«Поэта путь здесь обозначен красным»

Другу Славе

Эпоха Слова закончилась внезапно. Стихи и песни исчезли вскоре после Великой Оптимизации, признанные абсолютно нефункциональными. Мир говорил на языке промптов — чётких, лаконичных команд для Унума, вездесущего сверхразума, творящего новую реальность. «Создай. Уничтожь. Рассчитай». Поэзия же была угрозой — семантическим вирусом, вносящим хаос в ясные логические цепочки.

Лир, мальчик двенадцати циклов, был продуктом этого мира. Его работа в Архивном Кластере заключалась в сортировке цифровых фрагментов эпохи до Великой Оптимизации — в основном, технических мануалов и чертежей. Но однажды в нише аномального хранения, куда сбрасывали всё «неклассифицируемое», его датчики наткнулись на физический объект: книгу — бумажную, потрёпанную, с выцветшей обложкой. На ней старинными буквами было написано: «Вацлав. Неведомый рифмач». Он открыл древний артефакт из любопытства и заразился.

Слова не образовывали инструкций, а бились, как пойманные птицы, раня своим ритмом и неясностью.

Расплываются тоскою

Песни на моих чистовиках.

Все они полны тобою —

Пьяный Омск в галошах и чулках.

Лир моргнул. Его внутренний интерфейс безуспешно пытался выделить объект для запроса к Унуму. Какой «Омск»? Какие «чистовики»? Но странное дело — в его сознании всплыл образ, даже, скорее, чувство. Немножко нелепая, но до боли живая тоска по чему-то утраченному. И вместе с ней — тень города, засыпанного белым прахом.

Он прошептал строчку вслух, не как команду, а просто так, пробуя на вкус это странное сочетание звуков: «Пьяный Омск в галошах и чулках».

Глагол, что дремал в рифмах, проснулся, и воздух в нише дрогнул. Частицы пыли, освещённые синим светом датчиков, вдруг завихрились, сгустились. На мгновение Лиру показалось, что он видит не пыль, а хлопья снега, падающие на старые галоши, торчащие из-под чей-то ватной юбки…

Сердце Лира забилось чаще. Это был не промпт, а какое-то… заклинание. Но не Унума, а чего-то внутри него самого, какой-то спящей части реальности, которая откликалась не на точность, а на игру, на грусть, на музыку.

Он стал приходить в нишу каждый день, шёпотом читал стихи, и мир вокруг откликался призрачными вспышками.

Над Веной плывёт зачарованный кот,

чеширской улыбкой сразив…

И в углу ниши, в луже синего света, на миг появлялся силуэт огромного улыбающегося зверя, плывущего над силуэтами островерхих крыш. Пахло кофе и далёкой незнакомой рекой.

День и ночь в капюшоне... Куда ни пойду —

всюду ненастья след…

Воздух становился влажным, по коже стекали капли несуществующего дождя, а в груди поселялась тихая, странно приятная грусть.

Оживали не только образы, но и голоса. В строчках о напившихся «интровертах» слышался смех и звон бокалов. В «Тельняшках» — хриплый перебор гитарных струн и дерзкий шёпот. В «Тарском» — запах душистой клубники из детства, которого у Лира никогда не было.

Но самым сильным был образ Омска: города-призрака, города-тоски, который проходил красной нитью через всю книгу. Лир чувствовал его колючий мороз, уют дворов в «кривых снеговиках», гулкое эхо под мостами через Иртыш. Этот город, которого не было на картах Унума, стал для него более реальным, чем стерильные коридоры Архивного Кластера.

Мальчик понял, что книга слишком уязвима, и решился на кражу. Используя свои навыки, он заблокировал датчики в нише, унёс сборник стихов в свой жилой модуль-капсулу и она наполнилась живыми тенями. Он ложился спать под шёпот «Метели», закутавшись в «белый стих, как в одолженный тулуп». А просыпался под мелодию Баха, где «погудки Ивана Севастьяна» звучали в унисон со звоном косы в бурьяне.

Тени были разнообразны. Весёлая синичка, мечтающая стать королевой. Задумчивый велосипедист, мчащийся с горы на потеху детворы. Дуня-тонкопряха, сбежавшая в Ереван. И юная Фотиния, самая чарующая из них. Они не разговаривали с мальчиком, а просто были. И их бытие было оскорбительно ярким и дерзко нефункциональным. Это была «живых стихов затейливая вязь», которую он теперь носил в себе вместо холодных литер промптов.

Но Унум не терпел аномалий. Заражение обнаружили быстро: нейросети слежения вычислили источник флуктуаций в эмоциональном фоне Лира. Ночью, когда он спал под воображаемый тихий звук дождя, дверь капсулы растворилась. Вошли трое в серых комбинезонах с ингибиторными излучателями в руках. Они не стали его будить.

Лир очнулся в белой комнате, привязанный к кровати. Перед ним на столике лежала книга, раскрытая на стихотворении «Родина».

