«Н И Ч Е Г О»: Приют для потерянных в аду.

В глубине ада, там, где реки лавы сворачиваются в спирали отчаяния, а воздух пропитан гарью и шепотом проклятых, стоит таверна «Н И Ч Е Г О». Её стены — не груда обугленных костей, как можно было бы ожидать, а толстые бревна, словно вырубленные из стволов древних деревьев, что росли здесь ещё до того, как ад стал адом. Их поверхность, покрытая трещинами и шрамами, напоминает кожу старого моряка, а не адскую плоть. Дверь, низкая и покосившаяся, скрипит не жалобно, а приветливо, будто старый пес, узнавший хозяина. Внутри — не пещера с копотью, а просторное помещение, где потолок подпирают балки, черные от времени, но крепкие, как совесть праведника. На них висят фонари из матового стекла, внутри которых мерцают не адские огни, а теплые шары света, похожие на закаты, украденные у мира живых.

За стойкой, вытесанной из камня, похожего на застывший мед, стоит хозяин. Его лицо — карта былых сражений: шрам через левую бровь, словно река, обогнувшая гору, нос сломан когда-то, но не грубо, а с изяществом, будто его поправил скульптор, недовольный симметрией. Он наливает напитки в глиняные кружки, которые звенит глухо, как колокол под водой. Здесь не пьют расплавленное золото или кровь грешников — в «Н И Ч Е Г О» подают вино, густое, как ночь в сосновом лесу, и чай из высушенных цветов адского шиповника, от которого на языке остается сладость, словно после поцелуя.

Гости здесь — не демоны с когтями и копытами, а странные существа, чьи силуэты словно вырезаны из теней. В углу сидит женщина в платье из пепла; когда она двигается, ткань рассыпается и вновь собирается, будто стая воробьев. Рядом с ней — мужчина с лицом, закрытым маской из пергамента, на которой чернилами выведены вечно меняющиеся буквы. Они не говорят — они шелестят, как страницы забытой книги. Но чаще здесь встречаешь таких, как ты: усталых путников, что забрели сюда не из-за карт или проклятий, а потому что дороги ада, как и дороги жизни, иногда ведут в нужное место.

Огонь в камине не ядовито-зеленый и не синий, как лед, а рыжий, как шкура лисы. Он потрескивает, не шипя, а будто пересказывая старые анекдоты. Дым стелется по полу, цепляясь за сапоги посетителей, но не едкий — пахнет корицей и смолой, словно кто-то замешал в огонь кусочки Рождества. На полках за стойкой — банки с вареньем из гранатовых зерен, которые светятся изнутри, как крошечные сердца, и бочонки с медом, тягучим, как время в этом месте. Хозяин иногда ставит на стол тарелку с печеньем, которое хрустит так, будто ломаешь кости.

И если спросишь, откуда здесь столько… земного, он усмехнется, поправит полотенце на плече (не белое, конечно, а серое, как пепел после доброго костра) и скажет: «Ад — это не только боль. Это еще и то, что ты носишь с собой. А люди, даже потерянные, тащат за собой обрывки того, что когда-то согревало. Вот я и собираю эти обрывки. Кипячу их в котелке, замешиваю в тесто. Получается неплохо».

А потом, когда ты допьешь свой чай и захочешь спросить, как найти выход, он вдруг наклонится ближе, и его глаза — не бездны, а просто темные, глубокие, как колодцы в заброшенных деревнях — остановят тебя: «Выход? Милый, ты уже здесь. Но если хочешь обратно…» Он махнет рукой в сторону двери, которая теперь ведет не в бесконечную пустоту, а в узкий коридор, освещенный теми самыми фонарями. «Просто иди, пока не вспомнишь, зачем пришел. Или останься. У меня всегда есть свободные стулья».

И ты поймешь, что это не просто таверна. Это место, где ад учится быть домом.

...

— Интересная история, да? — внезапно раздается голос за вашей спиной. Вы оборачиваетесь: перед вами стоит тот самый хозяин, только теперь он не в дымном зале, а здесь, на краю вашего восприятия. Его руки в пятнах от старых ожогов, но движения мягкие, как у пекаря. Он поправляет нарукавники, сшитые из ткани, похожей на крылья моли, и улыбается так, будто только что поделился с вами секретом вселенной. — Просто я иногда рассказываю её тем, кто кажется… потерянным. Ну, или тем, кто просто хочет послушать. — Он пожимает плечами, и в его голосе звучит смесь азарта и спокойствия, будто он одновременно и игрок, и крупье. — Кстати, если вдруг окажетесь в наших краях — спрашивайте «Ничего». Дверь всегда приоткрыта. Ну, или… не всегда. Но для тех, кто умеет слушать, — точно.

Он исчезает, оставив в воздухе запах дыма и чего-то сладкого, а вы вдруг замечаете, что держите в руке глиняную кружку с остатками чая, которого не заказывали. На дне — гранатовое зернышко, светящееся тусклым рубиновым светом. Может, это приглашение? Или просто адский сувенир… Решайте сами. В конце концов, дороги, даже адские, любят тех, кто не боится свернуть.