12 октября 1993-го. Ровно три года назад Лиза попросила его купить Маше новое платье к школе. А он ответил: «После дежурства».

Платье сгорело вместе с ними.

Утром Муравьёв вызвал его в кабинет. На столе лежала папка с грифом «Совершенно секретно».

— Волков, тут задание… —Муравьёв потёр переносицу.—Для тебя.

Артём открыл папку. Первая страница: «Операция «Феникс». Внедрение в ОПГ «Гаилә».

— Ты один из немногих, кто не на ихнем довольствии, — Муравьёв избегал взгляда. — И… нам известно, что ты… ну, после пожара…

Артём сжал папку так, что костяшки побелели.

— Если согласишься, дадим новую личность. Артур Волынский. Уголовник с Урала.

— А если откажусь?

Муравьёв вздохнул:

— Тогда спишут в архив. Как дело о поджоге.

За окном завыла сирена «скорой». Артём посмотрел на фото Галеева-младшего в папке. Худое лицо, глаза как лезвия.

— Когда начинаем?

Вечером он стоял на крыше своего дома. Внизу, в переулке, горел мусорный бак. Пламя лизало старые газеты с заголовками: «Приватизация — путь к успеху!», «Криминал — болезнь переходного периода».

Артём разжал ладонь. Ветер подхватил пепел сгоревшего медвежонка и унёс в чёрное небо Казани.

— Прости, — прошептал он. Но просил он не их.

Город ответил ему рёвом мотоциклов. Где-то в темноте уже ждал Марат Галеев. И Артём шёл навстречу, чтобы стать тенью.

Воздух, пропитанный гарью и гниющими листьями, застревал в горле, а ветер, пробирающийся сквозь щели в рассохшихся рамах, выл под окнами Артёма Волкова так, будто оплакивал всех, кого город успел перемолоть за эти три года. Он сидел на краю кровати, сжимая в руках пистолет Макарова. Холод металла смешивался с потом на ладонях. На столе, рядом с пустой бутылкой «Столичной», лежала папка с документами: «Артур Волынский. 1971 г.р. Судимости: кража, разбой, подделка документов. Освобождён условно-досрочно». Фото чужого человека с его глазами смотрело на него с листа, будто спрашивая: «Сколько ты продержишься?»

Муравьёв сказал: «Три дня на подготовку». Но как подготовиться к тому, чтобы перестать быть собой? Артём потрогал шрам на виске — память о пьяном дебоше в отделе, когда после гибели Лизы и Маши он пытался застрелиться. Пистолет дал осечку. Случайность? Или Лиза с того света удержала курок?

Он встал, подошёл к окну. Во дворе горел мусорный бак. Пламя лизало обои с цветочным узором, выброшенные кем-то после ремонта. В его доме тоже когда-то висели такие — Лизе нравились розы. Теперь стены были голые, как кости.

Утром его вызвали в кабинет начальника РОВД. Полковник Крутов, мужчина с лицом боксёра-пенсионера, развалился за столом, попивая чай из гранёного стакана. На стене за его спиной висел ковёр с оленями, подарок от «благодарных предпринимателей».

— Волков… — Крутов протянул пачку «Казбека», но Артём отказался кивком. — Ты в курсе, что «Гаилә» сейчас контролирует 70% наркотрафика в городе?

— Слышал.

— А то, что вчера они вывезли в Москву двух наших оперативников в бетонных блоках? — Полковник щёлкнул зажигалкой, дым заклубился под потолком. — Наши в верхах хотят их уничтожить. Но для этого нужен человек внутри. Ты — последний, кто ещё не куплен.

Артём молчал. В углу тикали настенные часы, сломанные ещё в 91-м.

— Твоя легенда — Артур Волынский. Уроженец Екатеринбурга. Сидел за разбой, вышел по УДО. Ищешь работу у «Гаилә», потому что местные авторитеты на Урале тебя сдали. — Крутов швырнул ему ключи от квартиры в районе Дербышек. — Там одежда, деньги, оружие. Завтра «случайно» спасешь Равиля Сафиуллина, правую руку Марата. Он каждое утро бегает в парке Горького.

