«И отворят вам…»

Сорвавшийся с древней крепостной стены камешек отчаянно пытался вернуться, прижаться к нерушимой и незыблемой твердыне, но каждый раз со звонким щелчком отлетал прочь. За этим отчаянным полётом и последовавшим исчезновением в бездне пропасти, на краю которой и возвышалась крепость, бесстрастно взирала пара глаз. Цвет их, ловя неверный свет сражающегося с тучами Солнца, менялся от глубокого изумрудного до пронзительно янтарного. Но ни сам факт наблюдения, ни даже забавное изменение цвета глаз свидетеля, не придали полёту камня ни возвышенности, ни драматизма. Канул себе в ничто, и канул. Не он первый, не он последний. За тысячи лет крепость повидала всякое. И ничто в целом мире не принудило её к сдаче, не уронило моральный дух стражей, не попрало нерушимость стен.

Едва ли летящий камень успел достичь финальной точки своего невольного путешествия, как наблюдатель продолжил путь. Двигался он пешком, переставляя ноги уверенно, твёрдо, равномерно. Словно не сказывались на шаге тяжёлые тщательно подогнанные серебристые рыцарские латы. Стать путника тоже выдавала в нём рыцаря: прямая спина, гордо поднятая голова с резным профилем, привычно придерживаемые рукой ножны полуторного меча. Не хватало сущих мелочей: шлема, щита с гербом, плаща или хотя бы табарда, да боевого коня. Всего того, что позволяет раскрыть личность рыцаря, узнать больше о его происхождении.

Дорога – единственная на много километров окрест, извилистая и изрядно заросшая чахлой степной травой, но всё ещё проглядывающаяся сквозь ковыль, полынь, прочее разнотравье, переходила здесь в каменистую осыпь. Напоминала она пересыхающий слабый ручеёк, что упрямо борется за жизнь в период летнего зноя. И сродство это укреплялось отсутствием каких-либо ответвлений. Казалось, что случись оно – и погибнет эта тропа, как неминуемо погиб бы слабый ручей, доведись ему дать жизнь хоть одному рукаву. Не доходя до тёмных от времени и непогод ворот крепости, дорога-ручеёк исчезала, разливаясь небольшой серой площадкой-озерцом, из рук вон плохо отполированной ледяными горными ветрами, да пару раз в год идущими дождями. Именно к этой площадке и держал свой путь рыцарь. Хорошо видимый издалека, он не подавал приветственных знаков, не пытался стать менее заметным – шёл себе, и шёл. Две каменные статуи, стоящие по правую и по левую сторону от ворот, пришли в движение, ожили, шагнули вперёд, угрожающе опуская остриём в сторону гостя гранитные пики. И вновь замерли, выжидая.

Кого иного взяла бы оторопь, выпила силы из ног, запустив мелкую дрожь в голени, сухость в горло, хлад в кончики пальцев. Но рыцарь не сбился с шага, не дрогнул, ни один мускул на лице его не пошевелился в знак волнения, удивления, страха. Будто и не видел рыцарь внезапного выхода каменных стражей, а лишь слепо шагал – куда вела прихоть – по мелким шуршащим осколкам камней. Не наблюдай он так внимательно и пристально за падением камешка в пропасть, могло показаться, что невнимателен рыцарь или действительно слеп, как крот. Слепотой, впрочем, путник не недужил. И размеренные свои шаги остановил он с ювелирной точностью – метрах в пяти от стражей, аккурат, чтобы не достали внезапным выпадом пики. Задрал голову, уставившись прямо в каменное резное лицо.

– Пропусти, ибо я желаю пройти!

Горное эхо подхватило звонкий голос, более подходящий пылкому юнцу, чем прошедшему через битвы и испытания умудрённому опытом и прожитыми годами рыцарю средних лет.

