«Побеждённые, но не сдавшиеся» или История о разрушенной сказке ребячьей правоты

Капитан «Тарзана» не выдержал. Но не выдержал он слишком поздно. Теперь, чтобы уступить «соплякам» дорогу, пришлось так резко положить руль на борт, что белый крейсер с маху вошел в поворот кормой к ветру. В так называемый фордак. А фордак, неожиданный для экипажа, да еще при таком славном, крепнущем ветерке — штука коварная.

Конечно, многотонную махину с балластным фальшкилем не перевернул бы и крепкий шквал. Но случилось другое. С борта на борт пошло вокруг мачты длинное металлическое бревно гика. Это — горизонтальный ствол, к которому крепится нижний край паруса. Стремительный, никем не одержанный гик грянулся о подветренный бакштаг и ванты. Стальные тросы не выдержали удара. Вырванные из борта, они спиралями скрутились в воздухе. Тонкая дюралевая мачта, ломаясь у краспиц, пошла концом к палубе. Парусина снежными грудами накрыла орущий ругательства экипаж «Тарзана».

Лесь оглянулся лишь мельком. И продолжал сжимать румпель, не дрогнув на курсе.

— Ох, Лесь… — произнес дядя Сима четвертый раз.

— А кто виноват? — сказал с носа Вязников. — Мы во всем были правы. Даже флаг подняли, что меняем курс влево…

Он опять прыгнул с рубки и стал спускать гордо поднятый недавно желтый флажок «Индиа» международного свода сигналов, не чувствуя направленного на яхточку сурового, стального, злого взгляда, идущего от оставленного позади ими подбитого, поломанного трансатлантика.

Конечно, «Ашотик» здесь был прав, касаемо правил расхождения. Конечно, его шкипер имел право гордо поднять соответствующий сигнал, потому что внезапно захотелось ему подобраться ближе к Казачьему мысу и сделать резкий поворот не только наперерез курса идущей себе ровно океанской яхты крейсерского класса, но и будучи в непосредственной от неё близости. Имел. И должен был «Тарзан» отступить, отвернуть, руководствуясь отнюдь не только Международными правилами предупреждения столкновений судов, но ещё и старейшим универсальным принципом «дай дорогу дураку», тем более времени на манёвр ему хватало, и людей на палубе для быстрого и безопасного перекидывания гика тоже. Мы не об этом. И не о том, что подобные выкрутасы в яхтенном спорте вообще-то стоят за гранью приличия, невзирая на свод МППСС, и даже не о том, что из того же самого МППСС косвенно следует необходимость всеми силами избегать столкновений судов. Да, даже путём отступления от этого самого главного свода морских законов кораблевождения. Но мы не об этом.

Мы о том, что зря чьи-то мысли выразил Командор, говоря о том, будто экипаж трансатлантика понимал — за столкновение им придется отвечать. Отвечать им за нарушение и столкновение придётся, конечно… будь они обычными людьми, но антагонист, вообще-то, не обязан следовать правилам, и чести, и благородству — на то он и антагонист, на то он и противопоставлен добру самим Автором. Зло отступило, побеждённое… да побеждённое ли, ведь можно легко выиграть битву и проиграть войну. История нам давала тому немало подтверждений.

И поэтому со стороны Тарзана, под многоголосые крики и крепкую ругань, под авральные работы и попытки развернуть тяжёлую яхту носом к волнам, на быстро удаляющийся швертбот с наглыми мальчиками спокойно, прищурено, глядел тот самый Автоматчик… Сорока трёх лет, с тремя горячими точками за спиной… не этим недоразумением несостоявшейся гражданской войны, а настоящими… с восьмью нашивками, с медалями и орденами, уставший, выгоревший, но не сломившийся солдат, давно вырвавшийся из этого кровавого кошмара в море, почти ничего о нём не зная, а теперь спокойно, по несколько раз за сезон, пересекая Атлантику. Лейтенант Гвардии глядел слегка прищурено и… не то, чтобы зло, как-то так он много раз спокойно совмещал мушку и целик, спокойно нажимал пальцем крючок и спокойно удерживал в руках винтовку. Но в этот раз не из чего стрелять.

