«Хроники Волкова: Лесной барин (Дело об убийствах в Гнилой Пади)»

Глава 1. Депеша из Гнилой Пади

Осень в губернском городе Н. была не просто временем года, а особым состоянием вещества. Воздух густел до консистенции мутного бульона, в котором плавали частицы угольной пыли, запах лошадиного пота и сладковатый дух гниения из близлежащих болот. Дождь не лил, а моросил, подобно мелкой, назойливой пыли, забиваясь в щели между булыжниками мостовой и застилая окна грязноватой пеленой.

Кабинет коллежского советника Порфирия Петровича был единственным местом, где пытались противостоять этой осенней атмосфере. Массивный камин из чёрного мрамора пожирал берёзовые поленья, выбрасывая в комнату жаркое, сухое дыхание. Пламя отражалось в до блеска натёртом паркете и лакированных поверхностях громадного стола, заваленного аккуратными стопками бумаг. Здесь царил порядок, пахло воском, дорогим табаком и властью.

Именно здесь, перед этим столом, стоял Артемий Павлович Волков, всем своим существом напоминая острый гвоздь, вбитый в эту опрятную реальность. Он не сидел — Порфирий Петрович не предложил. Это был негласный тест, тонкий и молчаливый, как и всё в их отношениях.

— Итак, — голос Порфирия был ровным, чуть усталым, как у человека, переварившего все мыслимые абсурды человеческого существования. Он потянулся к стопке, вытащил лист, испещрённый кривым канцелярским почерком. — Гнилая Падь. Слыхали?

Волков слегка склонил голову. Этот едва уловимый жест означал: «Продолжайте. Информацию я оцениваю, а не просто слушаю».

— Деревушка, — пояснил Порфирий, — в семидесяти вёрстах отсюда. Дальше — только лес, болота и, как полагают, медведи. Хотя, кто их разберёт. Там произошло убийство. Вернее, два. Местная ростовщица, некая Алёна Тихоновна, и её служанка. Зарублены топором.

Он отодвинул листок. На столе лежала толстая папка из грубой кожи.

— Дело, на первый взгляд, простое до неприличия. Деревенское. Грязное. Но есть нюансы, — он постучал пальцем по папке. — Прислали два донесения. Первое — от местного урядника. Второе — от священника. И они противоречат друг другу. Урядник пишет о грабеже и, вероятно, о помешательстве одного из жителей. Священник же… — Порфирий усмехнулся беззвучно, лишь уголки его губ дрогнули. — Священник пишет о «происках диавольских» и некоем «Лесном Барине». Ужас, паника, пересуды. Знакомый набор, не правда ли?

Волков молчал. Его серые глаза, холодные и неподвижные, были устремлены на папку, словно он уже видел сквозь кожу все заключённые в ней улики.

— Мне нужно, чтобы это дело было закрыто, — Порфирий откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе. — Тихо, быстро и, что главное, окончательно. Губернатору не нужна паника, мне — головная боль. Вам — дело.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание.

— После той истории с обер-офицером Столбниным ваши методы, Артемий Павлович, вызвали немало вопросов. Ваша теория о «логике преступления»… она многим кажется излишне заумной. Практикам нужны результаты, а не философия.

Волков наконец пошевелился. Он достал из внутреннего кармана сюртука короткую, почерневшую от времени трубку, повертел её в длинных, тонких пальцах.

— Столбнин был виновен, — произнёс он тихо. Его голос был ровным, без металла, но в нём чувствовалась жёсткость. — Его вина была выведена логически. То, что он предпочёл пулю позору — лишь подтверждение правильности вывода. Я не заставлял его стреляться. Я заставил его признать истину.

— Истина — дама капризная, — парировал Порфирий. — И иногда её демонстрация стоит слишком дорого. Этот случай, — он кивнул на папку, — ваш шанс доказать, что ваша метода работает не только в гостиных, но и в деревенском хлеву. Возьмите нашего общего знакомого Орлова. Его знания о душевных болезнях могут смягчить острые углы.

Волков медленно, с наслаждением истинного курильщика, набил трубку табаком из кожаного мешочка. Он не закурил — не в кабинете начальства — но сам ритуал, казалось, успокоил его мысли.

— «Лесной Барин», — произнёс Волков, и в его устах это звучало не как суеверие, а как термин. — Интересно. Любая система верований, даже самая примитивная, имеет свою внутреннюю логику. Я рассматриваю это как часть обстановки преступления. Как тип почвы или направление ветра.

— Рассматривайте как угодно, — Порфирий протянул ему папку. — Но результат должен быть осязаем. Преступник. Мотив. Улики.

Волков взял папку. Его пальцы сомкнулись на грубой коже с такой определённостью, словно он уже сейчас держал в них нити этого дела.

— Будет результат, — сказал он, поворачиваясь к выходу. Его тень, острая и длинная, метнулась по стене, пересекла отблески камина и скрылась в глубине коридора.

Порфирий Петрович проводил его взглядом, потом медленно поднялся, подошёл к окну. Сквозь запотевшее стекло был виден лишь смутный силуэт высокого человека в плаще, шагающего по мокрой мостовой. Советник вздохнул.

— Ищи ветра в поле, — прошептал он в запотевшее стекло. — Или того, что за ветром прячется.

Глава 2. Дорога сквозь осень

Почтовая кибитка, выкрашенная в гнилостно-жёлтый казённый цвет, подпрыгивала на колдобинах, выбивая из пассажиров дух и вынуждая их вцепляться в скользкие деревянные сиденья. Внутри пахло старой кожей, овчиной и влажным сукном — запах российской государственности, разъезжающей по своим бескрайним, неухоженным владениям.

Артемий Волков сидел, откинувшись на спинку, неподвижный, как идол. Его взгляд был устремлён в окно, но казалось, он видел не бесконечную вереницу чахлых елей и берёз, проплывавших за мутным стеклом, а некие внутренние схемы, карты ума, на которые он наносил первые штрихи будущего расследования. Его длинные пальцы время от времени постукивали по толстой кожаной папке, лежавшей у него на коленях.

Напротив него, стараясь устроиться поудобнее, ёрзал Тихон Орлов. Его доброе, немного обветренное лицо выражало сосредоточенную терпимость к неудобствам. Он наблюдал за Волковым с привычной смесью восхищения и лёгкого раздражения.

— Итак, — начал Орлов, нарушая тяготившее их молчание, — Гнилая Падь. Название-то какое… Оно не предвещает ничего доброго. Сразу представляется нечто сырое, разлагающееся. Интереснейший психологический феномен — влияние топонима на массовое сознание. Живёшь в Гнилой Пади — и сам невольно начинаешь ощущать…

— Топонимы — это пыль, — не поворачивая головы, прервал его Волков. — Они ничего не говорят о фактах. Есть деревня. Есть два трупа. Есть орудие убийства. Всё остальное — шелуха, которую следует отсеять.

Орлов вздохнул и поправил очки, запотевшие от резкого перепада температуры.

— Шелуха, Артемий, часто содержит следы. Не материальные, а… эмоциональные. Преступление — это не просто уравнение. Это вспышка болезни в организме общества. Чтобы понять её, нужно изучать и организм, и среду, в которой он обитает.

Волков наконец оторвал взгляд от окна, где, чертыхаясь, материл лошадь сопровождавший их урядник. Его серые глаза холодно блеснули в полумраке кибитки.

— Ваши «вспышки болезни», Тихон, всегда сводятся к конкретным действиям конкретных людей. Кто-то взял топор. Кто-то занёс его. Кто-то ударил. Всё. Остальное — оправдания, которые людям нравится находить, дабы не признавать простую, уродливую природу поступка, — медленно произнося слова, произнёс Волков. — Я ищу руку, а не призрачные душевные мотивы. Душу не привлечёшь к суду, в отличие от конкретного обладателя руки, нанёсшей смертельный удар.

Он снова повернулся к окну. Пейзаж за его пределами и впрямь казался иллюстрацией к его словам. Осень здесь не умирала красиво, в багрянце и золоте. Она медленно разлагалась. Болотная ржавчина съедала последние жухлые травы. Деревья стояли чёрные, голые, словно обугленные. Небо, затянутое сплошным саваном низких туч, давило на землю, на лес, на убогую дорогу. Воздух был насыщен влагой до состояния мутного бульона, в котором тонули краски, звуки и, казалось, сама надежда.

— Я читал кое-что на днях, — не сдавался Орлов, чувствуя, что должен заострить свой интеллект, как точили нож о ремень. — Труд одного немецкого психиатра. Он описывает случаи, когда у целых деревень, изолированных, как наша Гнилая Падь, возникают сходные психические расстройства. Коллективные галлюцинации. Им кажется, что они видят духов, демонов… того самого «Лесного Барина». Мозг, лишённый здоровой пищи для ума, начинает пожирать сам себя, порождая чудовищ.

— И эти коллективные чудовища, — с лёгкой, почти ядовитой усмешкой спросил Волков, — они способны материализоваться и зарубать старух топором? Если да, то нам следует требовать в помощники не урядника, а экзорциста.

Орлов поморщился.

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я. Атмосфера массового психоза может подтолкнуть к действию того, кто уже был на грани. Она становится спусковым крючком. Это гордиев узел, который мы должны не разрубить, а развязать. Так я вижу нашу задачу.

Волков ничего не ответил. Он снова погрузился в молчание, и лишь лёгкий шелест его пальцев, водящих по коже папки, нарушал тишину.

Спустя несколько часов кибитка, с скрежетом и стуком, въехала на почтовую станцию — длинный, низкий сруб, тонувший в грязи по самые окна. Внутри пахло кислыми щами, дёгтем и потом. Пока меняли лошадей, Волков, стоя на крыльце, наконец закурил свою трубку. Дым, едкий и плотный, смешивался с туманом, образуя призрачные узоры вокруг его неподвижной фигуры.

Орлов, чтобы размять затёкшие ноги, вышел в станционный двор и завёл разговор с ямщиком — тощим, как жердь, мужиком с лицом, поросшим густой седой щетиной.

— Далече ли, дедушка, до Гнилой Пади? — спросил Орлов, стараясь говорить мягко и участливо.

Мужик мотнул головой в сторону леса, черневшего на горизонте сплошной, угрожающей стеной.

— С полдня ещё… коли дорогу не развезёт, — он помолчал, исподлобья разглядывая Орлова. — Вам, барин, туда зачем? Неужто по своей воле?

— По делу, — уклончиво ответил Орлов.

Ямщик покачал головой, и в его глазах мелькнуло нечто, что доктор счёл бы диагностическим признаком — неподдельный, животный страх.

— Острожнее там, барин, — прохрипел он, понизив голос до шёпота. — Место то неладное. Лесной Барин там хозяин. А нонче… — он перевёл дух и быстро, суеверно перекрестился, глядя в сторону чернеющего леса. — Нонче он, слышь, голоден.

Прежде чем Орлов успел что-либо спросить, ямщик резко развернулся и зашаркал прочь к лошадям, бормоча что-то себе под нос.

Орлов медленно вернулся к кибитке. Волков, закончив курить, выбивал пепел с трубки о подошву сапога.

— Ну что, доктор? Нашли новые следы в «организме общества»? — спросил он с плохо скрываемой иронией.

Орлов посмотрел на темнеющий лес, на низкое небо, на убогую станцию.

— Следы, Артемий, — тихо сказал он, — есть. И пахнут они не табаком и не дёгтем. Они пахнут страхом. Древним, как этот лес.

Волков лишь фыркнул, толкнул дверцу кибитки и влез внутрь.

— Страх не пахнет, Тихон. Его нельзя положить в пакет и предъявить суду. Садитесь. Нам ещё ехать и ехать.

Дверца захлопнулась, оставив Орлова одного под нависающим небом, с холодной тяжестью на душе и шёпотом ямщика, звоневшим в ушах: «…голоден».

Глава 3. Врата Гнилой Пади

Дорога, и без того едва заметная, вскоре окончательно растворилась в наступающем болотном мареве. Лес сомкнулся над ними сплошной, непроглядной стеной. Сосны и ели стояли так тесно, что их стволы образовывали частокол, а верхушки, сплетаясь, создавали подобие гнилого, протекающего потолка, сквозь который сочился тусклый, похожий на болотный газ свет. Воздух стал густым и тяжёлым, им было трудно дышать; он пах прелыми листьями, стоячей водой и чем-то ещё — сладковатым и тошнотворным, словно запах разложения, идущий не от конкретного источника, а от самой земли.

Кибитка двигалась теперь шагом, подпрыгивая на корнях, переползая через завалы бурелома. Ямщик, сгорбившийся на облучке, безостановочно крестился и бормотал молитвы, обращённые, как казалось Орлову, не столько к Богу, сколько к самому лесу, как к живому и грозному существу.

И вот, когда уже начало казаться, что этот лес не кончится никогда, впереди показался просвет. Стена деревьев расступилась, открыв вид на широкую, заполненную грязью лощину. Гнилая Падь.

Она не возникала, она проступала из тумана, как труп из болотной трясины. Два десятка изб, почерневших от времени и влаги, стояли криво, бессильно, словно присев от вечного страха. Кривые плетни, больше похожие на груды хвороста, кое-как обозначали границы владений. Крыши были покрыты мхом и плесенью. Никакого движения, кроме дыма, лениво ползущего из двух-трёх труб, никакого звука, кроме унылого карканья вороны на покосившемся кресте старой часовенки при въезде. Сама земля, чёрная и жирная, казалось, вязла, цеплялась за колёса и сапоги, не желая отпускать.

Когда кибитка, наконец, въехала в деревню и остановилась на подобии площади — расширении грязевого пространства перед самым большим домом, — из изб стали появляться люди. Они выходили молча, не спеша, и останавливались у своих плетней, глядя на приезжих. Мужики в засаленных зипунах, бабы в потемневших от грязи платках. Ни удивления, ни любопытства на их лицах не было. Лишь тяжёлое, отрешённое равнодушие, за которым, как чуял Орлов, скрывался давно въевшийся, ставший привычным ужас. Они не приближались, не задавали вопросов. Они просто смотрели, и в их молчании была такая гнетущая сила, что даже Волков на мгновение замер, его рука с трубкой застыла на полпути ко рту.

Дверь самого большого дома отворилась, и на крыльцо вышел мужчина. Он был не стар, но какая-то древняя усталость лежала на его широких, скуластых чертах. Это был староста Степан. Он был одет чуть опрятнее других, но та же грязь была на его сапогах, та же тень — в глазах.

— Чего надо? — спросил он хрипло, без предисловий. Его голос был грубым, как скрип несмазанной телеги.