Страж, к которому обратился путник, чуть качнулся вперёд, придвигая острие своей пики на полметра ближе к серебристому матовому нагруднику. И вновь рыцарь не дрогнул, даже не моргнул. Появись на его лице сейчас выражение скуки, и можно было бы подумать, что всё происходящее – до мелочей – он знал заранее. Однако лицо его осталось безмятежным, не явив ни скуку, ни какую-либо иную эмоцию. Только в глубине глаз – в данное мгновение зелёных, как умытая свежей росой новорожденная утренняя трава – промелькнуло облачко. Серое, со стальным отливом. Промелькнуло, да и пропало. Как и вовсе не появлялось.

– Никто не пройдёт в крепость.

Говорил страж спокойно, негромко, почти не раскрывая прорезь каменного рта. Но эхо, не удержавшись, подхватило его слова, швырнула их на гулкие скалы, заставляя всё быстрее и быстрее отскакивать от камня, разгоняя, усиливая, обрушило на голову рыцаря. Водопад звуков, оглушающий, заставляющих потеряться в пространстве и времени. Рыцарь и ухом не повёл. Повторил, спокойно и терпеливо.

– Пропусти, ибо я желаю пройти!

Возможно, страж удивился. Возможно, создатели не предусмотрели, или же сознательно не захотели наделять его чувствами, эмоциями, сердцем. По лишённому мимических морщин каменному лицу невозможно было понять, что творится за непробиваемой его плотью, там, где у людей находится душа и сердце.

– Я поставлен здесь, чтобы никого не пропускать. И ты не станешь исключением.

Рыцарь набрал полную грудь воздуха, открыл рот. Вновь закрыл, усмехнулся и выдохнул.

– Стану. Мне не нужны ваши жизни или их подобия. Мне не нужны сражения, мне не требуются подвиги, слава. Всё, чего я желаю – это пройти. Зачем ты отказываешь мне в этом скромном желании? Я не прошу. И даже не требую. Я желаю.

Стражи переглянулись между собой, на мгновение выпуская безумного рыцаря из цепкого прицела своих немигающих глаз. Иному могло хватить на то, чтобы атаковать, попробовать проскочить мимо. Этот же не шелохнулся. Стоял, ожидая ответа, не проявляя ни гнева, ни нетерпения.

– Там ты встретишь смерть. Таково твоё желание?

Этот вопрос страж задавал впервые. Все прежние визитёры требовали, угрожали, просили, умоляли. И никто не прошёл. Возможно, те, давно поглощённые пропастью или бежавшие прочь, чтобы найти свой конец позже и иначе, но неизбежно затеряться в веренице времён... Возможно, они тоже желали пройти в крепость. Только никогда не озвучивали. Ничуть не менее вероятно, что они хотели пройти, а не желали. И это вовсе не одно и то же.

– Нет – рыцарь помотал головой – Моё желание – пройти в крепость.

Вновь переглянувшись, стражи расступились в сторону, встали по стойке «смирно», уперев пятки пик в каменное «озерцо», устремив наконечники в набирающиеся сил, опускающиеся всё ниже грозовые тучи. Рыцарь коротко кивнул каменным воинам, и прошёл в медленно распахивающиеся перед ним чёрные врата.

***

Мраморный пол, безупречно чистый и гладкий, будто испокон веков не знавший ни единой дерзновенной пылинки, раздавался во все стороны, так далеко, сколько хватало взгляда. Его прожилки пульсировали, как если бы по ним текла густая и горячая кровь, гонимая сильным пылким сердцем. Всё это – рыцарь знал – было лишь иллюзией, порождаемой бескрайними просторами и нестерпимой чистотой. Внутреннее помещение крепости: один огромный зал, не знающий границ, выходящий далеко за пределы пространства, отобранного мрачными стенами у реальности, и ещё дальше – за границы осознания и лимиты самого воображения. Зная, что делать этого нельзя ни в коем случае, рыцарь, едва успевший переступить порог и сделать пару шагов, оглянулся. И узрел такую же бесконечную равнину пульсирующего мрамора. Надумай кто сразиться с привратниками, из врат крепости вперёд выступили бы сотни и сотни точно таких же. Но здесь, внутри, их нельзя было ни увидеть, ни услышать, ни почувствовать как-то иначе. Нельзя почувствовать то, что ещё не существует. Или уже? Рыцарь никогда не испытывал тяги к философским рассуждениям, хотя мог – стоило лишь захотеть – найти ответ на любой вопрос. Вот только хотел он очень редко. И ещё реже об этом желании говорил. Он точно знал, что так нужно. Так, и никак иначе. Держать желания свои при себе, кроме самых важных, своевременных и необходимых! Таково его кредо, и таким оно было всегда – сколько рыцарь себя помнил, и даже ещё дольше – в прошлом, что давно и прочно покинуло его память.