— Как я узнаю его?

— У него татуировка «Смерть за предательство» на шее. И… — Полковник усмехнулся. — Он бегает с плейером. Слушает «Кино».

Парк Горького утром напоминал лагерь беженцев. На скамейках спали бомжи, обняв бутылки, а по аллеям бродили старушки с авоськами, выискивая в кустах пустые банки. Артём, в потрёпанной кожанке и джинсах с потёртыми коленями, шёл к беговой дорожке. В кармане — нож с фабричным номером, спиленным напильником. Его учили: «Уголовник без оружия — как милиционер без ксивы».

Равиль появился внезапно. Высокий, с волчьей походкой, в чёрном спортивном костюме. На шее — красная повязка, прикрывающая тату. Из наушников плейера лился хриплый голос Цоя: «Следи за собой — будь осторожен!»

Артём закурил, делая вид, что рассматривает граффити на стене туалета — похабный рисунок с подписью: «Марат — царь Казани!». Через минуту из-за угла вышли двое. Парни в куртках «адидас», лица скрыты капюшонами. Один нёс биту, другой держал руку в кармане.

— Эй, спортсмен! — крикнул тот, что с битой. — Марат передаёт привет!

Равиль замедлил шаг, выдернул наушники.

— Вы кто, блядь, вообще?

— Твои похоронные агенты!

Бита свистнула, целясь в голову. Равиль уклонился, ударил локтем в солнечное сплетение.

Второй достал обрез — Артём уже был рядом. Нож вошёл под ребро так, будто резал масло. Молодой заорал, рухнул на колени. Равиль, придушив первого бандита браслетом от часов, обернулся:

— Ты чё, новенький?

Артём вытер лезвие о штаны парня:

— Не люблю, когда стреляют в спину.

Равиль рассмеялся, поднял плейер. Цой всё ещё пел: *«Мы ждём перемен!»*

— Меня зовут Равиль.

— Артур. — Он сунул нож в ножны. — И мне нужна работа.

Квартира в Дербышках оказалась конспиративной ячейкой. На кухне — пачки сигарет «Петр I», банка тушёнки с этикеткой 1987 года и пистолет «ТТ» в масляной бумаге. Артём включил свет — лампочка мигнула и погасла. В темноте запахло плесенью и чужим потом.

Он сел на матрас без простыни, достал из кармана медвежонка. Одна лапа была обгоревшей.

— Прости, — прошептал он в пустоту. — Но я научусь убивать за вас.

За стеной заплакал ребёнок. Где-то хлопнула дверь, послышался визг тормозов. Казань жила своей ночной жизнью, где каждый шорох мог быть предсмертным хрипом.

Артём достал из чемодана чёрную рубашку — размер впору. Кто-то из оперативников, вероятно, подобрал её в комиссионке. Он примерил перед зеркалом с трещиной. Отражение дрожало, будто пыталось убежать.

— Артур Волынский, — произнёс он, глядя себе в глаза. — Вор. Убийца. Предатель.

Зеркало молчало.

На следующий день Равиль привёл его в «баню» — подпольный клуб в подвале гостиницы «Татарстан». Дым махорки ел глаза, а со стен, обитых красным бархатом, смотрели портреты Брежнева, Ельцина и… молодого парня с острыми скулами. Марат Галеев.

— Это наш будущий царь, — Равиль хлопнул Артёма по плечу. — Пока пасётся в Москве, договаривается о поставках. Но скоро вернётся.

За столиком с картами сидели трое. «Гном» — низкорослый детина с лицом, изуродованным ожогами, ковырял ножом в зубах. «Тихий» — двухметровый молчун с руками, как у кузнеца, — пил водку стаканами. Между ними вертелась девушка в красном платье — Лилия. Её глаза блестели, как лезвия.

— Новенький? — она обвила Артёма рукой, запах дешёвых духов ударил в нос. — Пахнешь ментами, милый.

Равиль засмеялся:

— Он вчера двоих «Волков» зарезал. Как думаешь, мусора так умеют?

Лилия провела пальцем по шраму на виске Артёма:

— Умеют. Если им есть, за что мстить.

Игра началась.