Волков спрыгнул с подножки кибитки, стряхнув с себя дорожную пыль и оцепенение одним резким движением.

— Судебный следователь Волков. Прибыл для производства следствия об убийстве Алёны Тихоновны. Это доктор Орлов. Ведите нас на место.

Степан медленно, будто каждое движение требовало от него невероятных усилий, кивнул. Его глаза скользнули по Орлову, задержались на лице Волкова, и в них мелькнуло что-то — не страх, а скорее мрачное понимание, что избежать этого не удастся.

— Там всё как было, — пробормотал он. — Трогать не велел. Пойдёмте.

Он сошёл с крыльца и, не оглядываясь, зашагал по грязи в сторону опушки леса, которая вплотную подступала к деревне. Толпа теперь уже собравшаяся посреди улицы молча расступилась перед ним, пропуская чужаков, и так же молча сомкнулась сзади. Орлову показалось, что они идут по коридору, стены которого — не дерево и не глина, а спрессованный столетиями страх.

Усадьба Алёны Тихоновны стояла на отшибе, в двухстах шагах от последней избы, у самого края леса. Это был не дом, а нечто вроде крепости — низкий, приземистый сруб, окружённый высоким частоколом, колья которого были заострены так, словно готовились отразить атаку не людей, а чего-то иного. Ворота были распахнуты, и этот зияющий проём казался чёрной, бездонной пастью.

— Здесь, — коротко бросил Степан, остановившись у ворот. Он не решался переступить порог, словно боялся нарушить незримую печать.

Волков, не колеблясь, шагнул внутрь. Орлов, преодолевая внезапно нахлынувшую на него дрожь, последовал за ним.

Двор был пуст. Ни скотины, ни птицы. Мёртвая тишина, нарушаемая лишь их шагами по утоптанной земле. Сам дом смотрел на них слепыми, заколоченными досками окнами. Лишь одна дверь, низкая и массивная, была приоткрыта.

— В сенях, — глухо произнёс Степан с порога. — Она… там. И девка с ней.

Волков подошёл к двери, распахнул её, и из темноты на них пахнуло тем самым сладковатым, знакомым Орлову по вскрытиям запахом — запахом смерти и мертвой крови.

Артемий Волков замер на пороге, его глаза, привыкшие выхватывать детали, впитывали картину преступления. Тихон Орлов, стоя за его спиной, почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки. Он машинально поднял руку и начал потирать левое предплечье, где внезапно заныла старая рана, словно предупреждая о чём-то.

Волков сделал шаг внутрь, и его силуэт растворился в густой тени сеней. Орлов, преодолевая спазм в горле, последовал за ним.

Глазам требовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку. Свет, пробивавшийся сквозь щели в стенах и из открытой двери, выхватывал из тьмы клочья ужаса. Сначала — груду разбросанной утвари, опрокинутую лавку. Потом — тёмные, почти чёрные брызги на бревенчатых стенах, застывшие в причудливых узорах, словно неведомый художник выплеснул на них всю свою ярость. Воздух был спёртым, насыщенным медным душком крови и едва уловимым, но стойким ароматом сушёных трав, создававшим тошнотворную смесь запахов.

И, наконец, взгляд, повинуясь неумолимой логике кошмара, находил их.

Две фигуры, застывшие в последнем, немом крике. Старуха, Алёна Тихоновна, лежала на спине, раскинув руки. Её тёмное, сальное платье пропиталось кровью в области груди, где зияло одно, но страшное рубленое ранение. Лицо, испещрённое морщинами, было искажено гримасой не столько боли, сколько безмерного удивления. Рядом, прижавшись к ней в последнем порыве, застыла молоденькая девушка, служанка Лизавета. Её участь была куда страшнее. Топор обрушился на неё с яростью, граничащей с одержимостью. Следы ударов были повсюду.

Волков стоял неподвижно, его лицо было каменной маской. Он не морщился, не отворачивался. Он изучал. Его глаза, холодные и быстрые, метались по комнате, сканируя, фиксируя, сортируя.

— Орлов, — его голос прозвучал неестественно громко в гробовой тишине, — ваше мнение.

Тихон Игнатьевич, поборов рвотный позыв, сделал шаг вперёд. Врач в нём взял верх над человеком.

— У старухи — один удар. Точный. Смертельный, она умерла мгновенно. Мощный, направленный сверху вниз… — Он присел на корточки, стараясь не смотреть в остекленевшие глаза. — А вот девка… Это уже не убийство. Это избиение. Истерика. Ярость. Удары наносились и после того, как жизнь ушла из неё.

Волков кивнул, его взгляд упал на пол.

— Видите? — он указал кончиком сапога. — Кровь здесь подсохла, втоптана в грязь на полу. Но следов-то почти нет. Кто-то пытался замести, но сделал это грубо, небрежно. Инсценировка беспорядка. Настоящая борьба была только здесь, — он показал на пространство вокруг Лизаветы, где слой грязи был взъерошен и перемешан с кровью.

Он медленно прошёлся по сеням, его взгляд выхватил из полумрака клочок тёмной ткани, зацепившийся за щепку в стене. Потом он наклонился и поднял с пола, из угла, куда она, видимо, закатилась, небольшую изящную вещицу — серебряную чернильницу. Она странно контрастировала с убогой обстановкой.

— Семинарский подрясник, — тихо произнёс Волков, разглядывая клочок ткани. — И чернильница… Не крестьянская. — Он повернулся к дверям, где в проёме, не переступая порога, стоял староста Степан. — Чья это чернильница?

Степан вздрогнул, словно его ударили. Его угрюмое лицо исказилось.

— Родиона Власьевича. В избе своей он… Не выходит. С ума спятил, что ли… Бредит.

— Мы к нему зайдём, — холодно констатировал Волков. Он ещё раз окинул взглядом кровавую сцену, и его глаза на мгновение встретились с глазами Орлова. Во взгляде рационалиста читалось не удовлетворение, а лёгкое раздражение, словно пазл, который он собирал, оказывался сложнее, чем он предполагал.

— Здесь работали двое. Один — расчётливый палач. Другой… безумец. Или хороший актёр.

Орлов, всё ещё потирая предплечье, смотрел на искалеченное тело Лизаветы.

— Или тот, кто хладнокровно создал эту сцену и всё рассчитал, — тихо добавил он. — Чтобы мы подумали именно о безумце.

Волков ничего не ответил. Он вышел из сеней на серый, унылый свет, засовывая в карман сюртука серебряную чернильницу — маленькую, холодную загадку в самом сердце большого ужаса.

Глава 4. Усадьба Крови

Выйдя из пропитанных смертью сеней, Волков не направился сразу к Родиону. Он замер посреди двора, медленно, почти ритуально набивая свою трубку. Его взгляд, лишённый теперь принудительной сосредоточенности, блуждал по заросшему бурьяном двору, по высокому частоколу, по слепым окнам избы.

— Что-то не так, — произнёс он тихо, больше для себя, чем для Орлова. Дым, едкий и плотный, вырвался из уголков его губ и повис в неподвижном, влажном воздухе.

— Помимо очевидного? — спросил Орлов, с облегчением вдыхая относительно свежий воздух, хотя тот и был наполнен болотной миазмой.

— Всё не так, — поправил Волков. — Мы смотрим на картину, но не видим холст. Зачем ей это? — Он широким жестом указал трубкой на усадьбу. — Зачем ростовщице, пусть даже скрывающейся, отстраивать такой частокол? Это не от воров. Воры в Гнилой Пади — все соседи. Это от чего-то другого. Или от кого-то.

Он резко развернулся и снова шагнул в сени. На этот раз его осмотр был иным — не констатирующим, а проникающим. Он изучал не трупы, а пространство вокруг них.

— Посмотри, — сказал он Орлову, указывая на опрокинутую лавку. — Она упала оттуда. Но посмотри на пол. Ни царапин, ни глубоких вмятин от ножек. Её не опрокидывали в борьбе. Её поставили на бок. Аккуратно.

Нагнувшись, Волков поднял с пола смятый лист бумаги, на котором неровным, нервным почерком была выведена надпись «Манифест», и шло перечисление каких-то бредовых идей.

Он двинулся дальше, к массивному сундуку, стоявшему в углу. Замок был сломан, крышка откинута.

— Видишь? Взломан. Но вещи… — Он ткнул пальцем в груду тряпья внутри. — Их перерыли, но не разбросали. Ищи ценности, Тихон. Деньги, украшения.

Орлов, преодолевая брезгливость, присоединился к поискам. Они были тщетны. В сундуке лежало лишь старое, поношенное платье, несколько иконок и потрёпанный молитвенник.

— Ничего, — констатировал доктор. — Значит, ограбление?

— Слишком просто, — отрезал Волков. Его взгляд упал на щель между сундуком и стеной. Он присел на корточки, достал из кармана складной нож и ловким движением поддел что-то из пыльной темноты. На его ладони оказалось дорогое кольцо с драгоценным камнем— И слишком небрежно. Грабитель, который не взял вот это, — он потряс кольцом, — либо идиот, либо искал что-то конкретное. Или его целью были вовсе не вещи.

Он поднялся и снова подошёл к телам. Теперь он смотрел на них не как на жертв, а как на элементы композиции.

— Старуха убита одним ударом. Мощным, профессиональным. Сверху, значит, убийца был выше её. А теперь посмотри на девку. Удары наносились с разных сторон, с разной силой. Некоторые — уже по лежачему телу. Это не ярость. Это… необходимость. Её убили, чтобы скрыть истинный характер убийства первой жертвы. Инсценировка не грабежа, а бытового, пьяного убийства.

Орлов слушал, и холодный пот проступал у него на спине. Он смотрел на истерзанное тело Лизаветы, и его охватывало не только отвращение, но и глубокая жалость. Её жизнь стала разменной монетой в чужой, безжалостной игре.

— Но зачем? — прошептал он. — Кому понадобилось убивать старуху-ростовщицу с такой… театральностью?

— Чтобы направить нас по ложному следу, — голос Волкова звучал уверенно. Он достал из другого кармана тот самый клочок тёмной ткани. — И подбросить нам вот этого «козла отпущения». Семинарист. Человек идей, страстей, человек, способный на теорию о «праве имеющих». Идеальный подозреваемый.

— Ты думаешь, его подставили?

— Я думаю, что нас считают дураками, — резко сказал Волков. — И это меня оскорбляет.

Он вышел из дома во второй раз, и на этот раз его движение было решительным. Степан, всё это время молча стоявший у ворот, словно каменное изваяние, пошевелился, увидев его лицо.

— Ведите к Родиону Власьевичу, — приказал Волков, и в его тоне не было места для возражений.

Староста, не говоря ни слова, повернулся и зашагал обратно к деревне.

Орлов, бросая последний взгляд на мрачную усадьбу, почувствовал, как атмосфера места проникает в него глубже, чем запах смерти. Это был не просто ужас перед убийством. Это было ощущение древней, нечеловеческой расчётливости, что витала в этом месте, словно паук, сплетающий паутину, в которую они все только что попали. Стены дома, казалось, впитали в себя не только кровь, но и тихий, насмешливый шёпот того, кто всё это устроил. Шёпот, в котором слышалось: «Добро пожаловать в игру».

Глава 5. Бывший семинарист

Изба Родиона Власьевича стояла на самом краю Гнилой Пади, чуть в стороне от других, будто и деревня отторгала его, как инородное тело. Она была такой же покосившейся и почерневшей, но в её облике сквозило иное убожество — не бедность от рождения, а запустение, наступившее после падения.

Степан, не стучась, толкнул низкую, скрипящую дверь. Внутри пахло холодной золой, немытым телом и чем-то едким — запахом возбуждённых нервов и неспящей мысли. Изба была нетоплена, и холод здесь был злее, чем на улице, он пробирал до костей сыростью заброшенной склепа.

Родион Власьевич сидел на голых досках нар, прислонившись спиной к бревенчатой стене. Он не шелохнулся при их появлении, лишь глаза, горящие в полумраке лихорадочным, нездоровым блеском, устремились на вошедших. Он был молод, но измождён до состояния скелета, обтянутого бледной кожей. Черты лица, некогда, должно быть, тонкие и выразительные, теперь были заострены голодом и умственным напряжением. Тёмные волосы сбились в беспорядочные клочья. На нём был тот самый поношенный подрясник, на боку которого зияла свежая дырка — точь-в-точь как оторванный клочок в сенях Алёны Тихоновны.

— Родион Власьевич? — твёрдо начал Волков, останавливаясь посреди горницы.

Молодой человек медленно, будто с огромным трудом, кивнул. Его взгляд скользнул по фигуре Волкова, оценивающе задержался на его лице, на аккуратном сюртуке, и в глубине глаз вспыхнула искра — то ли ненависти, то ли зависти.

— Судебный следователь Волков. Это доктор Орлов. Мы здесь по делу об убийстве Алёны Тихоновны.

При этих словах всё тело Родиона содрогнулось, будто по нему пропустили электрический ток. Он сжался в комок, обхватив голову руками.

— Не знаю я ничего… Уйдите…

— Вы были у неё накануне, — голос Волкова был ровным и острым, как скальпель. — Вы брали у неё деньги под заклад. Вашу серебряную чернильницу мы нашли на месте преступления.

Родион резко вскинул голову.

— Чернильница?.. Да, она у меня… то есть, была… Я потерял…

— Мы её нашли. В её доме.

Наступила тишина, разряженная до предела. Казалось, сам воздух трещал от напряжения. Потом Родион засмеялся. Звук был горьким, истеричным, похожим на лай больной собаки.

— Ну конечно… конечно нашли… Подбросили! Я там не был! Слышите? Не был!

— А это? — Волков протянул ему тот самый клочок ткани. — Это с вашего подрясника. Мы нашли его там же.

Родион уставился на клочок, и его лицо исказилось гримасой настоящего ужаса. Он затрясся, его пальцы впились в волосы.

— Нет… нет, нет… Это он… это ОН…

— Кто он? — мягко вступил в разговор Орлов, делая шаг вперёд. Он пытался поймать взгляд юноши, найти в нём хоть крупицу здравого смысла. — Родион, кто это сделал?

— Не знаю! — выкрикнул тот. — Но он везде… Он шепчет… Он говорит, что я… что я должен был… — Он внезапно умолк, его взгляд стал отсутствующим, устремлённым в какую-то внутреннюю бездну. Он тихо, почти нараспев, начал бормотать: — «Вошь я, или человек? Тварь ли я дрожащая или право имею?.. Право имею переступить? Или не имею?..»

Волков, до этого момента наблюдавший с холодным любопытством, замер. Его глаза сузились. Эти слова, эта интеллектуальная мука были ему понятнее, чем любая улика.