Когда перед тобой лежит бесконечность, идти можно в любую сторону. И никогда никуда не дойти. Можно остаться стоять на месте, превратившись в статичную точку на покрывале безбрежной вечности. И затеряться на нём. Ни той, ни другой ошибки рыцарь не совершил. Он пошёл, но выбрал не сторону, даже не направление. Рыцарь двинулся к цели, избрав для себя не вектор, но точку назначения. Только таким образом, никак иначе, можно выбраться из ловушки бесконечности.

На середине пути он услышал хлопки крыльев, ощутил кожей лица порывы поднятого ими ветра. И остановился, ожидая. Пространство задрожало, завибрировало, сжимаясь и вновь разжимаясь, подгоняя свой объём под необходимые размеры. Из-за пределов бытия в рамки возникшего фрагмента реальности, со всех сторон вступили крылатые стражи. Возможно, кто-то назвал бы их похожими на ангелов, ошибившись при этом. К ангелам эти создания не относились. Сотканные из воздуха и солнечного света, они мерцали, блестели, слепили глаза. Шесть фигур с обозначенными яркими бликами контурами, с крыльями, сложенными из солнечных зайчиков. И тёмными пятнами бьющихся, стремящихся вырваться на свободу смерчей, сжатыми в руках.

– Заблудился?

Шелест, гул, резкий, порывистый, складывающийся в подобие слов, так похожих на плод воображения. И не разобрать, что в этом вопросе – сочувствие, насмешка или безразличие.

– Нет. Мне ведома цель.

Не важно, что заложено в вопрос, когда твёрдо знаешь ответ. Сомнения способны погубить кого угодно.

– Мы проводим тебя к выходу. Или оставим здесь навсегда. Живым. Или мёртвым. Выбор за тобой.

Наверное, они способны выполнить озвученное. Даже с тем, кто твёрдо видит цель, идёт к ней, жаждет её. Достаточно на йоту дрогнуть, усомниться, допустить предательское «А что, если…» Но не с тем, что желает. Ибо тому, кого вперёд ведёт желание, сомнения неведомы.

– Я желаю идти дальше. Проводники мне не нужны. Остановки – тем более.

Рёв свирепеющего ветра, отголоски грядущего шторма. Даже солнечный свет, из которого сложены фигуры, наливается бронзовым и багряным. Хлещут из стороны в сторону, шарят по пространству в поисках добычи ненасытные хоботы смерчей. Всё вокруг без остановки меняется, затевают экстатические и резкие пляски Тень и брат её Свет. Лишь рыцарь стоит непоколебим и безмятежен, не проявляя нетерпения, не раздражаясь на помеху в пути. Он ждёт. Стоит, уподобившись каменному стражу – внутри и снаружи – отключив все мысли и чувства. И ждёт. В месте, которого нет, где не существует само время, где пространство – лишь мимолётная иллюзия.

– Впереди тебя ждёт участь, многократно страшнее смерти! Ты жаждешь её? Этого ты желаешь?

Короткое отрицательное покачивание головы.

– Я желаю идти дальше. И достичь своей цели. Таково моё желание.

Стонут недовольно ураганы, проходя стороной. Бессильна их ярость перед тем, кого они миновали. Жертва отказалась от проводника. А именно проводник выбирает, куда прибудет ведомый. Жертва пожелала идти, и не забыла упомянуть о цели. А именно цель определяет – будет движение вечным и ничего не достигающим, или нет. Нет ничего сильнее желания, когда оно не отталкивается от преград, считая их удобными точками опоры и безнадёжно к ним прилипая. Крылатые стражи отступают за границы иллюзорной реальности, и та тает, сменяясь закономерным Всем и Ничем. Бесконечное пространство, Ничто, заполняет весь мир с негромким хлопком, обволакивает рыцаря, вновь прогибается под целеустремлённым его шагом.