Или есть из чего? Ведь слово иногда ранит верней, чем сталь…

Потом он отвернулся. Остро хотелось закурить, но на борту было правило — никакого огня, даже если очень хочется. Потом он выругался ещё раз, представив себе расходы на ремонт. Потом Лейтенант работал со своим экипажем, крепил к борту мачту, потом вылавливал все фалы и прочие тросы, чтобы их не намотало на винт, и всё это время в его голове быстро проносились мысли, формируя на ходу следующую цепочку: итак, раз идиоты из «Бригантины», судя по флажку, их подставили, нужно объяснить, почему мы не отвернули; почти полный бакштаг левого галса не оправдание точно, поворот могли успеть дать; значит, мы будто не успевали… потому, что руль не управлялся, например, перо заклинило, или ещё лучше — ослаб штуртрос, с ролика слетел и его зажевало; значит надо поднять шары и ромбы… отставить, надо поднять Дельту, она всегда под рукой в рубке, и сигнал поднять с наветренного борта так, чтобы его будто закрывало парусом. Не увидели, что поделать, обыкновенная случайность, а далее посмотрим, кто кого.

И были завершены авральные работы, и было короткое обсуждение того, что им делать и главное — что говорить. И вот под шум ветра, под плески волны, когда Ашотик почти скрылся из глаз, в радиоэфире на частоте 156 и ещё восемь десятых мегагерца понеслись стремительные кванты, представляющие себя волнами, которые думают, что они — кванты. И несли они следующий разговор:

— «Берег-три», «Берег-три», это моторно-парусная яхта «Тарзан», моторно-парусная яхта «Тарзан», Pan-Pan, Pan-Pan, Pan-Pan. Over.

— «Тарзан», «Тарзан», это «Берег-три», «Берег-три». Вопрос: что у вас? Over.

— «Берег-три», «Берег-три», это «Тарзан», «Тарзан». Ответ: дрейфуем без хода на траверзе мыса Казачьего, Казачьего, сломана мачта, сломана мачта, угрозы экипажу и судну нет, угрозы экипажу и судну нет, возвращаемся в марину. Over.

— «Тарзан», «Тарзан», это «Берег-три», «Берег-три». Понял. Вопрос: требуется помощь, требуется помощь? Over.

— «Берег-три», «Берег-три», это «Тарзан», «Тарзан». Ответ: помощь не требуется, помощь не требуется, справляемся своими силами. Сообщим когда дадим ход. Over.

— «Тарзан», «Тарзан», это «Берег-три», «Берег-три». Понял. Ждём. Over and out.

В это время, пока шли переговоры пострадавшей яхты с далёким Берегом-три, позывным центральной диспетчерской яхт-клуба «Алые паруса», на борту шла работа, такая, своеобразная. Ухитриться среди переплетения такелажа рухнувшей мачты найти и подтянуть флаг-фал и прицепить к нему «Дельту» было не такой проблемой, как имитировать неисправность. Штуртросы на сто двенадцатом проекте, как и на многих других яхтах самых разных классов, тянулась вначале через машинное, над обшивкой подволока, и потом проходили через ролики на водонепроницаемой переборке, меняя своё направление два раза и потом выходя в рубку. Никакой гидравлики, никакой электроники, была это самая простая схема, в которой почти нечему ломаться, кроме обрыва штуртроса и… его заклинивания на том самом ролике. И да, именно поэтому целых три человека буквально ломали голову, пытаясь придумать, что же случилось, почему штуртрос всё же ослаб — а иначе как он «слетел» при нормальном ролике? Пока, наконец, до них не дошло, что для восстановления им всё одно нужно ослаблять талрепы, и там уже никто не поймёт, было это ослабление или нет?

Так что последовательность действий повторили максимально точно. Вначале изобразили неспешный ремонт, когда аккуратно снимали обшивку подволока, там, где талрепы и находятся и потом нужный талреп раскручивали, потом изобразили ремонт авральный, когда не оставалось времени крутить талреп и тросик пытались высвободить грубой силой… Вернее, нет — вначале его всё же заставили слететь с ролика и хорошенько зажевали именно в том положении руля, какое оно и было при последнем курсе, далее попытались изобразить панику, как рулевой изо всех сил крутит едва поддающееся штурвальное колесо, когда швертбот якобы вот-вот столкнётся. Следы, дело в следах, нужном следе на ролике, который, несомненно, будут изучать. Ну и в итоге трос высвободили, сам ролик признали годным, натяг восстановили, и на этом все злодейские действия завершились. Осталось только запустить дизель, радировать «Берегу-три», что они возвращаются и… не забыть придумать ответы на разные, несомненно, могущие возникнуть вопросы.