— Переступить через что, Родион? — тихо спросил Волков. — Через закон? Через совесть?

— Она вошь была! — внезапно прошипел семинарист, и в его глазах вспыхнул огонь фанатичной убеждённости. — Старая, злая, алчная вошь! Она плевала на всех! Питалась чужими бедами! Её жизнь — не более чем вес одной вши! Уничтожить её — всё равно что раздавить клопа! Это не преступление, это… санитарная акция!

Орлов смотрел на него с растущим ужасом. Он видел не хитреца, пытающегося выкрутиться, а искренне страдающего человека, разорванного внутренним конфликтом чудовищного масштаба.

— А Лизавета? — тихо спросил доктор. — Служанка? Она тоже была вошью?

Имя девушки подействовало на Родиона как удар хлыста. Огонь в его глазах погас, сменившись растерянностью, а затем — новой волной ужаса.

— Лизавета… она… она зашла… она всё видела… — Он затряс головой. — Я не хотел… не этого… это не я… это ОН в меня вселился! Он шептал мне… шептал, что надо… что нужно замести следы…

— Кто шептал? — настаивал Волков, его голос стал жёстче.

Родион засмеялся снова, и этот смех был ещё страшнее предыдущего.

— Лесной Барин … да, он Барин… Он голоден… И он нашёл меня… Он сказал, что я избранный… что я могу… А потом… потом я увидел кровь… И понял… — Он перевёл на Волкова взгляд, полный внезапной, леденящей ясности. — Понял, что я не Наполеон. Я — вошь. Тварь дрожащая. И он меня съест.

Он снова сжался в комок, уткнувшись лицом в колени, и затих, лишь плечи его время от времени вздрагивали от беззвучных рыданий.

Волков и Орлов вышли на улицу. Воздух показался им на удивление свежим после смрада безумия в избе.

— Что скажешь, доктор? — спросил Волков, закуривая трубку. Его лицо было задумчивым. — Искренний душевнобольной, на которого ловко повесили подброшенные улики? Или гениальный актёр, разыгрывающий пьесу, списанную с дешёвых романов?

Орлов молчал, глядя на закрытую дверь. Он всё ещё слышал эхо того надломленного голоса, видел муку в его глазах.

— Я не знаю, Артемий, — наконец сказал он. — Но я знаю одно: его мука — настоящая. Он верит в каждое своё слово. И эта вера может быть опаснее любого топора.

Волков медленно выпустил струйку дыма.

— Теория интересная. Практика — грязная и неумелая. Слишком много противоречий. Нет, Тихон, здесь что-то ещё. Кто-то, кто знал о его «теории» и решил ею воспользоваться. Кто-то, для кого и Родион, и старуха, и эта девка — всего лишь пешки.

— Заприте его в избе и следите, чтобы он никуда не выходил. Впрочем, я уверен, что он никуда не выйдет и в данный момент опасности не представляет, — приказным тоном распорядился он, смотря на Степана.

Затем повернулся и пошёл прочь от избы, его тень, острая и неумолимая, легла на грязную дорогу. Орлов посмотрел ему вслед, потом снова на дверь. Он чувствовал, что они не просто расследуют убийство. Они ступили на поле боя, где сражаются идеи, а кровь — лишь их дымящееся знамя.

Глава 6. Трактир «У Слепого Власа»

Трактир помещался в низкой, вросшей в землю избе на отшибе, отчего казался не заведением, а естественным выростом на теле деревни, вроде гриба-паразита. Из трубы слабо шёл дым, но внутри, в сенцах, отделявших собственно питейную залу от улицы, стоял такой густой и едкий чад, что им можно было не только дышать, но и почти резать. Пахло перегаром, кислым хлебом и немытой человеческой плотью.

Волков, брезгливо осмотрев это царство уныния, удалился в свою временную квартиру — холодную горницу в доме старосты — заниматься изучением папки. А Орлов, следуя своему плану, переступил порог трактира. Он знал, что от официальных допросов за закрытыми дверями здесь добьёшься лишь молчания. Истина в таких местах, как Гнилая Падь, живёт не в протоколах, а на дне глиняной кружки, в промежутках между неспешной, ухабистой речью.

За столиком в углу, под образами, почерневшими не столько от времени, сколько от копоти и мух, сидел сам хозяин — Слепой Влас. Старик с седой, колючей щетиной и мутными, бельмастыми глазами, которые, однако, видели, как казалось Орлову, куда больше, чем многие зрячие. Он недвижно сидел, положив костлявые руки на стол, и казался не человеком, а ещё одним тёмным предметом интерьера.

Орлов заказал квасу и, присев неподалёку, стал наблюдать. Мужики, сидевшие за другими столами, при его появлении замолкали, но стоило доктору сделать вид, что он увлечён своим питьём, как разговоры, ворчливые и неспешные, возобновлялись. Он ловил обрывки фраз, делая вид, что не слушает, и потирал левое предплечье, словно барометр, вещавшее ему о холоде и сырости здешних мест.

Через час он уже стоял у стойки, заказывая вторую кружку, на этот раз более крепкого пития, и для себя, и для пары соседей — угрюмых мужиков, чьи лица казались вырубленными из того же дерева, что и стены трактира. Монета, щёлкнувшая о столешницу, сделала своё дело. Лёд недоверия треснул.

— Места у нас глухие, барин, — хрипло произнёс один из них, Мирон. — Неспроста всё.

— Вижу, — кивнул Орлов. — И народ, вижу, суровый. Небось, и леса кругом такие, что чёрт ногу сломит.

— В лесу том и не чёрт ногу сломит, — мрачно отозвался второй, Ефим. — Там Барин хозяин. Лесной Барин.

Орлов сделал заинтересованное лицо.

— Слыхал краем уха. Кто же он такой? Леший, что ли?

— Леший — он пошутит, с пути собьёт, — пояснил Мирон. — А Барин… он строгий. Он за грехи судит. Не по-божьи, нет. По-своему.

— И как же он судит-то? — мягко спросил Орлов, подливая им.

Ефим огляделся и понизил голос.

— Червь у него есть… Червь Совести, зовут. Невидимый. Он в грешного человека вселяется… и начинает там… шептать. — Мужик понизил голос до шёпота, подражая незримой сущности. — «Вспомни, как ты соврал… Вспомни, как украл… Вспомни, как подвёл…». И шепчет, шепчет, без устали. Пока человек с ума не сойдёт. Или… — Ефим сделал выразительный жест рукой у горла.

— Или пока сам себя не прихлопнет, как ту самую вошь, — мрачно добавил Мирон. — Грех на душу взял — жди Барина. Он голоден. Всегда голоден.

Орлов почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это было слишком похоже на то, что он видел в глазах Родиона — тот же шёпот, та же невыносимая тяжесть вины.

— А Алёна Тихоновна? — осторожно спросил он. — Грешна была?

Мужики переглянулись. Выражение их лиц стало ещё мрачнее.

— Колдунья, — отрывисто прошипел Ефим. — Все про неё знали. Из города сюда сбежала, от людей. Говорили, с Барином зналась. То ли от него пряталась, то ли ему служила. Кто их разберёт.

— Деньги давала, да, — кивнул Мирон. — Но проценты — душегубские. И не деньгами брала порою… Бывало, зайдёт к ней кто с пустыми руками, а выйдет — и глаз у него пустой, словно часть души там оставил. Все шептались, что она эти долги Барину в уплату отдаёт.

В этот момент Слепой Влас, до сих пор неподвижный, повернул свою голову в их сторону. Его мутные глаза, казалось, смотрят прямо сквозь Орлова.

— Не след её трогать было, — проскрипел старик. — Она печать держала. А коли печать сорвали — Барин на волю рвётся. Он теперь гулять будет. Он теперь ко всем прислушивается. Кто грешен — тому и конец.

В трактире воцарилась гнетущая тишина. Даже завсегдатаи, доселе не обращавшие на беседу внимания, замерли. Орлов понял — больше он сегодня ничего не добьётся. Страх здесь был не просто суеверием. Он был частью экосистемы, такой же естественной, как болото и лес.

Он расплатился и вышел. Сумерки сгущались, превращая Гнилую Падь в подобие чернильного пятна. Шёпот из трактира шёл за ним по пятам, сливаясь с шелестом листьев: «…Червь Совести… шепчет… печать сорвали… голоден…»

Доктор Орлов шёл по деревне, и ему казалось, что из каждой тёмной щели, из-за каждого ставня на него смотрит тот самый, невидимый Червь, прислушиваясь к тихим, потаённым мыслям его собственной души. Он больше не сомневался: они имеют дело не с человеком, а с чем-то иным, что питается человеческими пороками, и такое пулей не убьёшь.

Глава 7. Первая тень

Ночь в Гнилой Пади была не просто отсутствием света. Она была живой, плотной, вязкой субстанцией, наполненной шёпотом леса и тысячами невидимых глаз. В доме старосты, где разместились следователи, было немногим легче. Степан с семьёй ютились в горнице за занавеской, а Волков и Орлов расположились на лавках в большой, пустой и холодной избе. Два урядника, приданные им в помощь, сидели у порога, куря махорку и перешёптываясь. Их имена — Григорий и Фёдор — казались здесь столь же неуместными, как и их синие мундиры.

Волков, сидя у краешка стола при тусклом свете сальной свечи, изучал папку. Он не читал, а водил пальцем по строчкам, сверяя, сопоставляя. Орлов пытался вести записи, но мысли путались, уставшие глаза слипались. Лихорадочный бред Родиона и мрачные легенды из трактира сплелись в голове в один тревожный узор.

— Никаких внешних связей у ростовщицы установить не удалось, — безразличным тоном констатировал Волков, словно вёл лекцию для самого себя. — Деньги, если они были, исчезли, но дорогое кольцо с бриллиантом просто валялось на полу. Это не грабёж, а инсценировка грабежа. Ограбление как мотив отпадает. Остаётся личная месть или… ритуальная составляющая.

— Ты веришь в это? — тихо спросил Орлов, откладывая перо. — В этого «Лесного Барина»?

Волков отложил папку и взял со стола свою трубку.

— Я верю в то, что люди способны придумать любого идола, чтобы оправдать собственную жестокость или трусость. «Барин» — удобный козел отпущения. Удобнее, чем даже наш несчастный семинарист.

Он раскурил трубку, и едкий дым на мгновение перебил запах сырости и страха.

— Но я не верю в совпадения. Слишком уж вовремя всплыла эта легенда. Слишком уж она… удобно ложится на факты.

За занавеской послышалось шуршание, всхлип ребёнка, приглушённый шёпот старостихи. Урядники у порога замолчали. Фёдор, тот, что был помоложе, нервно перекрестился.

— Место тут нехорошее, ваше благородие, — пробормотал он, не глядя на Волкова. — Лучше бы до утра…

— До утра мы будем делать свою работу, — холодно оборвал его Волков. — А ваша работа — сидеть и не пускать сюда любопытных.

Наступила тишина, нарушаемая лишь треском свечи и завыванием ветра в печной трубе. Орлов, поддавшись усталости, забылся тяжёлым, беспокойным сном.

Его разбудил крик. Резкий, мужской, полный такого немыслимого ужаса, что кровь стыла в жилах. Орлов вскочил, сердце колотилось где-то в горле. Волков был уже на ногах, в одной руке — свеча, в другой — револьвер. У порога, бледный как полотно, стоял урядник Григорий.

— Фёдор… — прохрипел он, тыча пальцем в распахнутую наружу дверь. — Пропал… Я на секунду задремал… Он вышел, слышь, по нужде… и не вернулся… А потом я крик услышал…

Волков, не говоря ни слова, выбежал во тьму. Орлов, накинув шинель, последовал за ним, а за ними, крестясь и спотыкаясь, — Григорий.

Ночь была чёрной, как смоль. Тусклый свет свечи выхватывал из мрака лишь клочки грязи под ногами. Они кричали имя Фёдора, но в ответ им отвечала лишь гнетущая тишина деревни, где, казалось, даже собаки боялись лаять.

В поисках пропавшего они дошли до окраины деревни и увидели урядника там, где убогие огороды переходили в сплошную стену леса. Свеча осветила тело. Фёдор лежал на спине, раскинув руки. Его мундир был в полном порядке, сапоги чисты, оружие при нём. Ни следов борьбы, ни крови.

Но его лицо… Лицо было искажено гримасой такого нечеловеческого, леденящего душу ужаса, что Орлов, видавший на войне всякое, невольно отшатнулся. Глаза были широко раскрыты и остекленели, рот застыл в беззвучном крике, каждым мускулом, каждой морщиной взывая о пощаде к тому, что не знает милосердия.

— Господи… Царица Небесная… — забормотал Григорий, отворачиваясь и с трудом сдерживая рвоту.

Волков присел на корточки. Он не смотрел на лицо. Его взгляд был прикован к земле рядом с телом. Он протянул руку, стёр верхний слой грязи.

— Смотри, — сказал он Орлову. Его голос был спокоен, но в нём слышалось ледяное напряжение.

На утоптанной, чёрной земле был прочерчен чёткий, неестественно ровный символ. Тот самый, что Волков видел вырезанным на коре дерева возле усадьбы Алёны Тихоновны. Переплетающиеся линии, напоминающие то ли спираль, то ли клубок червей, то ли стилизованное древо с обрубленными ветвями.

— Ни следов подхода, ни отхода, — тихо констатировал Волков, водя свечой над землёй. — Как будто он упал с неба.

Орлов не мог оторвать взгляда от лица Фёдора. Это был не просто страх смерти. Это был страх, превосходящий саму смерть. Страх перед чем-то, что нельзя понять, увидеть или остановить.

— Червь Совести… — прошептал он, вспоминая слова мужиков в трактире. — Он шепчет… пока человек не сойдёт с ума…

Волков резко поднялся.

— Он умер от страха, Тихон. От разрыва сердца, вызванного паническим ужасом.

Орлов, всё ещё не в силах вымолвить слово, лишь кивнул.

— Значит, кто-то или что-то сумело его так напугать, — заключил Волков. Он посмотрел на чёрный провал леса, откуда, казалось, на них до сих пор смотрело нечто незримое. — И этот «кто-то» оставляет свои визитные карточки.

Он повернулся и пошёл обратно к деревне, его фигура в свете затухающей свечи казалась одиноким и упрямым островком разума в океане безумия. Орлов стоял над телом, а в ушах у него звенел тот самый предсмертный крик, и ему казалось, что он чувствует на себе тяжёлый, внимательный взгляд из чащи. Взгляд голодного Барина.