Вдали появляются и начинают резкими неравномерными скачками приближаться рыжие и оранжевые трескучие пламенные огни факелов. Ничто с облегчением выпускает рыцаря – тот успел его изрядно истончить, утомить и наполнить смыслом. Треск факелов становится громче, воздух вокруг пропитан чадом, искрами и жаром. Искры плавно разлетаются во все стороны, расцветают новыми и новыми бутонами огня, распускаются, заполняя весь мир. Из этого щёлкающего трескучего океана пламени выступают, равномерно окружая рыцаря, девять гигантских фигур. Искрящиеся и подвижные, непохожие одна на другую, они без остановок и устали меняют формы, то становясь подобием гротескных человеческих тел, то расплываясь пламенем свечи, лепестком дерева, наконечником копья. Жар нестерпим, вот только и на него рыцарь не обращает внимания, хотя под постепенно раскаляющимися доспехами пот течёт не просто ручьём, а целой полноводной рекой. Рыцарь терпеливо ждёт вопроса, или требования, или угрозы. Ему всё равно, чего ждать, так как неприемлемое он отвергнет, а желаемое – не прозвучит. Так не всё ли равно, какой вариант неподходящего ждать? А огненные стражи, вопреки своей стремительной и подвижной природе, не спешат. Они ждут, пока жар возьмёт верх над волей визитёра.

Проходят томительные минуты. Или часы? За временем рыцарь не следит, он безмятежен и недвижим. И обжигающие доспехи, кажется, его не тяготят. Тогда один из живых факелов делает неуловимое движение, изгибаясь, практически льнёт, словно притянутый к фигуре рыцаря порывом ветра. Дымятся и слегка плавятся на концах длинные каштановые волосы. Но и теперь рыцарь недвижим. Стражи не могут его коснуться. Хотя, огню это вовсе даже не обязательно, чтобы испепелить.

– Твой пыл далеко тебя завёл. Не боишься, что он сожжёт тебя, превратит в золу и сажу? Вернись к чистоте и прохладе гор, к сладкому туману предутренних полей, к неге озёр и рек.

Невероятно тяжело дышать, когда вокруг лишь духота и копоть, когда горло, губы и язык суше, чем раскопанный в песках пустыни древний пергамент. И ещё тяжелее говорить.

– Мне неведом страх. Мне не интересны искушения. Я желаю дойти до своей цели.

Пульсация прожилок мраморного пола под ногами ускоряется, пытаясь свести с ума, сами они становятся алыми, затем белыми, затем – прозрачно-голубыми. Волны духоты и зноя накатывают со всех сторон, под латными сапогами проминается и течёт мрамор, тяжёлые и липкие капли расплавленного воздуха падают на плечи, обволакивают, подло вдавливают в ставший вязким пол, прожилки мрамора огненными плетьми опутывают щиколотки. Свет становится нестерпимо ярким. Всё течёт, плавится, сливается в один бурлящий ком. Лишь рыцарь стоит посреди этого безумия, несгибаемый, спокойный и отстранённый.

– Если ты шагнёшь дальше, и ты, и весь мир будете молить о любой, даже ужасной, смерти, как об избавлении. Только вряд ли получите его. Ты обрекаешь всё сущее на муки, которых прежде не ведали ни люди, ни сами боги.

Пот на коже давно испарился, и теперь она – тонкая и блестящая – готовилась потрескаться, посереть и осыпаться вниз тонким сухим пеплом. Улыбнись рыцарь, или нахмурься, и весь его лик лопнет, распадётся на сотни островков, окружённых исходящей сукровицей плоти. Он не нахмурился, не улыбнулся, проговорил сквозь полуоткрытые губы, не шевеля ими.

