«История одного гнома»

Темно и сыро в Гномьем королевстве, ведь расположен Пундибар под одноимённою горою. Гора та и могуча, и сильна, и очень высока, но никогда ещё гномы не взбирались на её вершину, и никогда не видели они Солнца. Вместо того веками исследовали они горные глубины, прорыв многочисленную сеть самых разнообразных, весьма запутанных ходов, именуемых нами коридорами и лабиринтами.

Добывали гномы камни драгоценные, и драгоценный металл, но драгоценным всё это было лишь для них, и только после обработки. Сотни, тысячи лет так жили гномы; сотни, тысячи лет никто не нарушил их покой ни извне, ни изнутри.

Однако же случилось так, что во тьме кромешной, тьме подгорной, лишь изредка прорезаемой факелами и светильниками явился в этот мир гном, не похожий на всех прочих. Гном этот рос несколько капризным, своевольным, своенравным, и с детства был себе на уме. Сей гном, к великому неудовольствию и проклятиям соплеменников, не унаследовал физическую силу и выносливость, которая присуща всей породе гномьей; силу, которая в жилах их, в роду их от сотворения мира. Такие дети были величайшей редкостью, но больше ничем примечательны не были – этот же экземпляр от самого своего появления на свет отличался глубоким умом и сообразительностью – в большей степени, нежели умнейшие из старейшин. Сей гном, к несчастью для своих родичей, порою задавал чересчур неугодные, неудобные, нежеланные, каверзные вопросы, на которые взрослые либо не знали ответа, либо знали, но не хотели обсуждать, произносить вслух.

Гном же, чьё имя в эльфийских рукописях упомянуто как «Морриган», рос мальчиком весьма наблюдательным, и даже старательным, а все его капризы были от непонимания и вскорости улетучились, хотя некоторые остались и переродились в синдром отмены.

С самого начала Морриган проявлял склонность к письму, живописи и музыке; помогал же в том ему, помимо природных качеств, недуг по имени «синестезия», ведь с детства гном и видел, и слышал, и чувствовал всё в определённом цвете: так, буква «Т» всегда представлялась ему оранжевой, тогда как буква «Л» ассоциировалась исключительно с цветом зелёным. Целые слова, фразы и предложения имели для гнома ещё и цветное значение, но сие обстоятельство нисколько гному не мешало – наоборот, оно помогало ему в творчестве, оно сподвигло его впоследствии на самые невероятные действа, открытия, свершения.

Все прочие гномы не любили Морригана, всячески сторонились его, считая чудаком и чужаком – хотя, вне всякого сомнения, породы он был гномьей: как всякий гном, он был весьма трудолюбив (хоть и по-своему, в рамках своих искусств), умел вкусно приготовить пищу и проявлял навыки зодчего, хотя зодчеству его ещё не обучали. То был прирождённый скульптор, что лепил из глины; прирождённый гений, каких мало.

Несмотря на многие уникальные черты, Морриган обладал ужасным и непримиримым характером – упрямым, упорным, упёртым – точно агнец, которого силой тащат за рога к жертвенному алтарю. Очень многое не нравилось гному странному, гному строптивому в укладе и образе жизни окружающих – в особенности довлеющий над всеми мужчинами жестокий матриархат со стороны Праматери-королевы и её жриц-старейшин.

Сущая правда: мужчины гномов работали по двенадцать часов в сутки, и практически без перерыва на обед. Эти труженики, задействованные в шахтах, рудниках и каменоломнях, едва живыми и очень уставшими приползали домой к своим жёнам, дабы омыть своими руками их стопы, и вручить свежий букет цветов (если можно назвать цветами блеклую поросль подземелий). Мужчины гномов нянчили и пеленали детей; мужчины гномов готовили пищу и строили жилища; мужчины гномов ежедневно мыли посуду, вытирали пыль и совершали каждую пятницу генеральную уборку; мужчины гномов трудились, не покладая рук, и валились с ног – в то время, как женщины гномов не делали ничего, кроме вручения первым приказов и команд.

И осерчал в своём сердце Морриган, и чувство великой, вселенской справедливости пробудилось в нём. И восстал он с ложа своего, и поспешил сначала к своему отцу, затем – к своему учителю, и, наконец – к старейшине их рода.