Глава 8. Ритуал сожжения

Утро не принесло облегчения. Оно пришло серое, влажное и принесло с собой запах страха, который теперь витал над Гнилой Падью не как абстракция, а как вполне осязаемая субстанция. Тело Фёдора лежало там же, где его нашли, накрытое куском грубого холста. Подойти к нему никто не решался, даже вороватые деревенские псы обходили это место стороной, лишь поскуливая и поджимая хвосты.

Волков провёл у тела всё утро, скрупулёзно изучая землю в радиусе двадцати шагов. Но земля, размокшая от ночной влаги, была немой. Ни отпечатков сапог, ни следов волочения — ничего. Смерть пришла бестелесной, оставив после себя лишь искажённое лицо и зловещий знак.

Орлов, в свою очередь, пытался осмотреть тело, но его руки тряслись. Он, видевший на войне разорванные снарядами тела, не мог заставить себя прикоснуться к этому внешне нетронутому, но внутренне опустошённому сосуду ужаса. Он констатировал отсутствие физических повреждений и всё более склонялся к своему первоначальному, пугающему диагнозу — смерть от острой сердечной недостаточности, вызванной шоком.

Именно в этот момент к ним подошёл староста Степан. Его лицо было ещё мрачнее обычного, в глазах горел неприкрытый, животный страх.

— Ваше благородие, — обратился он к Волкову, избегая смотреть в сторону холста. — Тело надо сжечь. Сейчас же.

Волков медленно выпрямился, сметая с колен влажную землю.

— Сжечь? Объяснитесь, староста. Тело является вещественным доказательством. Оно будет подвергнуто официальной экспертизе в городе.

— В город его не довезёте! — с силой выдохнул Степан, и его голос сорвался на визгливую ноту. — И нам тут всем конец придёт! Червь! Червь из него выйдет и в других вселится! Он шептать начнёт! Надо жечь, пока он не проснулся! Чтобы дух его вместе с Червём к Барину ушёл и больше не возвращался!

— Какой червь? — холодно спросил Волков, но в его глазах мелькнула искра понимания. Он вспомнил слова мужиков из трактира, о которых ему рассказал Орлов.

— Червь Совести! Тот, что Барин наслал! Он в нём теперь сидит, слышите?! — Степан был на грани истерики. Он схватился за голову. — Вы нездешние, вы не понимаете! Если не сжечь — он нас всех порешит, одного за другим! Ритуал надо провести! Старый обряд!

Орлов и Волков переглянулись. В глазах доктора читался вопрос, в глазах следователя — стремительный расчёт. Отказ означал полный разрыв с деревней и, возможно, новое убийство. Согласие — шанс увидеть нечто, скрытое от посторонних глаз.

— Хорошо, — неожиданно коротко сказал Волков. — Покажите мне ваш «обряд».

Степан отступил на шаг, поражённый. Он явно не ожидал такого лёгкого согласия. Поколебавшись, он кивнул.

— Только… тихо. И чтоб поп не знал. Он своё отслужит потом, для виду. А настоящее… настоящее надо по-старому.

К вечеру на самом краю деревни, у кромки леса, куда редко ступала нога даже местных, собралась почти вся Гнилая Падь. Мужики, бабы, старики — все, кроме малых детей и самого священника, который, как шёпотом сообщил Степан, «не одобряет». Люди стояли молчаливой, угрюмой толпой, их лица в свете факелов казались вырезанными из тёмного дерева. Ни плача, ни молитв — лишь тяжёлое, сосредоточенное ожидание.

Мужики свалили в кучу хворост и старые, трухлявые брёвна, соорудив нечто вроде низкого погребального костра. Тело Фёдора, всё так же завёрнутое в холст, возложили на вершину. Процессия была быстрой, деловитой, без слёз и причитаний. Смерть здесь была не трагедией, а суровой необходимостью, гигиенической процедурой.

Когда всё было готово, вперёд вышла Арина, та самая старая знахарка. Орлов видел её мельком раньше — слепую, сгорбленную старуху, которую водила под руку молоденькая девушка. Теперь Арина стояла прямо, её незрячие глаза были подняты к небу, а в руке она держала пучок засушенных трав.

Она начала говорить. Её голос, скрипучий и древний, как скрип вековых деревьев, бормотал слова на непонятном, гортанном наречии, в котором угадывались отзвуки старой, дохристианской веры. Она обращалась не к Богу и не к святым, а к лесу, к земле, к «Хозяину этих мест». Она не просила, она отдавала. Отдавала душу Фёдора и сидевшего в нём «Червя» в уплату за спокойствие деревни.

— Прими, Хозяин, дар наш… Прими жертву невольную… На тебя уповаем, от тебя оберегаемся… Отступи от изб наших, от душ наших… Прими эту пищу и будь сыт…

Толпа замерла, впитывая каждое слово. Это был не молебен, а сделка с тёмными силами. Орлову стало физически нехорошо. Он видел, как языки пламени с треском охватили холст, как чёрный дым потянулся к свинцовому небу. Он смотрел на лица этих людей — суровые, отрешённые, — и понимал, что для них это не дикость, а единственно возможный способ выживания. Христианский Бог был слишком далёк и милосерден, чтобы разобраться в их болотных делах. А вот Лесной Барин был здесь, рядом. Он был реальностью.

Волков стоял неподвижно, его лицо в свете огня было похоже на маску. Он не сводил глаз со Степана, с Арины, с толпы. Он видел не обряд, а социальный механизм, примитивный и оттого чудовищно эффективный.

Когда костёр прогорел, оставив после себя лишь горстку пепла и тлеющие угли, толпа так же молча, без слов, стала расходиться по своим избам. Дело было сделано. Процедура соблюдена.

Возвращаясь к дому старосты, Орлов не выдержал.

— Ты видел? — его голос дрожал. — Это же чистейшее язычество! Они… они откупились от своего демона, принеся ему в жертву душу этого несчастного!

Волков зажёг свою трубку. Рука у него была твёрдой.

— Я видел, что они боятся не смерти, а того, что после. И их страх имеет конкретную форму — форму этого «Червя». Они не просто верят в него, Тихон. Они с ним сосуществуют. И теперь, — он выпустил струйку дыма, — нам предстоит выяснить, кто или что играет в этой деревне роль Лесного Барина. Потому что кто-то очень земной и очень расчётливый прекрасно пользуется этой верой.

Он посмотрел на темнеющий лес, откуда, казалось, доносилось тихое, удовлетворённое урчание.

— И этот кто-то только что получил от нас свою первую настоящую жертву.

Глава 9. Теория и Кошмар

Воздух в горнице дома старосты казался густым и спертым, пропитанным дымом от прогоревшего костра, который впитался в одежду и волосы, и тяжелым, невысказанным напряжением. Ритуал сожжения повис между Волковым и Орловым невидимой, но ощутимой стеной. Для доктора это было погружение в первобытный ужас, для следователя — тактическая уступка и сбор информации. Они сидели за грубым столом, и между ними лежала не только папка с делом, но и вся гнетущая атмосфера Гнилой Пади.

Орлов не мог усидеть на месте. Он встал, подошел к закопченному окошку, за которым уже сгущалась новая ночь, еще более черная и зловещая после сегодняшних событий.

— Я не понимаю, Артемий, — начал он, ломая тягостное молчание. — Как можно жить в таком… осажденном сознании? Они выстроили целую систему, целый пантеон из своих страхов и сожительствуют с ним!

Волков, не отрываясь от изучения своих записей, сделал пометку на полях.

— Человеческое сознание, особенно необразованное, не терпит пустоты. Если нет рационального объяснения бедам, их придумывают. «Лесной Барин» — идеальный ответ на все вопросы. Неурожай? Барин прогневался. Болезнь? Барин наслал Червя. Убийство? Барин потребовал жертву. Это удобно. Это снимает с них ответственность.

— Но урядник-то Федор! — обернулся Орлов. — Его смерть — не выдумка! И этот символ…

— Символ — это ключ, — отложил перо Волков и устремил на Орлова свой холодный, аналитический взгляд. — И я начинаю видеть контуры всей этой истории. Садись, Тихон. Выслушай мою версию.

Орлов, поколебавшись, вернулся к столу.

— Допустим, Родион Власьевич, наш бывший семинарист, решает проверить на практике свою безумную теорию о «праве имеющих». Он убивает Алёну Тихоновну. Расчетливо, одним ударом. Но его застает служанка, Лизавета. И здесь его теория сталкивается с реальностью. Он впадает в панику, в ярость, и убивает её, причем с невероятной жестокостью, чтобы замести следы и выплеснуть собственный ужас.

— Но тогда при чем здесь урядник? И этот кошмарный знак?

— Это второй акт, — продолжил Волков. — Главный злодей боится, что его поймают. Он знает о местных суевериях и решает ими воспользоваться. Он устраивает жестокое представление с урядником Фёдором. Возможно, его напугали до смерти, используя тот же самый метод, что и с Родионом — какую-то форму внушения или наркотического вещества, вызывающего панические галлюцинации. А знак на земле — это театральный жест, призванный направить нас по ложному следу, в сторону мистики, представив всю ситуацию как простую игру высших сил. Есть ещё вероятность того, что всё это устроил Родион с помощью сообщника, и сам он намного умнее и изощрённее, чем хочет казаться.

Орлов слушал, и теория Волкова казалась на первый взгляд стройной. Слишком стройной.

— Но кто это может быть? Кто сообщник? И зачем так сложно? И главное — откуда у затравленного, полубезумного семинариста такие познания в ядах или гипнозе?

— Сообщник — это слабое место в моей теории, — признал Волков. — Пока. Но он должен быть, тот кто дергает за ниточки. Кто-то, кто знает деревню изнутри. Кто-то, кому выгодна эта паника. Староста Степан? Знахарка Арина? Или кто-то, кого мы ещё не видим. Что касается сложности… Преступление, основанное на идее, всегда театрально. Убийца не просто совершает злодеяние, он провозглашает манифест. А наш семинарист — философ. Для него это не убийство, а эксперимент.

Орлов смотрел на Волкова, и его охватывало странное чувство. В рациональной версии следователя было что-то пугающее. Она отрицала сверхъестественное, но на место древнего ужаса ставила ужас человеческого разума, способного на столь изощрённое зло.

Разговор иссяк. Они легли на свои жёсткие постели, но сон не шёл. Орлов ворочался, прислушиваясь к ночным звукам. Скрип половиц, завывание ветра, шелест соломы в матрасе — каждый шорох казался зловещим. В ушах стоял скрипучий голос Арины, в ноздрях — запах горелого мяса и трав.

И тогда его настиг сон. Тяжёлый, кошмарный, липкий.

Ему снилось, что он лежит на этой же лавке, но не может пошевелиться. По полу, из углов, из-под двери, медленно выползает чёрная, маслянистая масса. Она не имела формы, но состояла из миллионов шевелящихся, переплетающихся частиц, похожих на червей или на спирали древнего символа. Масса ползла к его кровати, и от неё исходил тихий, многоголосый шёпот. Он не разбирал слов, но смысл был ясен — это был шёпот всех его тайных страхов, сомнений, мелких подлостей, всего того, о чём он старался не думать. Шёпот вины. Масса приближалась, уже почти касалась его одеяла, и он чувствовал её леденящий холод…

Орлов проснулся с коротким, подавленным криком. Сердце колотилось, как птица в клетке. Он сел на кровати, обливаясь холодным потом. В горнице было темно, лишь слабый лунный свет пробивался сквозь закопчённое окно.

И в этом серебристом свете он увидел фигуру Волкова.

Тот стоял у окна, спиной к комнате, неподвижный, как статуя. В его руке, опущенной вдоль тела, чернела потухшая трубка. Он не спал. Он смотрел в ночь, в сторону леса, и его поза была неестественно напряжённой.

— Артемий? — сипло позвал Орлов. — Ты не спишь?

Волков медленно, очень медленно обернулся. Его лицо в лунном свете было бледным, глаза казались чёрными провалами.

— Нет, — его голос был низким и ровным, но в нём слышалась надрывность. — Не сплю.

Они помолчали. Тишина висела между ними, густая и многозначительная.

— Ты что-то видел? — наконец спросил Орлов, уже зная ответ.

Волков снова повернулся к окну. Его плечи чуть вздрогнули.

— Тени, — коротко бросил он. — Просто тени.

Но Орлов понял. Рационалист Волков, отрицавший всё, что нельзя взвесить и измерить, тоже что-то увидел в эту ночь. И этот молчаливый, разделённый ужас был страшнее любого кошмара.

В комнате повисла тяжёлая пауза. Орлов почувствовал, как по спине пробежал холодок. Теперь он знал: то, что происходит в Гнилой Пади, выходит далеко за рамки обычного расследования. И даже его напарник, всегда уверенный и хладнокровный, не может отрицать реальность происходящего.

Луна светила всё ярче, но её свет не разгонял тьму, а лишь делал её более осязаемой. Где-то в лесу ухал филин, и этот звук казался предвестником чего-то недоброго.

Волков продолжал смотреть в окно, словно пытаясь разглядеть то, что скрывалось за его стеклом. Орлов понял, что эта ночь только начало. И что впереди их ждёт нечто гораздо более страшное, чем они могли себе представить.

Глава 10. Пропажа Дуняши

Утро после кошмарной ночи не принесло ясности. Напротив, туман, ставший уже привычной частью пейзажа Гнилой Пади, сгустился до молочно-белой, непроницаемой стены, поглотившей лес и скрывшей дальние избы. Воздух был влажным и холодным, капли воды повисали на одежде и ворсинках сукна, словно слёзы самой атмосферы.

Волков и Орлов молча позавтракали чёрным хлебом и крутым яйцом, поданным мрачной старостихой. Разговор не клеился. Ночные видения висели между ними тяжёлым, невысказанным грузом. Волков ушёл в себя, его лицо было замкнутым, а движения — резкими и угловатыми. Он явно был не в духе, и Орлов понимал, что холодный разум следователя впервые дал трещину, столкнувшись с чем-то, что не желало укладываться в его логические схемы.

Тишину в доме нарушила внезапная суматоха. Из-за занавески, за которой ютилась семья старосты, донеслись приглушённые, но полные отчаяния рыдания женщины и гневный, сдавленный голос Степана. Вскоре сам староста, бледный, с трясущимися руками, выскочил в горницу. Его глаза бегали, не находя покоя.

— Дуняша… — выдохнул он, обращаясь больше к стенам, чем к ним. — Дочка… Нет её. С утра из дома вышла — и нет.