– Я желаю достичь своей цели, пройдя весь избранный мной путь до самого конца.

Тьма накрыла всё вокруг гигантским колпаком, всхлипнул гаснущий огонь – десятки, сотни всхлипов слились воедино, бесконечной невыносимой дробью просыпались на барабанные перепонки. Застонали от ужаса, боли и наслаждения, мрамор, воздух, металл доспехов, всё тело рыцаря. Потянуло сквозняком, и волна горячего ветерка накатила, после лютой жары, нестерпимым холодом. Факелы загорелись вновь, но теперь самым обычным, неровный и дрожащим тускловатым чадящим пламенем. Рыцарь сделал ещё несколько шагов вперёд – уже в обычном пространстве, имеющем ширину, длину, высоту. Сухие опалённые глаза его, ставшие белёсо-серыми, возвращались к стальному блеску, переходящему в искрящийся и переливающийся тёплыми искорками янтарный оттенок. Впереди, совсем близко, негромко и мелодично зазвенел металл.

Сидящая на будто сплавленном из золота, хрусталя, рубинов, изумрудов и мраморе троне девушка была бесконечно прекрасна. Тонкие изящные черты её бледного лица, утончённые и трогательные, создавали ощущение хрупкости, нежности, кроткой уязвимости и, вместе с тем, удивительного стоицизма. Большие, огромные на этом лице, бездонные глаза, чёрные как ночь и одновременно беззащитные... От голых запястий и щиколоток девушки к трону тянулись золотые цепи – не слишком толстые, но вероятно тяжёлые – не позволяющие ей двинуть ни рукой, ни ногой. Шею охватывало широкое, тоже золотое, кольцо, вплавленное в трон. Завидев рыцаря, девушка не издала ни звука, только устало опустила веки, уронив на щёки тень от длинных густых ресниц. Девушка не просила, не звала. Казалось, именно в это мгновение силы, столь долго и отчаянно удерживаемые ей, окончательно покинули хрупкое измождённое тело.

Вторя девушке молчанием, рыцарь потянул, было, из ножен меч, но передумал, решительно загнал обратно в ножны наполовину извлечённый клинок. Рыцарь огляделся по сторонам. Девушка сохраняла неподвижность, но торопила, не пыталась заговорить. Возможно, она – на пороге спасения, просто потеряла сознание. Или же она боялась вспугнуть неожиданную удачу, забрезжившую надежду на спасение. Возможно, также, что она сочла увиденное не более, чем галлюцинацией, миражом, вызванным её измождённым сознанием. Даже сейчас рыцарь не задавался вопросами. Он искал. Без спешки, без нетерпения, методично и крайне тщательно.

Ключ удалось обнаружить нескоро: какая-то невиданная сила вдавила его, будто тяжёлым каблуком, прямо в мрамор пола. Несмотря на это, ключ выглядел неповреждённым, замятия или царапины на нём отсутствовали. Мгновение постояв над находкой, рыцарь преклонил левое колено и принялся осторожно обкалывать кинжалом мрамор вокруг ключа. Времени это заняло много, но за временем ни рыцарь, ни девушка, не следили. Первый не отвлекался от аккуратной и тщательной работы, вторая не подавала никаких признаков жизни. К тому же, внутри крепости время не имело особого значения. Не исключено, что вдавленный ключ служил ещё одним испытанием крепости. Пройдя столь долгий, тяжёлый и опасный путь, на последнем этапе легко было потерять терпение. И, вместе с терпением, потерять всё.

Освобождённый ключ, как живой, выскальзывал из пальцев, притягивал к себе мраморную крошку и с большой неохотой отдавал её колкие ломкие крупицы; он словно бы норовил подставиться под очищающее лезвие кинжала, чтобы получить непоправимую царапину на своей блестящей бородке. На то, чтобы полностью очистить ключ потребовалось намного больше времени, терпения и бережной внимательности, чем его на высвобождение из пола. Но плох тот рыцарь, который позволит досадным препятствиям на пути к цели пробудить в душе своей гнев. Последнюю попытку ключа взбунтоваться, рыцарь встретил и пресёк, когда подносил ключ к устью третьего замка.