И каждому задал гном одни и те же вопросы, что с такой обидой вырвались у него из его груди:

– Отчего такая к нам несправедливость? Отчего противоположный пол так глумится, издевается над нами? Разве мы – рабы? Ведь со стороны, мы – морлоки, а они – элои!

Отец ударил калёным прутом, и учитель выпорол суровою розгою; старейшина же не пустил на порог, хоть и ночевал Морриган у коврика двери его.

Пуще прежнего взбеленился, взъерепенился, оскалился строптивый гном – тот гном, что не приемлет гнусность никогда.

– Остынь же, отрок! Иль ты не видишь, что для нас честь даже просто пребывать, находится рядом, ведь женщины – прекрасный пол. – Цыкали на него те немногие, кто всё же попытался что-то объяснить.

– И в чём же состоит их красота, их прелесть? Чем лучше они нас? – Возмущению Морригана не было предела. – Чёртовы бездельницы, что сутки напролёт полёживают на подушках мягких и удобных!

И отмахнулся от увещеваний гном строптивый, продолжая в ярости своей великой хулить весь женский род. И скверной были его словесные излияния для окружающих; и скверной считал Морриган почитание одних и рабство других.

И случилось так, что наказали сего гнома за мелкую провинность, и заставили мыть ледяной пол, мраморный пол в библиотеке гномьей, а ковры всенепременно повелели выбить. И поставили над ним гномиху одну, что училась вместе с ним. И следила гномиха за работою Морригана, и отпускала по его душу язвительные замечания.

Гном же, на четвереньках вылизывая пол, вдруг обернулся, и глазам его предстала картина следующая: вот, он нагнувшись в три погибели, оттирает грязь, а некая особа расселась над его душой, на подушках сизых да пушистых восседая. И смеет поучать, а сама время от времени любуется собой, уставившись в зеркальце.

И взвыл несчастный гном от колкостей сверстницы своей, гневно пнул ведро с водою, и подошёл к обидчице своей, злобно глядя снизу вверх:

– Да кто же ты такая??? – Стоял и ор, и крик. – Чем хуже я тебя?

В ответ же – смех гнусный и ехидный; задорный, звонкий и обидный.

Тогда скинул Морриган гномиху с подушек, и зарядил ей звонкую пощёчину.

– Ты не смеешь бить меня, ведь женщина – богиня! – Взвизгнула особа, за горящее лицо хватаясь. – Я же – девочка!

– Как бы не так! – Рявкнул гном. – А я – мальчик! Выходит, я тружусь в поте своего лица, а ты сидишь, и измываешься надо мною? Бери же в руки свои тряпку, и три полки книжные! Тоже делай что-то, а иначе... Знай своё место, женщина! Когда мужчина говорит – женщина молчит! Не позволю о себя я ноги вытирать, точно о тряпицу!

Но девица оказалась не из робкого десятка, и обрушила на главу Морригана тяжёлый подсвечник, после которого тот рухнул навзничь, и лежал так некоторое время, в луже вылившейся из ведра мутной жижи.

– Ох, как же ты пожалеешь! – Изрекла гномиха. – Грязный раб, посмевший осквернить моё прекрасное лице поганою рукою своею... Век тебе не отмыться за это!

Когда о случившемся узнали старшие, разговоров было целую неделю – только и говорили все о том, что нашёлся некто, бросивший вызов тысячелетней гегемонии феминисток.

Морригана, уже предварительно измученного, избитого, вывели на центральную площадь подземного городища, дабы теперь уже высшие матриархи вершили над ним свой суд.

Вот, всё громче и громе барабанный гул: тяжёлый грохот приближается, а вместе с ним – Морана, в титуле Праматери всех гномов, очередная королева древнего Гномьего матриархата. Десятки рабов несли на своём горбу носилки, в которых безмятежно покоилась пухлая, тучная, пожилая женщина; огромная царственная туша, что руководила всем Пундибаром.

Как только процессия остановилась, и Морана любезно снизошла до подчинённых своих, то враз все опустились на колени – все, кроме гордеца Морригана, который даже не склонил своей главы при виде королевы. Его взгляд был дерзок, а разум – нерушим ничьими речами.

И толкнули Морригана матриархи, что стояли позади него, довлея, как коршуны над добычею своею. Свои же, родные и близкие побивали гнома давеча; родители отвернулись от отпрыска своего.