Орлов встревожился. Дуняша, та самая девушка, что водила под руку слепую Арину, была единственным в этой деревне существом, которое смотрело на них не со страхом или ненавистью, а с робким любопытством. Пару раз она тайком приносила Орлову свежую воду или кусок сыра, украдкой улыбаясь ему своими печальными глазами. Она была тонкой ниточкой, связывавшей их с человеческим измерением этой проклятой деревни.

— Куда она могла выйти? — спросил Волков, его голос прозвучал резко, вернув Степана к реальности.

— Кто её знает… За грибами, за ягодой… Говорила, трав для бабки Арины нужно… — Староста схватился за голову. — Но одна… в такой туман… О, Господи…

— Собирай людей, — приказал Волков, уже натягивая шинель. — Будем прочёсывать окраину. В таком тумане она далеко уйти не могла.

Поиски были жуткими. Десять мужиков с кольями и топорами, возглавляемые Степаном и Волковым, растянулись в цепь и двинулись вдоль кромки леса. Орлов шёл с ними, крича имя девушки до хрипоты. Туман поглощал звуки, делая их голоса слабыми и беспомощными. Деревья выступали из белой пелены внезапно, как призраки, и казалось, что они вот-вот сомкнутся за спиной. Каждый шаг в сырую, невидимую чащу требовал усилия воли.

Их крики оставались безответными. Прошёл час, другой. Настроение становилось всё мрачнее. Мужики крестились и бросали на лес испуганные взгляды. Они искали нехотя, больше из страха перед старостой, чем из желания помочь.

Именно тогда, когда отчаяние начало сковывать сердца ледяными тисками, один из мужиков, зашедший чуть глубже других в подлесок, вскрикнул — негромко, но с таким выражением ужаса, что все замерли.

— Здесь! — крикнул он. — Лежит!

Они бросились к нему. В небольшой ложбинке, почти полностью скрытой папоротником, лежала Дуняша. Она была бледна как смерть, её одежда промокла насквозь и была в листьях и хвое. Девушка не двигалась, лишь грудь её слабо вздымалась в прерывистом, хриплом дыхании. Глаза были закрыты.

— Жива! — воскликнул Орлов, опускаясь на колени рядом с ней и хватая её за запястье, чтобы нащупать пульс. Он был слабым, нитевидным, но был.

Степан с рыданием бросился к дочери, но Волков грубо оттащил его за плечо.

— Не мешай доктору!

Орлов осматривал девушку. Ни переломов, ни ран, ни следов насилия. Она была просто… пустой. Как будто из неё вынули душу. Он уже собирался приказать нести её в деревню, как вдруг губы Дуняши дрогнули. Из них вырвался едва слышный, хриплый шёпот.

Орлов наклонился ниже.

— Дуняша? Что с тобой? Ты нас слышишь?

Её веки затрепетали. Она не открывала глаз, но шёпот стал чуть громче, отчеканивая слова с леденящей ясностью:

— Видела… его… Барина…

В толпе мужиков прошёл испуганный ропот. Несколько человек отступили, крестясь.

— Он… из тумана смотрел… — продолжала девушка, её тело вздрогнуло в судороге. — Глаза… как угли… а вместо рта — тьма… И он… шептал…

Орлов почувствовал, как волосы на его голове зашевелились.

— Что он шептал, Дуняша? Что?

Девушка замерла, собрав последние силы, и прошептала так тихо, что услышал только Орлов, склонившийся над ней вплотную:

— «Следующий…»

Потом её глаза закатились, и она снова погрузилась в беспамятство.

Орлов медленно поднял голову. Его взгляд встретился со взглядом Волкова. В серых, холодных глазах следователя не было ни страха, ни сомнения. Было лишь ледяное, обжигающее понимание. Предупреждение было высказано. Игра продолжалась. И следующей фигурой на этой доске, состоящей из страха и суеверий, могла оказаться любой из них.

Глава 11. Владения Барина

Возвращение в деревню с безжизненным телом Дуняши на руках её отца было похоже на похоронную процессию. Туман не рассеивался, а сама Гнилая Падь казалась ещё более замкнутой и враждебной. Уложив девушку на печь и поручив её матери и знахарке Арине, Волков и Орлов вышли на улицу. Воздух висел тяжёлым, влажным пологом.

— Её слова… «следующий»… — начал Орлов, с трудом разжимая стиснутые челюсти.

— Не эмоции, Тихон, факты, — резко оборвал его Волков. Его глаза горели холодным огнём. Ночная неуверенность исчезла, её место вновь заняла стальная уверенность охотника, взявшего верный след. — Она вышла за травами. Значит, у неё был маршрут, известные ей места. Она не пошла бы в глухую чащу одна. Следовательно, её нашли. Или она сама нашла то, что искал кто-то другой.

Он повернулся и быстрым шагом направился к дому старосты, где они оставили свои вещи. Через мгновение он вернулся, неся в руках не только свою трость, но и небольшой свёрток.

— Что это? — спросил Орлов.

— Земля и мох с подошв сапог Дуняши, — отчеканил Волков, разворачивая бумагу. — Я собрал его, пока ты проверял пульс. В суматохе никто не заметил. А теперь взгляни.

Он протянул свёрток Орлову. Тот увидел комья тёмной, почти чёрной земли, кусочки зелёного мха и несколько сухих, коричневых иголок хвои.

— Видишь? Земля — не такая, как здесь, в деревне. Она более чёрная, торфяная. Мох — не тот, что растёт на северной стороне деревьев у опушки. Он другой структуры. А хвоя… — Волков поднёс одну из иголок к самому глазу. — Это не сосна и не ель. Это хвоя пихты. А пихты, как мне успел сообщить наш словоохотливый староста, растут в самой глубине урочища, вокруг так называемого «Святого» озера, которое никто не посещает. Туда и ведут её следы.

Орлов смотрел на Волкова с восхищением и ужасом. Пока он предался отчаянию и мистическим предчувствиям, его напарник действовал — хладнокровно, методично, как хирург.

— Ты хочешь сказать, мы пойдём туда? В эти… владения Барина?

— Мы пойдём по следу, — поправил его Волков. — И наш след ведёт к пихтам. Барин или не Барин, но кто-то или что-то напугало эту девушку именно там. И я намерен выяснить, что именно.

Степан, узнав об их намерении, пришёл в ужас. Он умолял, клялся, что туда ходить — верная смерть, что озеро — это «глаз Барина», смотрящий в мир людей. Но Волков был непреклонен. Угроза забрать его под стражу за препятствование следствию подействовала сильнее страха перед нечистой силой. Староста, бледный и потный, указал направление.

Дороги, в привычном понимании, не было. Они шли по звериным тропам, едва заметным в сплошном ковре папоротников и мхов. Лес вокруг них менялся. Сосны и берёзы остались позади, их сменили древние, замшелые ели и те самые пихты с тёмной, почти чёрной корой. Воздух стал ещё гуще, насыщенный запахом хвои и влажной, мёртвой древесины. Звуки затихали, поглощаемые мягким, вязким ковром под ногами и плотной хвоей над головой. Даже их собственные шаги казались приглушёнными, как в погребальной зале.

Волков шёл впереди, его взгляд метался по сторонам, отмечая малейшие детали.

— Смотри, — сказал он, указывая тростью на сломанную ветку кустарника. — Надлом свежий. И высота… примерно по пояс невысокому человеку. Девушка пробиралась здесь. А вот здесь… — Он остановился, приглядевшись к земле. — Видишь? Отпечаток сапога. Крупнее. Мужской. Грубый, без каблука. Он шёл за ней. Или она шла за ним.

Орлов чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Дедукция Волкова делала незримое — зримым, превращала абстрактный ужас в конкретную угрозу. Кто-то шёл за Дуняшей. Или вёл её.

Наконец, они вышли на поляну. Она была неестественно круглой, будто выстриженной гигантской рукой. Свет сюда почти не проникал, царил зеленоватый, подводный полумрак. И в центре этой поляны стояло Нечто.

Это был идол. Сбитый из старых, гнилых колод, он отдалённо напоминал человеческую фигуру, но без головы. На его «плечах» лежал большой, покрытый мхом валун. Вместо глаз, рта и на груди были вбиты рога животных, образующие тот самый зловещий символ — спираль из червей или обрубленное древо. Всё тело идола было увешано костями — птичьими, заячьими, а кое-где попадались и более крупные, похожие на волчьи. От всей этой конструкции веяло такой древней, немой злобой, что Орлову стало физически душно. Он почувствовал тот самый давящий, физический страх, ощетинивающий волосы на затылке и сжимающий горло.

Волков же, напротив, фыркнул. Он подошёл к идолу вплотную и с насмешкой ткнул его в «грудь» своей тростью.

— Примитивно, — провозгласил он, и его голос гулко разнёсся по зловещей поляне. — Гнилое дерево и старые кости. И весь образ «Барина» держится на таком же шатком фундаменте.

Но в тот момент, когда кончик его трости коснулся мокрого, склизкого дерева, где-то совсем рядом, в чаще, сухо хрустнула ветка.

Оба замерли. Это был не случайный звук леса. Это был осторожный, но чёткий шаг.

Кто-то или что-то было здесь, в этих владениях Барина, вместе с ними. И теперь наблюдало за ними из зелёного мрака.

Глава 12. Исповедь Старосты

Они вернулись с поляны с идолом молча, но уже по другой причине. Даже Волков не комментировал тот зловещий хруст в чаще. Он лишь ускорил шаг, а его правая рука не выпускала трость, держа её не как опору, а как оружие. Лес, казалось, сжался вокруг них, и каждый шорох отдавался в натянутых, как струны, нервах. Они не видели никого, но ощущение, что за ними наблюдают, не покидало их до самой околицы.

Войдя в дом старосты, они застали ту же картину: Дуняша лежала без движения на печи, Арина что-то шептала над ней, а Степан сидел за столом, уронив голову на руки. При их появлении он вздрогнул и поднял испуганное лицо.

Волков, не тратя времени на предисловия, подошёл к столу и, не садясь, упёрся в него руками. Его фигура доминировала над сгорбленным старостой.

— Степан, — его голос был тихим, но в нём звенела сталь, — игра в молчанку закончена. Твоя дочь на пороге смерти. Следующей ночью в лесу могут найти тебя. Или твою жену. Говори. Кто такая была Алёна Тихоновна на самом деле? И что это за часовня в лесу?

Староста затряс головой, его глаза были полны слезами и ужасом.

— Не могу… Не могу я…

— Можешь, — Волков отчеканил каждое слово. — Или ты расскажешь нам, или я оформлю тебя как соучастника в убийстве ростовщицы и покушении на убийство собственной дочери. По закону, за это — каторга. Или петля. Выбирай. Либо ты говоришь с нами, либо будешь объясняться с судом в губернии.

Степан замер, оценивая тяжесть угрозы. Страх перед земным судом оказался сильнее страха перед небесной карой. Он сломался. Его могучие плечи обвисли, и он прошептал:

— Водки…

Орлов налил ему чарку. Староста дрожащей рукой опрокинул её в горло, сглотнул и, тяжело дыша, начал говорить, уставившись в пустоту перед собой.

— Не простая она была… Алёна Тихоновна… Отец её, Тихон, не здешний был. Старообрядец, беглый. Семьдесят лет назад, может, больше… пришёл он сюда с дочерью. Говорил, что ищет тихое место, чтобы молиться. Но нашёл он тут… не покой.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Тут, в самой чаще, у озера, ещё до нас, капище было. Языческое. Место сильное, тёмное. Местные, те, что тут жили, ему поклонялись… тому, что все Барином зовут. Духу леса, что за грехи карает. Тихон, он был человек книжный, увидел в этом… вызов. Решил он силу ту… обуздать. Запечатать.

— Как? — не удержался Орлов.

— По-своему… — Степан махнул рукой. — Построил он там, на капище, часовенку. Не нашу, а свою, старой веры. И ушёл туда. Сказал, что будет молиться, пока печать не положит. А дочь, Алёну, оставил в деревне. Смотри, мол, чтобы никто к часовне не ходил. Чтобы печать не тревожили.

— И что случилось с отцом? — спросил Волков.

— Не вернулся, — просто сказал Степан. — Говорили, стал он частью леса. Или Барин его забрал. А Алёна… она выросла. Стала ростовщицей. Но дело её было не только в деньгах. Она… следила. Следила, чтобы никто не ходил к тому месту. Под страхом долга, под страхом… ну, вы поняли. Все знали, что трогать её нельзя. Что она печать держит.

Волков обменялся с Орловым взглядом. Пазлы начинали сходиться.

— И что же нарушило этот хрупкий баланс? Родион?

Степан кивнул, снова потёр лицо.

— Семинарист… любопытный. Книги всякие читал. От стариков, видно, про часовню прознал. И пошёл искать. Мы и не знали… А он нашёл. И что там сделал — одному Богу известно. Но после того как он вернулся… всё и началось. Шёпот в лесу, знаки эти… а потом и убийство. Печать, видно, сорвали. Барин на волю рвётся. И он голоден… Очень голоден после стольких лет.

Он замолчал, и в горнице повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь хриплым дыханием Дуняши.

Волков медленно выпрямился.

— Где эта часовня? Точное место.

Степан с ужасом посмотрел на него.

— Да вы с ума сошли! Туда сейчас дороги нет!

— Проложим, — холодно парировал Волков. — Ты поведёшь нас. Завтра на рассвете.

— Я не пойду! — взмолился староста. — Убьёт он нас всех!

— Он уже убивает, — голос Волкова звучал неумолимо. — И будет убивать, пока мы не поймём, с чем имеем дело. Ты боишься Барина? Бойся меня. Моё решение — закон. А закон, Степан, сильнее любого лешего.

Он повернулся и вышел, оставив старосту в состоянии полной прострации. Орлов последовал за ним, его ум пытался переварить услышанное. Старообрядческий отшельник, древнее капище, сорванная печать… Мистический фон дела обрёл плоть и кровь, историю. И в центре этой истории оказался Родион Власьевич — невольный или добровольный ключ, отперевший дверь в мир ужаса.

Они шли по темнеющей деревне, и Орлов понимал, что завтра им предстоит шагнуть за грань не только леса, но и рационального мира. И он с ужасом ловил себя на мысли, что теория Волкова о земном преступнике уже не кажется ему такой незыблемой.

Глава 13. Кровавый рассвет

Рассвет в Гнилой Пади в тот день был не светло-серым, а кроваво-багровым. Туман, окрашенный восходящим солнцем, висел над деревней, словно испарения от гигантской раны. Тишину разорвал истошный, животный вопль. Он донёсся с края деревни, от того самого места, где нашли тело первого урядника.