Какие вопросы? А вот, например…

Почему швертбот оказался у вас на курсе? Вкратце: мы его давно видели, он шёл навстречу, точно без пересечения курсов, а потом вдруг резко поднял Индиа и начал манёвр влево.

Почему вы не меняли курс, хотя по схеме имели левый галс? Мы не должны были менять свой курс, мы шли под Дельтой. Да, плохая управляемость.

Что случилось? Внезапно заклинило рулевое, поняли, что штуртрос слетел, а с таким ходом с зафиксированным рулём очень тяжело парусами поворачивать. Вот и шли равномерно и прямолинейно, чинились.

Почему паруса не убрали? А зачем? Всё одно поблизости нет никого кроме того швертбота на встречном курсе, работы на пару минут. Теперь-то понимаем, что надо было лечь в дрейф, но вот так, самое начало рейса — и небольшая досадная неисправность, поэтому отнеслись так халатно. Ну, не то чтобы халатно, но да, расслабились. Собственно, поэтому на берег мы ничего не сообщили, предваряя следующий вопрос. Потому что ситуация не критическая.

Почему, наконец, сломало мачту? Швертбот шёл на пересечение нашего курса, не реагируя на наши сигналы, поэтому пришлось срочно уходить от столкновения путём входа в поворот фордевинд. При повороте не уследили за гиком, он оборвал ванты, мачта легла.

Почему и отчего… много вопросов и много ответов, которые они придумывали всё время, пока шли назад, еле-еле ковыляя на трёх узлах. Потому что возникли уже настоящие, серьёзные опасения за целостность их корпуса. На левом борту, например, как раз под русленем пошла заметная трещина в стеклопластике. Не сквозная, понятное дело — у сто двенадцатого проекта корпус металлический, в обтяжке стеклопластиком. Но всё равно очень такая, знаете, неприятная трещина.

Вот и шли они еле-еле, побеждённые горделивым мальчишкой… побежденные, но отнюдь не сдавшиеся, и придумывали складную историю, отчего и почему?

— Почему? — спрашивал Лейтенанта уже вечером, уже в освещённой огнями марине, в своём кабинете основатель их яхт-клуба.

— Николаич, ну почему, ну как ты мог, ты же…

И он резко осёкся, почувствовав в ответ взгляд, стальной взгляд.

— Валентин Викторович, — размеренно и обманчиво спокойно начал говорить взбешенный Автоматчик, впервые за долгое время назвав Капитана по имени и отчеству. — Давай ты выслушаешь меня, хорошо? Объясни такому криворукому и непонимающему мне, почему это у нас салаги с «Бригантины» ходят по акватории буквально как им вздумается, вообще игнорируя другие суда, словно их и нет на белом свете? Не знаешь? Я вот, представь себе, тоже не знаю. Да я бы сам в такую дурость и не поверил, расскажи мне кто другой… кабы один швертбот мне вдруг не начал резать курс. А теперь сам представь: с таким ветром мы дали под десять узлов, перо заклинившее, тут перед носом эти ещё. Без ухода на фордевинд мы не успевали поменять курс, никак, поэтому шли как шли. Думали, сообразят и сами приведутся к ветру. А они, представь себе, пёрли вперед, будто вообще не видя Тарзана! Ну что, надо спасать дураков, стакселем еле-еле успели сманеврировать, да ещё вроде руль расклинили, только гик не удержали, и он грота-ванты порвал. Ну и сам видишь. Вот так я и мог. Или думаешь, что зря разменял свою мачту на их швертбот?

Закончив этот монолог, Лейтенант замолк. Глава же их яхтенного клуба молчал, хмурился и обдумывал всё только что услышанное.

— Швертбот точно Бригантины? — наконец, задал он первый вопрос.

— Флаг их. Номер Эн тридцать четыре. Да, их.