– Пади же ниц, о раб! Иль ты не видишь, кто перед тобою?! – Стегали гнома по плечам плетьми надсмотрщики.

– Что с того? – Как можно более невозмутимо выдавил из себя Морриган. – Никогда я не склонюсь пред женщиной! Слишком низко это для меня. Я тоже гном, я тоже существо живое! Не пустое место я. Мы все либо равны, либо... Надобно б создать движение за права мужчин!

– Что за идеи о равноправии? – Лениво произнесла Морана, округляя глаза от удивления. – Всё это есть сущие кривотолки! От Богини-матери все мы откололись, и я – наместница её.

– Наместница, но не богиня! – Сузил глаза упрямец, глядя Моране прямо в лицо. – Мы ничем не хуже и не лучше; мы заслуживаем более хорошего к себе отношения. Мы не скот в стаде вашем.

– Какие речи ты несёшь, глупец! – Шипели за спиной учителя. – Разве этому мы тебя учили?

– Учили вы смирению и послушанию; однако же никто не смог мне ответить внятно, чётко, ясно и понятно на простой вопрос: отчего есть Женский день, а Мужского дня не существует?

– Есть День защитника Отчизны!

– Разве всякий гном – защитник? Если он – малое дитя, глубокий старик или убогий калека – какой с него защитник? Выходит, у всех без исключения женщин гномов есть праздник, но не у всех мужчин гномов он существует. Так почему же нет Мужского дня???

– Потому что вначале была Богиня-мать...

– Богиня-мать, богиня-мать (чёрт бы её драть)... – Перебил Морриган. – Где доказательства? Помимо её статуи во дворце. Докажите мне, что она была в действительности! Или же всё это – лишь ваши выдумки? Выдумки, созданные для того, чтобы мужчины работали, а женщины не делали ничего? С какой это стати труд есть сугубо мужской удел? Ведь всякий раз я вижу, как представительницы якобы прекрасного пола только и малюют себя перед зеркалами, облачаются в различные наряды да полёживают на подушках. Их когти столь же длинны, как когти дикого зверя; их ресницы столь же длинны, как... Сие есть всяческая неприглядная мерзость лично для меня. Итак, спрашиваю вас: в чём же состоит вся прелесть, вся уникальность женщин? Только лишь в том, что они краше нас, мужчин? Чем объясняется их избранность? Разве рассыплются, переломятся они, если возьмут в свои руки метлу али тряпицу? Читал я много книг, и ни в одной не писано, что и все прочие народы этого мира живут так же. Только у гномов этот матриархат, будь он неладен.

– Нет никаких других народов в этом мире, кроме нас, гномов! – Отрезала Морана, и по её поведению было видно, что терпению её пришёл венец. – Это написано к слову и для разнообразия; теперь же подойди, о безусый юнец, встань на колени и целуй мне мои ноги – как раз я их ещё не мыла.

В затхлом, спёртом воздухе гигантской пещеры повисло длительное молчание; все застыли в ожидании, но тщетно: в гордости своей великой Морриган остался на месте, не пошевелив и пальцем (хотя гному так и хотелось выплеснуть на стопы Мораны свою слюну и даже гной). И множилось порицание в головах гномов, ибо впервые такое происходит с ними, здесь и сейчас – чтобы какая-то малявка посмела оспорить основы основ?..

Жестоким и суровым было наказание для гнома, ибо оголили тому зад, и при всех нещадно били дрыном деревянным, до синевы и проступившей крови. Но ни слова, ни звука не произнёс Морриган, хотя по своей природе был он слаб здоровьем, и было ему сейчас очень и очень больно.

Гнома гордого, гнома строптивого отвели в темницу и заперли там на некоторое время. Ему давали питьё и пищу – но, во-первых, это было редко, а, во-вторых, есть и пить это было почти невозможно.

В результате ли последствий голодного обморока, или чего ещё, но почудилось, примерещилось гному во тьме, что некий старик стоит по ту сторону его запертой, в железный прут, клетки, и вздыхает.

– Чего тебе, старче? – Как сквозь сон промычал Морриган.

– Не думай, не думай, что так было всегда; не думай, не думай, что так будет всегда. – Загадкою молвил старик и удалился, испарился, точно сквозь землю провалился.