Волков и Орлов, уже одетые и готовившиеся к походу к часовне, выскочили из дома старосты. Им навстречу, спотыкаясь и падая в грязь, бежал какой-то мужик. Лицо его было искажено таким ужасом, что казалось, вот-вот лопнет кожа.

— Что там случилось… — начал Волков, но тот лишь тыкал пальцем в сторону леса, захлёбываясь слезами и слюной.

Они бросились туда. Несколько мужиков уже стояли поодаль, бледные, с расширенными зрачками, и никто не решался подойти ближе.

На земле, в той же ложбине, лежало то, что ещё недавно было урядником Григорием. Но теперь это была не просто жертва страха, как Фёдор. Это была груда окровавленного мяса и раздробленных костей, залитая липкой, чернеющей на сырой земле лужей. Убийство было совершено с нечеловеческой, яростной силой. Ребра были переломаны, словно от удара дубиной, а на шее и груди зияли глубокие, рубленые раны.

И стоя над этим кошмаром, по колено в крови, был он.

Родион Власьевич.

Он стоял неподвижно, его лицо было пустым, лишённым всякой мысли. Глаза смотрели в никуда, стеклянные и невидящие. В его руках, сжимавших рукоятку мёртвой хваткой, был тот самый топор. Лезвие было залито кровью, и её капли медленно стекали на его измазанный в грязи и крови подрясник.

— Видите?! — раздался позади них хриплый голос Степана. Староста стоял, трясясь, и указывал на Родиона. — Видите! Это он! Одержимый! Барин им владеет!

— Я же приказал вам запереть его и следить, чтобы он никуда не выходил! — зло рявкнул на старосту Волков.

— Мы и следили, и заперли! — завопил староста. — Кузнец Игнатий его сторожил, никто из дома не выходил!

Волков замер на мгновение, его взгляд, острый и быстрый, сканировал сцену. И в его глазах вспыхнул огонь — не ужаса, а торжествующего, леденящего подтверждения.

— Орлов, смотри! — его голос прозвучал резко, почти ликующим. — Всё сходится! Всё! Он и есть наш убийца! И старухи, и служанки, и теперь — урядника! Его теория о «сверхчеловеке» требовала подтверждения, а когда мы начали подбираться к нему, он решил устранить тех, кто его сторожил! Посмотрите на него! Разве это не портрет безумного фанатика, осознавшего свою «исключительность»?!

Орлов не мог оторвать глаз от окровавленного топора и пустого взгляда Родиона. Его тошнило. Теория Волкова была железной. Улики — налицо. Прямо с поличным. Но что-то кричало внутри него, что это неправда. Не вся правда.

— Артемий… — попытался он возразить. — Посмотри на него! Он в кататоническом ступоре! Он не осознаёт, что происходит! Как он мог совершить такое… изощрённое насилие и впасть в такое состояние? Это не похоже на ярость, это похоже на… шок.

— Шок от содеянного! — парировал Волков. Он сделал шаг вперёд, к Родиону, не обращая внимания на кровь под ногами.

— Родион Власьевич! Вы арестованы! Бросьте топор!

Родион не шелохнулся. Он словно не слышал.

И тут Волков, не отрывая от него взгляда, начал свою дедукцию, обращаясь больше к Орлову, чем к окружающим, как бы фиксируя выводы вслух.

— Наблюдайте, доктор. Первое: он стоит в луже крови, но на его сапогах — лишь брызги. Основные подтёки — на подоле подрясника. Значит, он не двигался активно после того, как кровь уже растеклась. Он застыл на месте.

Второе: хватка топора. Мёртвая, судорожная. Так держат орудие в момент удара или в состоянии крайнего психического напряжения. Но не так держат орудие, которым только что работали с такой силой. Посмотрите на его руки — никаких свежих ссадин, мозолей. Для такой резни… подозрительно чисты.

Третье: направление брызг на его одежде. Они… нелогичны. Большинство — на груди и рукавах. Как если бы он стоял и на него брызгали…

Он замолчал, и его брови поползли вверх. Торжество в его глазах сменилось стремительным, вихревым анализом.

В этот момент Родион пошевелился. Его губы дрогнули, и он прошептал что-то, едва слышно. Орлов, стоя ближе всех, наклонился.

— …не я… — прошептал Родион. Его голос был слабым, как у ребёнка. — Он… дал мне… сказал… держи… Он… шептал… всё шептал…

И тогда его взгляд, блуждавший в пустоте, упал на топор в его собственных руках. И в его глазах вспыхнуло осознание. Осознание того, что он держит. Ужас, стократно превосходящий тот, что был в них раньше, исказил его черты. Он издал короткий, сдавленный стон, его пальцы разжались, и топор с глухим стуком упал в кровавую лужу.

Родион отшатнулся, посмотрел на свои окровавленные руки, потом на изуродованное тело, и его тело содрогнулось в беззвучном крике. Он повернулся и, не видя дороги, побежал прочь, в сторону деревни, спотыкаясь и падая.

— Держать его! — скомандовал Волков, но мужики расступились перед бегущим безумцем, как перед прокажённым.

Волков не стал преследовать. Он стоял над телом, и его лицо выражало уже не торжество, а глубочайшее раздражение.

— Он не убежит далеко, — процедил он. — Но вы правы, Тихон. Это не конец. Это… подношение. Нас водили за нос. Кто-то подстроил эту сцену. Кто-то очень умный. Кто-то, кто знает, что Родион в состоянии транса будет бродить по окрестностям. Кто-то, кто вложил ему в руки топор и поставил его здесь, как чучело. Чтобы мы прекратили поиски настоящего преступника.

Он посмотрел на окровавленный топор, потом на убегающую спину Родиона.

— Но зачем? — прошептал Орлов. — Зачем такая сложность?

— Чтобы выиграть время, — тихо ответил Волков. Его взгляд был устремлён в сторону леса, в сторону часовни. — Пока мы возимся с «одержимым семинаристом», настоящий хозяин положения готовит следующий ход. И я начинаю подозревать, что следующий ход будет решающим.

Глава 14. Два типа безумия

Амбар, куда заперли Родиона, был самым прочным строением в Гнилой Пади после усадьбы ростовщицы — низким, без окон, с дверью, подпёртой толстым бревном. Оттуда доносились приглушённые звуки: то монотонное бормотание, то внезапные всхлипы, то тихий, безумный смех. Два мужика с вилами сторожили вход, но по их бледным, напряжённым лицам было видно — они боятся не того, что Родион вырвется, а того, что находится внутри вместе с ним.

Первым в амбар вошёл Орлов. Он попросил принести ему табурет, кувшин с водой и тряпку. Дверь за ним прикрыли, оставив щель для скудного дневного света. Внутри пахло пылью, старой соломой и едким, кислым запахом пота и страха.

Родион сидел в углу на голой земле, обхватив колени. Он затих при входе доктора, его глаза, дикие и блестящие, уставились на него из полумрака.

— Родион, — мягко начал Орлов, ставя воду на пол и присаживаясь на табурет на почтительном расстоянии. — Это доктор Орлов. Я принёс тебе воды.

Он не реагировал. Орлов налил воды в кружку и медленно, плавно приблизился, протягивая её.

— Ты должен пить. Ты очень ослаб.

Родион медленно поднял взгляд. В его глазах не было агрессии, лишь бездонная, детская растерянность.

— Он… он не даёт, — прошептал он.

— Кто не даёт?

— Червь… — голос Родиона сорвался на визг. — Он шепчет! Постоянно шепчет! Он рассказывает мне всё… всё грехи! Не только мои! Всех! Я слышу воров, и блудниц, и убийц… их мысли… их страх… Он показывает мне! Я должен был проверить… проверить, могу ли я… выдержать… стать выше…

Он замолк, уткнувшись лицом в колени, и его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Потом, так же внезапно, он поднял голову и засмеялся — сухим, надтреснутым смехом, в котором не было ни капли веселья.

— Но я не выдержал! Видишь? Я — вошь! Тварь дрожащая! Он съел меня! Съел изнутри!

Орлов слушал, не перебивая, его лицо было серьёзным и сосредоточенным. Он видел не монстра, а сломленного человека, чей рассудок был разрушен не внешним насилием, а внутренним конфликтом чудовищного масштаба. Его метод был методом эмпатии и диагноза. Он пытался понять структуру этого безумия, найти в нём логику болезни.

— Родион, — снова заговорил Орлов, сохраняя спокойный, ровный тон. — Ты говоришь, что слышишь шёпот. Когда ты впервые его услышал? После того как нашёл часовню в лесу?

Родион вздрогнул, словно его ударили.

— Часовня… — он произнёс это слово с благоговейным ужасом. — Да… там… там он живёт. В камне. В старых книгах, что отец её оставил… Я прикоснулся… и он… вошёл в меня. Сказал, что я избранный. Что я сильный. А я… я поверил. О, Господи, я поверил!

Он снова заплакал, но теперь это были слёзы не страха, а горького раскаяния. Орлов сидел рядом, давая ему выплакаться, понимая, что это — часть исцеления. Его подход был подобен хирургическому зонду, осторожно исследующему рану души.

Через час в амбар вошёл Волков. Его появление было подобно порыву ледяного ветра. Он стоял в дверном проёме, его стройная фигура заслоняла свет, а взгляд, холодный и острый, был прикован к Родиону.

— Довольно лирики, доктор, — сухо бросил он Орлову. — Теперь моя очередь.

Он подошёл к Родиону и, не присаживаясь, встал над ним.

— Родион Власьевич. Вы обвиняетесь в умышленном убийстве Алёны Тихоновны, Лизаветы и урядника Григория. Где вы были прошлой ночью?

Родион съёжился под его взглядом.

— Не знаю… Я ходил… Шёпот вёл меня…

— Кто дал вам в руки топор? — голос Волкова был громким и чётким, как удар хлыста.

— Он… он был у меня… Я проснулся, и он был…

— Неправда! Вы взяли его в амбаре старосты, где он хранился! Я проверил! Кто вам его передал? Кто ваш сообщник?

Родион замотал головой, его дыхание участилось.

— Нет сообщника! Есть только Он! Червь! Он вселился в меня и заставил!

— Никто никого не может заставить, — Волков склонился ниже, его лицо оказалось в сантиметрах от лица Родиона. — Вы сами приняли решение. Вы решили, что ваша теория даёт вам право убивать. Вы решили, что можете стать Наполеоном. И когда вас стали ловить, вы решили притвориться безумным, спрятаться за сказки о Лесном Барине! Признавайтесь!

Это был допрос, основанный на логике, давлении и отрицании всего иррационального. Волков искал не болезнь, а вину. Не пациента, а преступника.

Родион смотрел на него с отчаянием, пытаясь найти в этих ледяных глазах хоть каплю понимания, но находил лишь стальную стену неверия.

— Вы… вы не понимаете… — простонал он. — Он здесь… Он слушает нас сейчас…

Волков выпрямился с выражением глубочайшего презрения.

— Ваша игра не сработает. Улики против вас. Ваши собственные слова изобличают вас. Вы будете повешены. И вашего «Барина» повесят вместе с вами — как грязную тряпку, в которую вы пытались завернуться.

Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Орлов остался сидеть в наступившей тишине. Родион снова уткнулся в колени, его тело била мелкая дрожь.

Два подхода. Два типа безумия. Орлов видел трагедию сломленного разума, жертву древней силы или собственных демонов. Волков видел театральную маску, за которой скрывается расчётливый убийца.

И, глядя на сломленную фигуру в углу, Орлов с ужасом понимал, что оба они по-своему правы. И что истина, как всегда, лежит где-то посередине — в тёмной щели между разумом и безумием, между преступлением и наказанием. И чтобы добраться до неё, им придётся заглянуть в эту щель. Обоим.

Глава 15. На пороге бездны

Ночь не наступила — она вползла в Гнилую Падь тяжёлая и неестественная. Туман, обычно белёсый, на этот раз был густым, как чернильная клякса, размывающая очертания изб и поглощающая лунный свет. Он стелился по земле плотными, почти осязаемыми клубами, которые медленно, но неумолимо ползли из леса, словно щупальца гигантского, невидимого спрута. Воздух стал вязким, им было трудно дышать; он был холодным, но не свежим, а спёртым, словно из склепа.

И сквозь эту гнетущую тишину, нарушаемую лишь учащённым биением собственного сердца, Орлов услышал ЭТО.

Шепот.

Он доносился не из одной точки, а сразу отовсюду — из глубины леса, из-за угла избы, из самого тумана у ног. Это был не человеческий шёпот. Он был слишком… многоголосым. Сотни, тысячи беззвучных голосов, сливавшихся в единый поток, лишённый слов, но переполненный смыслом. Это был шёпот гниющих деревьев, шелест ползущих по болоту тварей, тихий смех безумия и отголоски забытых кошмаров. Он был полон такого древнего, такого безразличного к человеку зла, что разум отказывался его воспринимать, цепляясь за надежду, что это лишь ветер.

Но ветра не было.

В доме старосты было почти темно. Свеча, зажжённая Волковым, отбрасывала на стены пляшущие, искажённые тени. Степан стоял у закоптелого окошка, вжавшись в стену, и смотрел в чёрную пелену ночи. Его жена и дети молча плакали, забившись в дальний угол. Даже воздух внутри избы казался сгустившимся от страха.

— Он пришёл, — прохрипел Степан, не оборачиваясь. Его голос был плоским, лишённым всякой надежды. — Пришёл за своим. За тем, кто его позвал. И за теми… — он медленно повернул голову, и его глаза, полые от ужаса, уставились на Волкова, — …кто в него не верит.

Волков, сидевший за столом с револьвером и папкой, резко встал. Его лицо, освещённое снизу пламенем свечи, было искажено не страхом, а чистейшей, беспримесной яростью. Его рациональный мир, его вера в логику и факты подвергались атаке на самом фундаментальном уровне.

— Довольно! — его голос прозвучал как выстрел в гробовой тишине. — Довольно этой комедии! Я сыт по горло этими сказками! Это чей-то трюк! Чей-то подлый, театральный трюк!

Он схватил со стола ружьё, которое взял у одного из мужиков, и решительно направился к двери.

— Артемий, нет! — вскочил Орлов, машинально потирая левое предплечье, где старая рана горела огнём. Его медицинский, аналитический ум цеплялся за последние соломинки — массовая галлюцинация, выброс болотного газа, воздействующий на психику… Но шёпот, проникавший сквозь стены, был слишком реален. Он был не внутри головы. Он был снаружи.

— Сиди тут, если боишься! — бросил через плечо Волков. — Я положу конец этому фарсу. Я найду того труса, который прячется в тумане и шепчет, и приведу его сюда за шиворот!

Он с силой распахнул дверь.