И снова молчание, и снова тяжёлые мысли у обоих собеседников.

Потом Капитан вздохнул, медленно подошёл к своему раритетному креслу и сел, тяжело опершись о стол. Старый крепкий дуб даже не скрипнул. Автоматчик спокойно устроился рядом на месте посетителя. Основатель ещё посидел минуту, ничего не говоря, после чего хлопнул ладонью по столешнице. Усталое лицо резко переменилось, теперь за массивным столом восседал суровый капитан дальнего плавания.

— Говори, — жестко приказал он. — Всё.

И далее больше часа он внимательно слушал рассказ одного из своих старых знакомых и одного из лучших республиканских призёров по первой и третьей категории крейсерских гонок. По ходу повествования он постоянно прерывал Лейтенанта и задавал вопросы, внимательно анализируя ответы. Картина сложилась довольно быстро, не совсем было только понятно, где Лейтенант темнит, а он темнит точно, всё же военная служба накладывает свой отпечаток. Но поскольку подловить даже на косвенной лжи ему так и не удалось, то в итоге Капитан решил: даже если этот хитрец о чём-то умолчал, то в мелочах.

— Почему ты повернул? — под конец, спросил Капитан. — Я ведь знаю тебя, я давно знаю, ты слишком гордый для этого. Так почему повернул? У тебя стальной корпус, ты бы их лодочку даже не заметил. А ты повернул. Почему?

А что тут мог сказать Лейтенант? Почему повернул? Он, кажется, знает ответ, и ответ этот будет почти таким же полным лжи, как рассказанная недавно басенка.

— Я просто вспомнил себя, — стараясь умерить пафос, произнёс он. — Ещё до Афгана, до Приднестровья, когда маленький и глупый Серёжа повернул не туда, только вот другие не повернули, и с тех пор он иногда ночами оказывается среди проклятого жёлтого песка и палящего солнца цвета крови, и потом просыпается в поту и кричит. Поэтому я повернул. Поэтому спас. Железо что, железо оно давно мертво, люди только живые. Когда-нибудь мне это зачтётся. Вот и всё.

Ещё минуты полторы хозяин кабинета молчал, с одной стороны хорошо зная и в чём-то понимая этого страшного человека, с другой же стороны даже не пытаясь понять, что вдруг нашло на холодного и циничного гвардейца? Но голова у него уже побаливала, хотелось принять горячительного и домой, и домой, поэтому, не продолжив их беседу, Валентин Викторович негромко произнёс:

— Ладно. Я услышал. Васильчу я сам сообщу, будем думать. Всё. Иди. Ох, опять проблемы на мою седую голову… когда же это прекратится?

Последнего Лейтенант, впрочем, уже не услышал за закрытой дверью.

Дальнейшее, на самом деле, особо интереса не представляет.

На следующий день Валентин Викторович Мурзалов и Александр Васильевич, но не Суворов, а Щербицкий, встретились на нейтральной территории, в старом охотничьем ресторане «Камышовый кот» что близ Старой площади, и обсудили неприятную ситуацию. Лейтенант тогда не присутствовал, Лейтенант разъезжал по всей области и искал место, где есть аргоновая сварка, потому что сломанная мачта решением коллектива мастеров «Парусов» была скорее ремонтопригодна, чем нет. Только усилители надо ещё дополнительно наварить, от основания и далее на метр от места излома.

Но это всё лирика. Разговор выдался не то, чтобы тяжёлый, скорее двое коллег по общему делу, ходивших вместе ещё на «Даре Молодёжи», пытались решить, а что им действительно делать-то? Про наказание виновников аварии никто особо не говорил, потому что заведующий местным филиалом «Бригантины» собирался разобраться «со своими дурнями» самолично, по его же словам, ну а Мурзалов не возражал — выспавшийся, но особо не подобревший Лейтенант утром цинично в ответ на один вопрос бросил:

— А смысл в административке, в суде? Вот скажи, что с них взять, салаг, если все их рублики не покроют мне даже ремонт мачты? Ну их. Не хочу мараться.

Поэтому ещё через три дня, когда Щербицкий облазил всю пострадавшую яхту и изучил самые интересные места, когда расспросил весь экипаж и шкипера и получил всеобъемлющую картину происшествия, состоялось экстренное собрание руководства двух клубов, на которое пригласили также всех участников чуть не случившегося столкновения судов.