Так и не пришедшую в себя девушку пришлось нести к выходу из крепости на руках. Благо, что казалась она рыцарю воздушно-невесомой. Впрочем, невесомым ему показались бы и многие другие, более существенные, объекты. Обратный путь всегда кажется короче, так как уже знаком. Вот только минуемые на этом пути места казались рыцарю новыми, какими угодно, но точно не знакомыми. Например, этот небольшой золотой бассейн с льющимся в него с неразличимой запредельной высоты водопадом хрустально-прозрачной воды. Очень холодной воды – подставленная под этот манящий поток рука рыцаря мгновенно онемела, потеряла чувствительность. Жажда, желание смыть с кожи копоть и выделившуюся с потом соль, необходимость привести в чувство и напоить девушку. Какие могут быть сомнения и колебания? Выскребал ключ из пола рыцарь только кончиком кинжала, поэтому режущая кромка осталась не выщербленной: исхитрившись вытянуть из-под горловины доспеха край плотной рубахи, он без особого труда отхватил достаточно большой кусок ткани. Пару раз макнул его в бассейн, отжал – пальцы вновь пронзило колким холодом – приложил к коже лица. Терпимо. Умылся, насколько получилось, тщательно выполоскал ткань, собрался её отжать... И тут вода плеснула вверх, обратилась тонкими прозрачными руками, обхватила запястью рыцаря оглушающе холодными крепкими пальцами, потянула его к прозрачному ломкому зеркалу поверхности. Рыцарь упал на оба колена, попытался откинуться назад, но тщетно – слишком внезапной оказалась атака. Прозрачные пальцы всё тянули и тянули его, погрузив руки рыцаря в ледяную воду почти по плечи, приблизили лицом к воде, замерли, удерживая в паре сантиметров от неё. Теперь рыцарь вынужденно смотрел в глаза своему собственному отражению. И вдыхал исходящий от хрустальной глади гибельный холод. На первом же вздохе губы рыцаря покрылись инеем, а по горлу его прокатился ком морозного воздуха. Дойдёт до лёгких – и всё. Он осознавал это всё так же спокойно, буднично даже. Рыцарь не почувствовал: эту способность руки временно утратили, как разжались пальцы на запястьях, а затем прозрачные ладони ударили его в грудь, отбрасывая от бассейна. На нагруднике осталась небольшая вмятина, покрытая инеем. Рыцарь поспешно перевернулся на бок, подтянул под себя колено, перевернулся ещё немного, встав сразу на оба; он слегка качнулся из стороны в сторону, чтобы набрать импульс, и сумел подняться на ноги. Врага нужно встречать стоя. Даже, если руки не способны взяться за меч.

Из бассейна выбралась и встала на мрамор небольшая, на голову ниже рыцаря, прозрачная фигура, напоминающая человеческую, девичью, если судить по ширине плеч. Вместо глаз у неё повисли, лениво шевеля хвостиками, золотые рыбки. Откуда они взялись, рыцарь не знал, и вопросом этим голову себе не забивал. Но то, что в бассейне их не было – это точно.

– Возвратиться пытаешься? Да не один…

Голос водяного стража звенел хрусталём, поскрипывал снегом и хрустел льдом. И читалась в его голосе вполне выраженная печальная задумчивость.

Ответить не удавалось. Перехваченное холодом горло могло только чуть слышно сипеть. В ситуации, когда единственное оружие – слово... Впору молча признать себя безоружным и сдаться. Но нет в мире ничего, чтобы было бы сильнее, чем рыцарская воля.

– Й..Й-а.. ш..ш..ж-ел-аю фф-вый-ти отсю-да с н..н..ей.

Слова, нет, пока ещё едва различимые звуки, пробивались сквозь перехваченное спазмом и развивающимся отёком горло подобно шипастому шару «утренней звезды», пытающемуся прорваться сквозь затянутую в добрую кольчугу плоть. С трудом, болью, рывками. Рыцарь сипло выдохнул – в глазах потемнело, а колени чуть подогнулись – и проговорил на пустых лёгких, надрывно и отчаянно.