Стена тумана влилась внутрь, холодная и влажная. Шёпот стал громче. Теперь в нём можно было различить обрывки — не слов, а образов. Проклятия на забытых языках, цифры из неевклидовой геометрии, имена звёзд, умерших миллиарды лет назад. Он давил на барабанные перепонки, скребся по нервам, шептал о том, как ничтожен и мал человек в одиночестве своего разума перед лицом бесконечного, безразличного космоса.

Волков на мгновение замер на пороге, его спину окутала чёрная мгла. Он был одиноким островком тепла и логики на берегу ледяного, безумного океана.

Орлов видел его спину, видел, как сжались его пальцы на прикладе ружья. И в этот момент он понял, что не может позволить ему уйти одному. Потому что это уже не была охота на преступника. Это было противостояние с чем-то, что не укладывалось ни в один кодекс, ни в один учебник медицины.

Он сделал шаг. Потом другой. Его ноги были ватными, сердце колотилось в горле. Он подошёл к порогу и встал рядом с Волковым, глядя в ту же непроглядную, шепчущую тьму.

— Ты… — начал Волков, не глядя на него.

— Мы идём вместе, Артемий, — перебил Орлов, и его голос, к его собственному удивлению, звучал твёрдо. — Всегда вместе.

Он не знал, что ждёт их в этом тумане. Безумие? Смерть? Или нечто худшее — знание, которое разорвёт их разум на куски? Но он знал, что не может остаться.

Волков ничего не сказал. Он лишь кивнул, коротко и резко, и шагнул вперёд, растворяясь в чёрной пелене. Орлов, сжав кулаки, чтобы остановить дрожь, и всё так же потирая больную руку, последовал за ним.

Дверь в дом старосты захлопнулась, оставив их один на один с шепчущей, ненавидящей их вселенной. Они сделали два шага, и свет из избы исчез, поглощённый тьмой. Они были одни. Впереди — только туман, шёпот и бездна, которая, они чувствовали, смотрела на них миллионом слепых, немигающих глаз.

Глава 16. Часовня в чаще

Они шли, не видя дальше собственных рук, вытянутых перед собой. Чёрный туман обволакивал их, цеплялся за одежду влажными щупальцами. Шёпот становился всё громче, теряя последние подобия человеческой речи и превращаясь в навязчивый, многосоставный гул, в котором угадывалось лопотание насекомых, шелест чешуи и тихий, мерзкий хохот. Он проникал в уши, в мозг, скребся по изнанке сознания, напоминая о том, что за тонкой плёнкой реальности скрывается нечто древнее, бесформенное и враждебное.

Волков двигался вперёд с упрямой, почти безумной решимостью, тыча своей тростью в невидимую дорогу. Орлов следовал за ним, прижимая локоть больной руки к боку, пытаясь физически защититься от давящего кошмара. Он чувствовал, как его разум, воспитанный на строгих научных принципах, трещит по швам, пытаясь найти рациональное объяснение тому, что не имело ни формы, ни логики.

— Это иллюзия, Тихон! — крикнул Волков, и его голос прозвучал неестественно громко, поглощённый туманом. — Помни об этом! Наш разум играет с нами злую шутку!

Но в его голосе слышалась та же трещина, что и в рассудке Орлова.

И тогда впереди, в гуще чёрной пелены, мелькнуло нечто. Не очертания, а скорее движение — пробел в самой ткани тумана, промелькнувшая тень, которая была темнее окружающего мрака. Она скользнула между деревьями и исчезла.

— Видел? — резко обернулся Волков, и в его глазах вспыхнул азарт охотника. — Это не иллюзия! Это преступник! Бежим!

Они бросились вперёд, спотыкаясь о корни и хворост, не видя ничего, кроме убегающей тени. Она вела их, то появляясь, то исчезая, словно марево. Воздух становился всё холоднее, запах гнили и влажной плесени усиливался, затмевая собой все другие запахи.

И вдруг деревья расступились.

Они вышли на берег небольшого, чёрного как смоль озера. Воды не было видно — его поверхность была скрыта неподвижным, словно мёртвым, туманом. А на противоположном берегу, на фоне сплошной стены пихт, стояло оно.

Здание. Нет, не здание — руины. Некогда это была часовня, сложенная из тёмного, почти чёрного камня. Но время и влага сделали своё дело. Крыша провалилась в нескольких местах, стены поросли густым мхом и лишайником, а узкое, вытянутое окно над дверью зияло пустотой, словно глазница черепа. От неё веяло такой древностью и таким безмолвным, леденящим душу отчаянием, что даже Волков на мгновение замер.

Тень, которую они преследовали, скользнула внутрь через полуразрушенный дверной проём и растворилась в ещё более густом мраке.

Не говоря ни слова, они обошли озеро и подошли к часовне. Дверь, массивная, из почерневшего дуба, висела на одной петле. Волков толкнул её плечом, и с скрипом, похожим на стон умирающего, она отворилась.

Холод, встретивший их внутри, был не просто отсутствием тепла. Он был активным, живым существом, впивающимся в кожу тысячами ледяных игл. Воздух стоял неподвижный, спёртый, пахнущий пылью веков, озоном и чем-то ещё — сладковатым и тошнотворным, как запах разложения, идущий не от плоти, а от самих стен.

Волков поднял руку с зажатым в ней револьвером, а его взгляд устремился на стены. Они были покрыты фресками, но это были не лики святых. Краски потускнели, осыпались, но уцелевших фрагментов было достаточно, чтобы понять весь ужас.

На стенах были изображены люди. Но из их ртов, из глаз, из груди прорастали, извиваясь, червеобразные, бесформенные тени. Эти тени сплетались в узоры, сливались в единую, аморфную массу, которая, казалось, двигалась в тусклом свете, падающем из дыры в крыше. Сцены изображали не страдания, а растворение — растворение человеческой сущности в чём-то безликом, древнем и всепоглощающем.

— Боже правый… — выдохнул Орлов, не в силах оторвать взгляд от кошмарных изображений. Его рука сама потянулась потирать предплечье, но он даже не заметил этого.

А в центре часовни, прямо под провалом в потолке, стоял он. Тот самый менгир, древний камень-алтарь, такой же, как они видели на поляне с идолом, но здесь он был больше, монументальнее.

Его поверхность была испещрена теми самыми спиралевидными символами, но вырезанными с нечеловеческой точностью и тщанием. Камень был тёмным, отполированным до зеркального блеска тысячами прикосновений, и казалось, что он не просто поглощает свет, а излучает свою собственную, негативную темноту.

Волков подошёл к камню, его лицо в отблесках этого странного блеска было похоже на маску.

— Вот он… центр паутины, — прошептал он, и в его голосе не было торжества, лишь леденящее осознание. — Не человек. Место. Идея.

Он протянул руку, чтобы прикоснуться к холодной поверхности менгира, но в этот самый момент из темноты за камнем раздался тихий, скрипучий голос, который они оба узнали.

— Я предупреждала… Нельзя было тревожить печать…

Из тени выползла, опираясь на посох, фигура Арины. Слепая знахарка. Её незрячие глаза были подняты к дыре в потолке, словно она видела сквозь неё что-то, недоступное зрячим.

— Но раз уж пришли… — её губы растянулись в беззубой улыбке, — …то познакомьтесь с Хозяином.

И из-за менгира, из самой гущи теней, медленно поднялась другая фигура. Высокая, сгорбленная, закутанная в тёмное. В её руке был топор.

Свет из провала в крыше упал на фигуру, и они узнали его. Это был Степан. Но это был не сломленный страхом староста. Его лицо было искажено фанатичной убеждённостью, глаза горели тем же огнём, что и у Родиона, но без тени сомнения. В его позе была ужасающая уверенность.

— Ты? — прошипел Волков, и его револьвер мгновенно нацелился на грудь старосты. — Всё это время? Ты убил Алёну Тихоновну? Ты убил урядника?

Степан медленно покачал головой, и его губы растянулись в улыбке, лишённой всякого человеческого тепла.

— Я? Нет, господин чиновник. Я — лишь слуга. Рука. Я лишь… подготавливал жертв. Старуха забыла свой долг, она думала лишь о золоте. Она ослабила печать. Её смерть была необходима. А те… — он кивнул в сторону деревни, — …были подношением. Чтобы утолить первый голод. Чтобы Он набрался сил.

— Чтобы кто набрался сил? — крикнул Орлов, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног. Все его психологические теории рушились перед лицом этого мрачного, ритуального безумия.

— Лесной Барин не дух, доктор, — скрипуче прошептала Арина. — Он старше духов. Он был здесь, когда людей ещё не было. Он — голод мироздания. Он — тишина между звёздами. И он питается… — её дрожащий палец указал на их головы, — …вами. Вашими страхами. Вашей виной.

Волков выстрелил.

Выстрел грохнул в каменных стенах, оглушительно громкий. Но Степан лишь вздрогнул. Пуля пробила его плечо, из раны хлынула кровь, но он не упал. Он даже не вскрикнул. Он лишь ухмыльнулся шире, и его глаза закатились, обнажив белки.

— Плоть… ничего не значит… — прохрипел он, делая шаг вперёд. — Когда Он внутри…

И тогда тени на стенах зашевелились.

Это не была игра света. Фрески ожили. Червеобразные потоки поползли по камню, спускались со стен, собираясь в центре часовни, над менгиром. Воздух загудел, низко и мощно, словно гигантский смычок провели по струнам мироздания. Холод стал абсолютным, выжигающим душу.

Из темноты за спиной Степана выползла, пошатываясь, ещё одна фигура. Родион. Его лицо было пустым, а из полуоткрытого рта выползала чёрная, шепчущая дымка, принимающая смутные очертания.

— Видите? — кричала Арина, поднимая руки к небу. — Он голоден! И вы пришли сами! Скептик и врач! Какая вкусная пища для Него!

Волков отступил на шаг, его лицо наконец выражало не ярость, а чистый, неразбавленный ужас. Ужас не перед смертью, а перед тем, что все его законы, вся его логика были не просто неверны — они были бессмысленны. Он смотрел в лицо истинному безумию мироздания, и его разум не выдерживал.

Орлов схватил его за рукав.

— Артемий! Мы должны бежать! Здесь не с чем бороться!

Но было уже поздно. Дверь часовни с грохотом захлопнулась, отсекая путь к отступлению. Их окружили — фанатик с топором, одержимый семинарист и сама тьма, что сгущалась над менгиром, принимая форму, от которой слезились глаза и сжималось сердце.

Они оказались в ловушке. Не в ловушке человека, а в ловушке древнего бога, пробуждённого человеческим безумием. И лес вокруг часовни, и туман, и шёпот — всё это было Им. И теперь Он был здесь.

Глава 17. Материализация Вины

Захлопнувшаяся дверь отрезала не просто путь к отступлению. Она отсекла последнюю связь с миром, где были логика, причина и следствие. Теперь существовала только часовня — склеп из чёрного камня, наполненный шепчущим мраком и леденящим холодом, что проникал в кости, в мозг, в самую душу.

Родион, появившийся из тени, был не просто безумным. Он был пустым сосудом, из горловины которого сочилась тьма. Его глаза были затянуты молочно-белой пеленой, а из приоткрытого рта вырывался тот самый многоголосый шёпот, что наполнял часовню. Он не видел их. Он был лишь проводником, живым рупором для Того, что пробуждалось.

— Он здесь… — прошептал Орлов, и его собственный голос показался ему чужим, искажённым всепроникающим гулом. — Он использует его… как антенну.

Волков, прижавшись спиной к холодной стене, протянул доктору револьвер и быстрым движением сбросил с плеча ружьё. Его пальцы дрожали, скользя по металлу. Доктрина материального мира требовала от него действия, но каждая клетка его тела кричала о бегстве от того, что не имело плоти.

Арина, стоя на коленях перед менгиром, воздела руки:
— Господин! Владыка! Взгляни на дары, что мы тебе принесли! Возьми их страх! Насыться их грехами!

И менгир ответил.

Камень не сдвинулся с места. Но тьма над ним, сгустившаяся в подобие чёрного, пульсирующего сердца, вдруг забилась чаще. Из неё, словно щупальца, потянулись струи чёрного, маслянистого тумана. Они не просто вились в воздухе — они обретали форму. Не постоянную, а текучую, мерзкую, подстраивающуюся под того, на кого были направлены.

Одна из струй устремилась к Родиону. Она обвила его, и на миг в её чёрных клубящихся контурах проступило лицо — искажённое злобой и жадностью лицо Алёны Тихоновны. Оно пронеслось в воздухе, и Родион, издав животный вопль, рухнул на колени, закрывая голову руками.

— Отстань! Отстань от меня! Ты была вошью! Я имел право!

Это был его кошмар. Его вина. И сущность показывала её ему, материализовала её, заставляя переживать снова и снова.

Вторая струя, более плотная, поползла к Волкову. Следователь вскинул ружьё, но палец не нажал на курок. Из тумана формировалась фигура в офицерском мундире. Лицо было бледным, с презрительной усмешкой, а на виске зияла аккуратная, небольшая дырочка. Тот самый обер-офицер Столбнин.

— Логика, Волков? — прошипело нечто устами из тумана, и голос был точной копией голоса покойного. — Где твоя логика теперь? Ты вывел мою вину, как уравнение. А я просто взял и вычеркнул себя из него. Кто из нас оказался сильнее? Чья логика победила?

Волков отшатнулся, ударившись затылком о стену. Его лицо побелело. Это был его демон. Его профессиональная неудача, его вина, которую он заглушал цинизмом и холодной рассудочностью. И теперь она стояла перед ним, немая, обвиняющая, пожирающая его изнутри.

И, наконец, третья струя, самая медленная и тяжёлая, поползла к Орлову. Он замер, чувствуя, как ненавистное тепло разливается по его больному предплечью. Туман сгущался, и из него проступали очертания… не фигур, а ландшафта. Поля, усеянного телами. Горы изуродованной плоти в синих и красных мундирах. Воздух, наполненный не шёпотом, а стонами, хрипами умирающих и оглушительной тишиной, что наступала после залпа. Это было то самое поле после сражения, где он, молодой хирург, резал, ампутировал, хоронил, пока его собственная душа не онемела от ужаса. Его вина была не в действии, а в бездействии — в том, что он не смог спасти всех, в том, что его разум предпочёл закрыться от чужой боли.

— Нет… — простонал Орлов, отступая. — Только не это…

Сущность в центре часовни, эта бесформенная масса, питалась их страхом. Она росла, набухала, её шёпот становился громче, превращаясь в оглушительный рёв пустоты. Она не была злой в человеческом понимании. Она была голодной. А их душевные раны, их самые потаённые ужасы были для неё изысканным яством.