И зря кто-то думает, будто не раз упоминаемые клубы как-то конкурировали, будто маленький завидовал большому… серьёзно? Нет, завидовать «Алым Парусам» воспитанники филиала «Бригантины» завидовали, конечно, да у любого дух захватит при виде огромных, летящих по воде крейсерских яхт, но озёрные швертботы класса «М» никак не могут быть конкурентами спортивным судам, рассчитанным вообще-то на кругосветки и в кругосветки ходившим! Не место конкуренции, когда один клуб готовит будущие кадры для другого!

И поэтому случившееся оба руководителя восприняли как личное оскорбление.

И поэтому разбирательство устроили серьёзное.

Непонятно, как повернулись бы дальнейшие события, будь мальчишки хоть немного поспокойнее и рассудительней, но очень зря, конечно, бравый Лесь под насмешливым взглядом Автоматчика почти кричал всем про правый галс и то, что никакой Дельты они видеть не видели. Зря, потому что дядя Сима, конечно, про остальной экипаж переживал и старался перетянуть дело в их правоту, но насчёт проклятой «Дельты» он-то не был уверен: точнее, не был уверен в её отсутствии. Да, мелькало что-то там, в районе топа, и вот именно «что-то». И это он прямо и высказал.

Ну а добил команду посчитавшего себя слишком правым швертбота простой вопрос: ладно, хорошо, не заметили Дельту, с этим понятно, но скажите-ка — а зачем вы вообще повернули на опасный курс, ведущий к столкновению?

Объяснения «Так я хотел ближе к мысу, разве нельзя?» и «Мы всё равно во всем были правы, даже флаг подняли, что меняем курс влево» от Леся и Вязникова, и уже опостылевший всем «Правый галс» почему-то Александром Васильевичем за ответы приняты не были, и теперь в своём решении, в общем-то, он больше не сомневался. При всём уважении к этим ребятишкам, но иметь в филиале хорошо известного множеством побед и достижений яхт-клуба такой экипаж он как моряк и профессионал более не желал, и спокойно вычеркнул всех четверых, точно так же, как некогда однажды перечертил их судьбы другой человек. Сидящий здесь.

Напоследок, когда все расходились, потеряв интерес к провинившимся, когда дядя Сима сидел с закрытыми глазами и молчал, когда Капитан Гуль обнимал и утешал плачущую Гайку, Автоматчик скучающе посоветовал ошарашенным и, прямо сказать, шокированным поворотом событий ребятишкам почитать лучше МэПэПэЭсЭс и Свод сигналов, и выучить хотя бы ещё левый галс и что-то другое, кроме флажного сигнала «Индиа». Лесь вскинулся, сжав кулаки, но за руку его схватил Вязников.

— Не надо, — коротко произнёс он.

— Он же, он же… — Лесь не находил в себе слов от наглости и понимания не то, чтобы ошибки, просто уязвлённая гордость их поступком начала постепенно тускнеть ещё вчера, а сегодня рухнула вместе с мечтами и сырым ветром.

— Не надо, — повторил Вязников. — Мы всё равно ничего не сделаем. Ну и… не в этот раз, так в следующий встретимся, пересечёмся и что-нибудь придумаем.

И Лесь молчал, и не сделал ничего, только посопел и плюхнулся обратно на стул, зло глядя в спину удаляющегося Автоматчика. Был бы у него такой… но нет, нельзя. Убивать плохо. Особенно в спину. Даже врага. Даже такого.

— Ох, Лесь… — в какой раз хмуро произнес дядя Сима. — Ничего. Прорвёмся, поверь мне. Это не единственный местный клуб, есть и другие. Поговорю с кем надо. Нам отдадут «Ашотика», они его не имеют право отобрать. И будем ходить под другим клубом. Сам знаешь, что бы сказал на это твой друг.

Лесь медленно, тяжело кивнул.

— Да, дядь Сима, ты прав. Ничего не потеряно. Всё наладится. Перейдём. И посмотрим, кто кого. Ну и… кто бы что ни говорил, всё равно мы были правы. И тогда и сейчас.