Пришло время, и выпустили гнома на волю, но не чувствовал себя Морриган свободным целиком и полностью, ибо жить в тоталитарном, автократическом государстве немыслимо; тяжко проживать, когда постоянно подавляют твоё мнение, взамен навязывая своё.

Череда мелких неудач оказалась лишь разминкой: близилось 9-летие Морригана – согласно обычаю, 14-летние гномихи женят на себе 9-летних гномов. Некоторое время они проживают вместе, ведя быт и принюхиваясь друг к другу, а по достижению гномом его 21-летия пара заводит потомство, после чего мужчина-гном окончательно становится рабом до конца своих дней, а ведь гномам отпущено три человечьих срока. Сверх же того, всякая гномиха запросто заводит себе гарем, состоящий ровно из дюжины гномов, по усмотрению её, и в обязанности гномов входит ежедневное дарение цветов, ежедневное омовение стоп, ежедневные пляски перед такой вот госпожой, и перспектива сия была не радужной, а поделать ничего было нельзя – таковы уж порядки, законы, традиции и обычаи гномьего народа испокон веков.

«Сущее бедствие на мою голову», твердил строптивый гном. «Никак я не хочу жениться; разве обязан я дарить цветы своей возможной супруге и мыть ей ноги, ведь будет так каждый день вплоть до того дня, пока я не закрою свои глаза».

Другим, иным, чужим Морриган чувствовал себя всегда – будто он и не гном вовсе, а инопланетная субстанция, хоть и из плоти и крови. Никогда ему не хотелось заводить детей и уж тем более нянчиться с ними – зачем они ему? Будут лишь мешать да отвлекать, не давая сосредоточиться на какой-либо высокодуховной идее, ведь летописец, живописец и флейтист он, Морриган. Чуждо ему донельзя всё земное и мирское, претит весьма.

И уходил гном от реальности в места силы, подальше от всех прочих гномов. И черпал вдохновение для своих трудов из всего того, что видел, слышал, ощущал. Много времени проводил он в раздумьях, пока не решился бежать, однако же помыслить о сём было гораздо проще, нежели свершить.

Морриган был достаточно умён, и прекрасно понимал, что выбраться наружу не так-то просто; знал он и то, что идти вниз, на самое дно, углубляться киркою дальше в камень есть величайшая глупость и бессмыслица – важнее было либо найти какое-нибудь боковое отверстие в бесконечном лабиринте, либо прокладывать себе путь под горой прямо на самый верх, к её вершине. Как всё это сделать – ума нужна палата, но даже в этом случае, даже в случае успеха его найдут и приведут на очередной суд, что не есть хорошо. Нужно, нужно натворить нечто такое, отчего гномы сами должны будут изгнать его, Морригана долой.

И тогда гном решился на немыслимое: он отважился подорвать веру своих соплеменников. Выбрав день и час, он сокрушил основание статуи Богини-Праматери, и она, рухнув, как подкошенная, разбилась на мелкие обломки. В это время в жертвенном зале присутствовали многие важные особы, гномихи-матриархи, жрицы и сама королева-Праматерь.

– Ну? – Спросил Морриган, выступая вперёд и держа в руках лом и тяжёлую кувалду, взирая на опешившую от случившегося публику. – Ожила ли ваша Богиня? Восстала ли из прошлого? Каким образом она меня покарает? И покарает ли? Замучается пыль глотать!

– Не богохульствуй! – Бросили ему в ответ. – Вне зависимости от того, веришь ты в Госпожу, или нет, она существует.

– Глупцы! – Отвечал Морриган. – Вы верите в пустой звук, в ничто. Вы соорудили себе статую, и поклоняетесь ей. Вы сдуваете с этой глыбы пылинки, протираете каждую деталь. Вы придумали себе это божество, но его нет! Нет никаких богов, и...

– Довольно!!! – Поднялась тут гномья королева. – За сей проступок, за злодеяние сие, изгоняешься ты из стада нашего; стада, численность которого вот уже сто сорок четыре тысячи. Нет тебе возврата в земли наши, нет тебе прощения. Се, изыди из чертога моего, дщерь, и впредь не возвращайся! Таково наказание твоё.

Морриган ликовал, несмотря на всеобщее осуждение и поругание. Прокляли, прокляли, прокляли его навеки и изгнали, но, уходя, он шёл с гордо поднятою головою, твёрдо веря в то, что делает; твёрдо веря в себя.