– Я желаю выйти отсюда и из крепости с ней.

Водяной страж сделал шаг в сторону девушки, склонился над ней, воздел в упреждающем жесте руку, когда рыцарь вознамерился рвануться на перехват.

– Спокойнее. Я просто смотрю.

Золотые рыбки заметались из стороны в сторону. Затем замедлились, склонились головами к подбородку водного стража. Тот распрямился, повернулся к рыцарю, вернул рыбок на их прежнее место.

– Оставь её в крепости. И уходи. Если хочешь, оставайся сам. Без тебя она эти стены не покинет. Будешь с ней. Сколько сможешь.

Рыцарь засопел, набираясь сил для новой фразы. И совершил невозможное.

– Я желаю выйти из крепости вместе с ней. Я не ищу битв, не ищу славы. Нет среди моих устремлений и жажды золота. Моё желание озвучено. Я желаю выйти из этой крепости вместе с ней. Таково моё желание.

Водный страж издал звук, с каким в глубокую воду врезается с силой брошенный крупный булыжник. Наверное, вздохнул.

– Жаль, что ты не сказал «покинуть». Всё было бы намного проще. Но… Что сказано, то сказано. Как сказано, так сказано. Твоё желание озвучено. Знаешь последствия?

Одно короткое слово потребовало усилий больше, чем предыдущая тирада.

– Знаю.

Страж кивнул – мотнулись вверх-вниз рыбки.

– Тогда, иди. И прими последствия такими, каковы они есть.

***

Укрывавший площадку перед воротами крепости снег – высотой по колено – оказался не менее сложной преградой, чем плавящийся мрамор. Всё ещё держащий девушку на руках рыцарь едва не упал. Столько разительная смена времени года его не поразила, крепость не подвластна пространству и бегу минут окружающего мира. Сколько рыцарь провёл там, за неприступными стенами? Полгода? Полтора? Десять лет? Сто? Это его заботило мало. Если точнее, то не заботило вовсе. Высвободив правую руку, удерживая девушку одной, рыцарь зачерпнул горсть чистейшего снега, сжал кулак, растапливая, предельно осторожно капнул талой водой девушке на лоб. Её длинные ресницы дрогнули, ноздри раздались, её высокая грудь поднялась, вбирая в лёгкие морозный воздух. Ещё мгновение она оставалась на руке у рыцаря, а затем одним изящным, гибким и сильным, движением выскользнула из нежного хвата. Встала босыми ногами на снег, нисколько не страдая от этого, распахнула шире глаза – чёрные, глубокие как омут, и блестящие, как антрацит – вбирая дневной свет.

Солнце, висящее по-зимнему низко, но на абсолютно ясном морозном небе, потускнело и начало сморщиваться. А хрупкая фигура освобождённой потянулась к нему, стремительно увеличилась в размерах. И продолжила свой рост. Над крепостью, над пропастью, над всем миром зазвучал оглушительный торжествующий хохот. Звучный глубокий голос поплыл, потянулся в каждый уголок сущего.

– О, глупый наивный мир! Я знала, я всегда знала, что ты не перестанешь рождать идиотов, и, рано или поздно, один из них придёт меня спасти! Несмотря ни на что! О, бедный и слабый мир! Тысячелетие ты держал меня в плену, и теперь заплатишь мне сполна! За всё! Не бойся, я не сожру тебя сразу, нет! Годы – за годы! Тысячи лет ты будешь питать меня, завидуя тем, кто сгинул до моего возвращения…

Даже теперь рыцарь не потерял своего самообладания. Он стоял, задрав голову, и смотрел, смотрел, смотрел на освобождённую им. Смотрел, молчал и слушал. Ждал.

Древнее, пленённое многие тысячи назад божество тьмы и зла торжествующе взглянуло на своего спасителя – сверху вниз – растянуло в широкой торжествующей улыбке внезапно истончившиеся губы, продемонстрировав блеснувшие мертвенной белизной острые зубы.

