«Комната 313»

Дождь начинался незаметно. Сначала просто посерело небо, затем стекло в архивной комнате покрылось плёнкой мелких капель, будто кто-то медленно, методично поливал его из лейки. С каждой минутой капли становились крупнее, удары по стеклу — громче, равномернее. Будто дождь тоже был живым и только набирал силу.

В здании университета было сыро и тихо. Старый факультет — литература, философия, архив — находился в южном крыле, которое в народе прозвали "мертвым крылом". Здесь не учились первокурсники. Здесь не проводили лекции. Только редкие аспиранты, да преподаватели-старички, ковырялись в пыльных архивах.

Яна осталась одна.

Окна запотели. Свет в потолочных лампах мигал с той неровной частотой, от которой невольно щуришься. На стенах пятнами лежали тени от стеллажей, и казалось, что они шевелятся, медленно переползают с места на место, подстраиваясь под неё.

На столе перед Яной — разложенные папки, старые книги без обложек, полураспавшиеся каталожные карточки, исписанные корявым почерком. Она склонилась над конспектом с головой, но мысли с каждой минутой расплывались. Буквы в глазах прыгали, как мошки под светом.

— Чёрт… — тихо выдохнула она и потянулась, чувствуя, как затекла спина.

Пальцы задели край нижней полки. Что-то твердое, прямоугольное, будто спрятанное нарочно. Она наклонилась, отодвинула папки — те, рассыпаясь, вывалились на пол. Под ними лежала старая коробочка, вся в пыли и пожелтевших бумажках.

Внутри — диктофон.

Модель старая, с облупленной серой пластиковой поверхностью. На корпусе — наклейка, частично оторванная. Остались только выцветшие чернила:

А.Г. Лобанов

Имя врезалось в память.

Александр Григорьевич Лобанов.
Профессор кафедры зарубежной литературы. Тот самый, что читал Яне в первом семестре курс по декадентству и раннему готическому роману. Он говорил с низким голосом, с необычным придыханием, как будто каждая лекция — исповедь. Он казался ей странным, даже пугающим. Вечно в тени, в сером пальто и с тетрадкой в руках.

Год назад он повесился. Прямо в здании университета.
Была короткая заметка на сайте: "Университет выражает соболезнования в связи с кончиной уважаемого профессора Лобанова."

Но никаких подробностей. Ни похорон, ни причины. Только молчание и пустая, запертая кафедра.

Яна взяла диктофон в руки. Тот был тёплым. Будто кто-то недавно держал его. Внутри раздался лёгкий щелчок — батарея ещё держала заряд. Экран мигнул тускло, но запись осталась.

Одна.

Аудиофайл: 001. Дата: неизвестна. Длина: 03:57.

Яна, не думая, нажала "Play".

Сначала — густая, вязкая тишина. Словно кто-то забыл выключить микрофон и просто дышал рядом. Потом — звук, похожий на шорохи. Не шум улицы, не ветер. Что-то… ближе. Живое. Неровное дыхание. Судорожное.

И голос.

Искажённый, срывающийся. Голос мужчины — низкий, исступлённый, сорванный криком, но сдержанный страхом:

— Я… больше не могу. Она… она здесь.

(долгая пауза, будто он сдерживал рвоту)

— Она проснулась. И теперь — везде. В стенах, в зеркалах.

— Не входите… не входите, ни при каких условиях.

— Комната 313.

— Это не место. Это существо. Это… это пустота, принявшая облик.

(резкий скрежет, что-то падает, слышен плач)

— Она не прощает. Она видит.

— …и если вы это слышите… она уже знает, кто вы.

Вдруг звук пропал. Но запись ещё шла.

В течение двадцати секунд — только абсолютная, непроницаемая тишина.
И потом — последний, еле слышный шёпот. Голос уже не звучал, а царапал ухо:

— Она смотрит…
— …на тебя.

Диктофон выключился сам по себе.

Яна замерла. Ладони вспотели. Горло пересохло.

Она сидела, уставившись в экранчик, пока тот не потух.
Шорох дождя за окном стал громче. Казалось, что капли барабанят теперь с чётким ритмом — раз, два… раз, два… как шаги.

Она поднялась, будто под гипнозом. Вышла в коридор. Свет там мигал так же тревожно. Мимо пронёсся порыв сквозняка, и один из листов вылетел из папки, прилипнув к её ноге.

Яна свернула за угол.

Рядом с туалетом, где раньше был просто тупик стены, теперь была дверь.

Старая, обугленная, покрытая разводами, словно от воды или копоти. Она казалась живой. Доски дышали. На поверхности — вырезанный, будто ногтями, номер:

313

Не табличка. Не краска. А будто кто-то выцарапал его, судорожно, с усилием.

У Яны пересохло во рту. Она не могла пошевелиться.

И тут…
Дверь вздрогнула.
Легко. Плавно. Будто шевельнулось не дерево, а что-то живое под ним.

И в ту же секунду из диктофона, забытого в кармане её пальто, снова заиграла запись.
Без кнопки. Без команды.

Тот же голос. Но теперь — лишь один фрагмент:

— Уже поздно.

Шорох.

— Ты её… услышала.