Степан, стоявший с топором, смотрел на это с благоговейным восторгом.

— Да! Да! Корми Его! Он должен стать сильным! Сильным, чтобы выйти из этого леса и проглотить весь ваш гнилой, болтливый мир!

Волков, стиснув зубы, выстрелил в образ офицера. Пуля прошла насквозь, лишь на миг разорвав туман, который тут же сомкнулся. Выстрел был бесполезен. Как и логика. Как и разум.

Они были загнаны в угол не человеком и не зверем. Они были пригвождены к месту зеркалами собственной души, и в этих зеркалах отражалось нечто бесконечно более старое и ужасное, чем они могли себе представить. И с каждым вздохом, с каждым ударом сердца, эта сущность, этот Лесной Барин, становилась всё реальнее.

Глава 18. Жертва и Искупление

Безумие достигло апогея. Часовня превратилась в гигантский резонатор, где сталкивались и переплетались самые тёмные волны человеческой психики. Воздух гудел, словно от близкого грома, но это был гул самой пустоты, бездны, взиравшей на них через призму их собственных душ.

Волков, прижавшись к стене, выстрелил ещё раз — в саму сгущающуюся над менгиром массу. Результат был тем же. Свинец, подчиняясь земной физике, беспомощно уходил в каменную кладку позади, не причиняя цели ни малейшего вреда. Это было поражение. Не тактическое, а экзистенциальное. Вся его жизнь, построенная на вере в причину, следствие и незыблемость материального мира, рухнула в одно мгновение перед этим шепчущим воплощением иррационального. Он опустил ружьё. Его лицо было пепельно-серым, глаза — пустыми. Логика была мертва.

— Бесполезно… — его голос был хриплым шёпотом, тонувшим в общем гуле. — Всё бесполезно…

Рядом с ним Орлов застыл, парализованный видением кровавого поля. Он видел лица — молодых мальчишек, старых солдат, — которые смотрели на него с немым укором. Его врачебное долготерпение, его психологические построения рассыпались в прах. Это был ужас, против которого не было лекарства.

И в этот момент всеобщего распада заговорил Родион.

Он стоял на коленях, обвитый призрачным подобием старухи-ростовщицы. Но что-то изменилось. Его всхлипывания и бормотания прекратились. Он медленно поднял голову, и в его затуманенных глазах, сквозь пелену безумия, пробилась искра невероятного, пронзительного страдания — но и ясности.

Он смотрел на материализованную вину, на это воплощение своей гордыни и отчаяния, и видел его теперь не как испытание для сверхчеловека, а как чудовищное порождение собственной души.

— Нет… — прошептал он, и его голос был тих, но слышен сквозь гул. — Нет права… Нет никакого права…

Он поднялся на ноги, сбрасывая с себя шепчущие кольца тумана. Его фигура, ещё недавно сгорбленная и жалкая, выпрямилась. Но это была не гордая осанка «право имеющего». Это была осанка человека, принявшего свою суть.

— Я не Наполеон! — крикнул он, и его голос сорвался, но в нём не было истерии. Была катарсическая, очищающая сила. — Я не сверхчеловек! Я — вошь! Тварь дрожащая! Грешная, малая, жалкая!

Он не кричал от отчаяния. Он провозглашал это как истину, смиренную и страшную. Его теория, этот интеллектуальный карточный домик, рухнул, и он смотрел на его обломки, наконец видя мир таким, каков он есть.

— И я виновен! — его крик эхом отозвался под сводами. — В своих мыслях! В своей гордыне! Виновен!

Он повернулся к пульсирующей чёрной массе над менгиром — к Лесному Барину, к Червю Совести, к Голоду Мироздания. И в его глазах горела не ненависть, а странная, трагическая решимость.

— Ты хочешь есть? — крикнул он сущности. — Ешь меня! Но знай — во мне нет больше гордыни! Нет теории! Только раскаяние! На, пожри его! Насладись вкусом смирения, если сможешь!

И он бросился вперёд. Не с кулаками, не с криком ярости. Он просто побежал, раскинув руки, как бы подставляя себя под удар, жертвуя собой не во имя величия, а во имя искупления.

Туманная масса, эта сущность, питавшаяся страхом и гордыней, встретила его. Чёрные щупальца обвили его, поглотили. Родион вскрикнул — но не от ужаса, а от невыносимой боли очищения. Его тело затряслось в конвульсиях, из его рта и глаз хлынул свет — не слепящий, а тёплый, золотистый, болезненный и прекрасный одновременно.

И произошло невероятное.

Сущность вздрогнула. Её пульсация стала хаотичной, рваной. Шёпот, заполнявший часовню, смолк на мгновение, а затем возобновился, но уже с нотой… недоумения? Разочарования? Она пожирала его душу, но душа эта, в последний миг, оказалась наполнена не страхом, а смирением. Не гордыней, а раскаянием. Это была пища, которую она не могла переварить. Яство, от которого её тошнило.

Масса над менгиром сжалась, словно от боли. Её очертания поплыли, стали менее чёткими. Свет, исходивший из тела Родиона, прожигал в ней дыры. Его жертва, лишённая эгоизма, была для неё ядом.

Волков и Орлов, заворожённые, смотрели на это, чувствуя, как давящий ужас в их душах чуть отступает. Образ офицера померк. Видение кровавого поля рассеялось. Сущность, лишённая их страха, теряла силу.

Родион рухнул на каменный пол, обугленный, бездыханный, но с выражением невыразимого мира на лице. Он проиграл свою битву за величие, но выиграл последнюю битву за свою душу. И его искупление стало первым лучом света в этом царстве тьмы.

Глава 19. Печать и Огонь

На несколько секунд в часовне воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием угасающей сущности и тяжёлым дыханием двух оставшихся в живых. Воздух, ещё недавно густой от леденящего ужаса, стал разреженным, будто после грозы. Давящее присутствие отступило, ослабевшее жертвой Родиона, но не исчезнувшее. Чёрная масса над менгиром медленно пульсировала, словно раненый зверь, собираясь с силами. Арина выла, припав к камню, а Степан смотрел на них с новой, яростной ненавистью — его бог был осквернён.

Орлов, дрожа, поднялся на ноги. Его взгляд упал на почерневший, испещрённый символами менгир.

— Камень… — прошептал он, цепляясь за обрывок мысли, как утопающий за соломинку. — Степан говорил… его отец «запечатал» Барина здесь. Камень — это якорь! Точка соприкосновения! Портал!

Волков, услышав это, медленно повернул голову. В его опустошённых глазах вспыхнула последняя искра — не веры, не надежды, а чистой, неистовой ярости. Его разум был сломан, но инстинкт охотника, стремление уничтожить угрозу, остался.

— Якорь… — повторил он хрипло. — Значит, его нужно вырвать.

Он оттолкнулся от стены, его взгляд, острый и безжалостный, снова сканировал менгир, но теперь искал не логику явления, а его физическое слабое место.

— Взрывчатки нет… Разбить не сможем… — он говорил отрывисто, бормоча себе под нос. — Но любая система имеет точку отказа. Любая структура — уязвимое место.

Его взгляд зацепился за узкую, почти незаметную трещину, змеившуюся от основания камня вверх. Она была старой, почерневшей, но в её глубине виднелся другой, более светлый оттенок камня.

— Трещина… — прошептал он. — Естественный изъян. Стрессовая точка.

Он огляделся. Его взгляд упал на разбитое, почерневшее распятие, валявшееся в углу — всё, что осталось от старообрядческого алтаря. Волков поднял его, ощупал заострённый кончик перекладины. Это был святой и прочный металлический клин.

— Что ты делаешь? — крикнул Степан, делая шаг вперёд с топором. — Не смей!

Но Волков уже не слушал. Он подошёл к менгиру, поднял обломок креста и, словно первобытный кузнец, с размаху вогнал его в трещину тяжелым прикладом своего ружья.

Раздался звук, похожий не на удар по камню, а на сдавленный стон. Часовня содрогнулась. Менгир затрещал, и трещина расширилась. Из неё, вместе с каменной пылью, вырвался тонкий, пронзительный визг, от которого кровь стыла в жилах. Чёрная масса над камнем забилась в ярости, но стала ещё прозрачнее, словно теряя связь с реальностью.

— Это работает! — закричал Орлов, внезапно осознав. — Он ослабляет связь! Но этого мало! Нужно уничтожить само место! Сжечь его!

Волков, тяжело дыша, кивнул. Он схватил свой походный фонарь — тот самый, что освещал им путь в тумане. В нём ещё оставался керосин.

— Отходи! — крикнул он Орлову.

Он разбил стекло фонаря о камень и плеснул горючую жидкость на менгир, на пол у его основания, на высохшие, гниющие балки перекрытия. Запах керосина резко врезался в спёртый воздух.

Арина подняла истошный вопль. Степан с рёвом бросился на Волкова, занося топор. Но Орлов, движимый инстинктом самосохранения, подставил ему подножку. Староста тяжело рухнул, выронив оружие.

Волков выхватил из кармана коробок спичек. Его руки дрожали. Первая спичка — осечка. Вторая потухла, не загоревшись. Над менгиром чёрная масса снова начала сгущаться, почуяв их отчаяние.

Третья спичка чиркнула, вспыхнув ярким, живым огоньком. Волков посмотрел на него, на мгновение застыв, глядя на последний бастион своего материального мира. Потом он бросил её.

Пламя с сухим треском побежало по керосиновой дорожке, близало основание менгира и с воем взметнулось вверх, к провалу в крыше. Огонь был неестественно ярок и жарок. Он пожирал не просто дерево и камень — он пожирал саму тьму. Символы на менгире почернели ещё сильнее, а затем начали осыпаться. Камень трещал, и из трещин вырывался не дым, а чёрная, шипящая субстанция, которая растворялась в пламени.

Сущность над камнем издала последний, оглушительный вопль — звук разрываемой плоти реальности. Её очертания распались, шёпот смолк, и она рухнула вниз, в самое сердце огня, словно гигантский паук, попавший в костёр.

Часовня пылала. Пламя лизало почерневшие фрески, и те, казалось, кричали в последней агонии. Степан, поднявшись на колени, смотрел на гибель своего бога с лицом, полным немого отчаяния. Арина уже не шевелилась.

Волков и Орлов, кашляя от дыма, выползли из адского пекла на берег озера. Они рухнули на сырую землю, глядя, как огненный шторм пожирает древнюю часовню, а вместе с ней — и кошмар, который она хранила века.

Они не убили Барина. Они отрезали его от этого мира. Они сорвали якорь. И теперь он дрейфовал обратно в ту безумную пустоту, откуда пришёл.

Глава 20. Эпилог.

Возвращение в губернский город Н. было похоже на выход из кошмара, от которого за спиной оставался неясный, но невыносимо тяжёлый осадок. Они молча сидели в карете, глядя в окна, за которыми мелькали привычные, почти уютные пейзажи — возделанные поля, опрятные деревеньки, церковные купола. Но эти пейзажи казались теперь ненастоящими, бутафорской декорацией, натянутой на бездну, что приоткрылась им в Гнилой Пади.

Официальный рапорт Волкова был образцом бюрократической лаконичности и умолчания. Маньяк-семинарист Родион Власьевич, одержимый безумной идеей, совершил серию жестоких убийств. При задержании оказал сопротивление и погиб. Сообщник, староста Степан, покончил с собой при попытке ареста. Дело закрыто.

Теперь они стояли в знакомом кабинете Порфирия Петрова. Тот же камин, тот же лакированный стол, тот же запах воска и власти. Порфирий Петров перечитывал рапорт, изредка попивая чай из фарфоровой чашки. Наконец он отложил бумагу в сторону и устремил на Волкова свой пронзительный, умный взгляд.

— Итак, — произнёс он, растягивая слово. — Дело закрыто. Преступник наказан. Порядок восстановлен. — Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Вы странно умолчали о… деталях, Артемий Павлович. О сожжении трупа урядника. О массовой истерии. О пожаре в лесу. И, если верить слухам, о некоем… языческом культе.

Волков стоял по стойке смирно, его лицо было непроницаемой маской.

— Детали, не имеющие прямого отношения к установлению виновного, были опущены для ясности картины, ваше превосходительство.

— Для ясности… — Порфирий Петрович усмехнулся, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на понимание. — Ну что ж. Дело закрыто. И губернатор доволен. А значит, доволен и я. — Он потянулся к другой папке, лежавшей на столе. — И, кажется, у меня для вас, Артемий Павлович, есть новое… необъяснимое дело. На сей раз, если верить донесению, с упырями. В имении графа Орлова. Трое слуг найдены мёртвыми… со следами укусов на шее и полностью обескровленными. Местные крестьяне, разумеется, винят некоего «Кровавого Барона». — Он с лёгкой усмешкой протянул папку Волкову. — Интересно, не правда ли?

Волков взял папку. Рука его не дрогнула.

Через несколько минут они вышли из подъезда канцелярии. Вечер был туманным, но это был городской туман, наполненный запахом угля, выпечки и цивилизации. Фонари зажигали на улицах жёлтые, размытые пятна света.

Волков остановился на ступенях, достал свою короткую, почерневшую трубку и принялся методично набивать её табаком. Его движения были точными, выверенными, но в них сквозила какая-то новая, глубокая усталость.

Орлов стоял рядом, глядя на знакомые очертания города, который уже не казался ему таким прочным и незыблемым. Он смотрел на Волкова, на его профиль, освещённый тусклым светом фонаря, и видел в нём не того надменного рационалиста, каким он был несколько недель назад, а человека, заглянувшего в бездну и навсегда оставшегося с этим знанием.

— Что, Артемий, — мягко спросил Орлов, — всё ещё веришь только в факты?

Волков закончил набивать трубку. Он чиркнул спичкой, и на мгновение его лицо озарилось живым, трепещущим светом. Он сделал несколько глубоких затяжек, выпуская в сырой вечерний воздух струйки едкого дыма.

Повернувшись, он посмотрел на Орлова. В его серых глазах не было ни прежней холодной уверенности, ни недавнего ужаса. Было нечто третье — решительное, усталое и бесконечно серьёзное.

— Верю в то, что тьмы ещё много, — тихо, но отчётливо произнёс Артемий Волков. — И нас впереди ожидает много работы.

Он повернулся и медленно пошёл по мокрой мостовой, его длинный плащ колыхался от шага. Тихон Орлов, вздохнув, двинулся следом.

Два силуэта — высокий и худой, коренастый и плотный — растворялись в сгущающихся сумерках, навстречу новым теням, новым тайнам и новой, особенной работе.