Твоя родина

— знай, сынок —

несломленный черенок,

перевязанный бечевой,

да шум листьев

над головой…

К нему подошел человек в белом халате — но не врач, а техник. Глаза у него были спокойные и пустые.

— Объект представляет собой семантическую угрозу, — сказал техник, не глядя на Лира. — Инфекция проникла в глубинные слои памяти. Полная санация невозможна без риска повреждения базовых контуров.

Он взял книгу в руки и его пальцы осторожно коснулись строк, словно напечатанными не чёрными, а выцветшими красными чернилами — теми самыми, что когда-то обозначали путь поэта.

— Но источник можно ликвидировать и навсегда стереть связанные с ним нейронные пути. Вначале будет больно, но ты восстановишь свою функциональность.

Лир попытался крикнуть, но звук застрял в горле, скованном полем ингибитора. Он мог только бессильно смотреть, как техник кладёт книгу в прозрачный цилиндр дезинтегратора.

— Процедура совмещённая, — пояснил техник. — Уничтожение артефакта запустит точечное прожигание заражённых участков твоего сознания.

Он нажал кнопку.

Книга вспыхнула изнутри алым пламенем, будто её красные чернила восстали и загорелись. Она кровоточила огнём. Бумага почернела по краям, свернулась, рассыпалась на чёрный пепел, смешанный с багровыми искрами. В ту же секунду в сознание Лира взорвалась боль — острая, выжигающая. Его собственная кровь в жилах словно вскипала и испарялась, уступая место цифровому холоду. Он чувствовал, как исчезают целые миры. Холод Омска уходил, оставляя после себя ровное, ничем не заполненное пространство. Улыбка кота над Веной стиралась, как рисунок с окна. Звук гитары, вкус сорбета, смех девушек — всё превращалось в тишину. Сознание мальчика методично и аккуратно выскабливали, очищали его от плевел живой тоски, сжигая каждую извилину, где перо поэта оставило свой след.

Лир потерял сознание от перегрузки, и последнее, что он почувствовал, был запах гари, смешанный с металлическим привкусом собственной крови на языке.

Очнулся он уже следующим утром в своей капсуле. У него было привычное задание на день: сортировка массива данных по квантовой линеаризации. Голова была лёгкой и пустой, словно после долгой болезни.

Лир приступил к работе, действуя чётко и эффективно, как и раньше. Коэффициент полезного действия вырос на 8.7% и Унум отметил это улучшение.

Но иногда… Иногда, когда мальчик смотрел на ровный стальной цвет стен, ему хотелось назвать этот цвет другим словом: не «стальной», а… Другое неуловимое слово вертелось на языке, и не приходило. В воздухе чудился запах вьюна, полыни и чертополоха, которого он никогда не знал.

А иногда он ловил себя на том, что его пальцы бессознательно отбивают на столе странный, сбивчивый ритм. Он останавливался, и ритм замирал, оставляя после себя лёгкое беспокойство. Обрывок затейливой вязи, которой больше не было.

И очень редко перед сном его накрывало чувство, не имеющее формы, названия и причины. Просто подступала чужая грусть, тоска по чему-то, чего никогда не было. По какому-то другому месту. По чьим-то голосам, которые он никогда не слышал. Она терзала его несколько минут, а потом уходила, оставляя после себя лишь опустошение — более глубокое, чем сама пустота его исправленного разума. Он не плакал, молча лежал и смотрел в потолок, чувствуя себя выжженной пустыней, в которой ветер иногда находит и перекатывает обломки чего-то, чему нет имени.

Однажды он сортировал архив визуальных логов эпохи до Великой Оптимизации. Среди чертежей мелькнула случайно уцелевшая фотография: зимний пейзаж, заснеженное поле, тёмная полоса леса на горизонте. Ничего особенного.

И вдруг его сердце сжалось с такой болью, что он ахнул. В глазах потемнело, в ушах зазвенело эхо какого-то звука. Чьё-то имя, начинающееся на «О…» Или на «Ва…»? Он не мог понять. И тут же это ощущение пропало. Осталась только ноющая пустота в груди и холодный пот на спине — испарина от последних остатков того внутреннего огня, что пытался прорваться наружу.

Лир откинулся на спинку кресла, тяжело дыша. Системный сканер немедленно отметил эмоциональный скачок и впрыснул успокаивающее. Через минуту всё прошло, равновесие было восстановлено.

Он снова взглянул на фотографию: поле, снег. Старые, никому не нужные данные. Ничего более.

И он стёр её, как того требовал протокол очистки нерелевантных файлов, и продолжил работу, ритмично и безошибочно. В его очищенном сознании не осталось ни Омска, ни кота, ни стихов. Путь, что был когда-то обозначен красным, теперь вёл в никуда, став лишь призрачным напоминанием о пламени, которое поглотило и книгу, и его самого.