– О, спаситель! Для тебя я приберегла особый дар. Чтобы страдающий мир, глядя на тебя, содрогался от ужаса, видя, что бывает участь неизмеримо страшнее. Но сначала – стражи!

Божество развернулось к крепости, к каменным её привратникам, неподвижно замершим у потемневших, никому уже не нужных врат. Подняло руку…

– Назад. Ты никого не тронешь. Ни их, ни мир. Ни, тем более, меня.

Рыцарь щёлкнул пальцами, вернув Солнцу его прежнюю яркость и размер. Подхватил на лету резко уменьшившуюся и рухнувшую с высоты девушку. Нежно погладил кончиками пальцев её бледную щёку.

– Когда я создавал этот мир, его людей и богов, я знал, что синекура и благость их всех уничтожит. Изнеженные гедонистические создания, пресыщенные и вольготно живущие, попросту вымрут.

Рыцарь вздохнул и улыбнулся – грустно, с ностальгией. Глаза его переливались янтарным, серым, зелёным, словно три различных светила, стремительно проносящиеся по небосводу, озаряли из изнутри.

– Добавлять в созданный мной благостный мир всё новые и новые сущности, чтобы сделать его достаточно опасным, мне не хотелось. Да и надоело, признаться. Столько сил ушло на создание идеального мира. Хотя, уже тогда я видел, что созданные мной боги живут сами по себе, а люди – сами по себе. И все счастливы. Вот тогда я создал тебя. И борьба с тобой объединила их всех. Вынужденно, порознь не справились бы.

Рыцарь засмеялся. Чистый искристый смех прокатился над миром, унял панику, разогнал по тёмным углам людские страхи.

– Они стали сильнее, да. Более того, они научились творить необходимое зло сами. Иногда, они забывали о тебе, иногда превращали в чарующий миф. Сколько раз их армии пытались вызволить тебя. Одни, чтобы спасти. Другие надеялись управлять тобой и натравить на своих врагов…

Поникшее божество внимательно слушало своего спасителя, постепенно съёживаясь у него на руках, становясь меньше размером, молодея. А рыцарь, не обращая на спасённую почти никакого внимания, продолжал монолог.

– …Третьи надеялись вызволить тебя, чтобы уничтожить окончательно. Но это в мои планы не входило. Люди, полностью истребившие злое божество, в поисках крупиц, оставшихся от тебя, последних капель зла, истребят и друг друга. Полностью.

Теперь девушка была ростом едва ли в половину той, что рыцарь вынес из крепости. Нежно улыбнувшись, рыцарь ласково ткнул пальцем в курносый нос малой девчушки. И вернулся к своему рассказу.

– Люди и боги сильно изменились с тех пор. К худшему – да. Но теперь у них есть будущее. Которое они построят сами. А когда мир встанет на опасную грань полного истребления, вновь появишься ты.

Рыцарь вновь взглянул на спасённую: теперь на своих руках он держал младенца, на чистом розовом личике которого стремительно сменялись выражения – новорожденная никак не могла решить, улыбнуться ей, или заплакать. Рыцарь весело подмигнул младенцу и, уже не отрывая от него взгляда, закончил.

– Появишься ты. Но совсем другая. Пришло время воспитать тебя иначе, под новые задачи. Тьму и зло ты познала, теперь пришла пора познавать добро. Глядишь, через несколько тысяч лет ты сможешь приступить к изучению истинного баланса.

Бережно покачивая ребёнка, который всё же решил выбрать улыбку плачу, на руках, рыцарь зашагал по дороге прочь от крепости, унося с собой будущее созданного им – с любовью и отеческой заботой мира. Последнее, что донеслось до стоящих у ворот крепости каменных стражей, терпеливо ждущих начала следующей бессменной вахты, была иронично и весело произнесённая рыцарем фраза.

– Конечно, я мог оставить тебя в крепости, и создать новое божество, а потом слить вас воедино. Но… Я вложил в тебя столько сил и так привязался.