«Проклятие»

Глава 1

**Меня зовут Марк. Мне двадцать. И это, блять, последний раз, когда я слушаюсь своей же хуёвой идеи.**

Джип жужжал под жопой, как раздражённый шершень. Кондиционер сдох где-то под Калугой, и теперь в салоне пахло потом, дешёвым дезодорантом и тем самым возбуждением, которое бывает только перед чем-то по-настоящему идиотским.

— Марк, давай уже музыку! — Катя высунулась между сиденьями, её рыжие волосы липли к вспотевшему лбу.

Я ткнул в экран телефона. Spotify выдал ошибку: «Нет подключения к интернету». Мы уже за сотню километров от города. От цивилизации. От всего.

— Сорян, девочки, — сказал я, стараясь, чтобы голос не выдавал лёгкой, ебучей тревоги. — Глухомань. Будем слушать пение птиц.

Дима с заднего сиденья фыркнул:

— Птиц? Марк, мы же не на пикник. Мы на… — он замялся, искал слово.

— На пиздец, — закончил за него Артём. Самый младший. Восемнадцать, но ведёт себя как пятнадцатилетний пацан. — Мы едем на самый эпичный пиздец лета!

Все засмеялись. Шестеро. Плюс я. Семь душ, одна машина, и куча алко-припасов в багажнике. Идеальный рецепт для… чего? Приключения? Или для чего-то другого?

Идея пришла ко мне три недели назад. Сидели в баре, пили пиво, ныли, что лето проходит, а мы так и не отметили его как следует. Все эти фестивали, клубы, поездки на море — это для обычных людей. А мы… Мы были группой, которая всегда искала чего-то круче. Опаснее.

— Знаю место, — сказал я тогда, уже на третьем пиве. — Заброшенный пионерлагерь. «Лагерь Рассвет». Никого нет километров на сто. Можно орать, жечь костры, делать что хочешь.

— И как ты про него узнал? — спросила Лиза, самая тихая из нас.

Я пожал плечами:

— Слышал байки. Сталкеры там бывали. Говорят, место мёртвое. Совсем.

Мне не сказали тогда, что «мёртвое» — это не просто метафора. Что старики в ближайшей деревне крестятся, когда слышат название «Рассвет». Что там, по слухам, в восьмидесятых пропало человек десять детей. И что земля… земля там не отпускает.

Но я этого не знал. Или не хотел знать.

— Смотрите! — Катя прильнула к окну.

Мы выезжали из леса на просёлочную дорогу. И он появился. «Лагерь Рассвет».

Сначала — ворота. Кривые, ржавые, одна створка отвалилась и валялась в крапиве. На уцелевшей ещё читалась вывеска: белыми буквами по синему фону. «Л-г-р Р-с-в-т». Буквы «а» и «е» отвалились, оставив зловещие прочерки.

За воротами — аллея, заросшая травой по пояс. По бокам — те самые корпуса. Длинные, низкие, с плоскими крышами. Окна — чёрные дыры. Кое-где стёкла ещё держались, отражали заходящее солнце слепыми оранжевыми глазами.

— Охуенно, — прошептал Артём. И в его голосе впервые прозвучало не восхищение, а что-то другое. Что-то холодное.

Я заглушил двигатель. Тишина навалилась мгновенно. Не городская тишина — с гулом машин за горизонтом. А абсолютная. Как будто нас выбросили в открытый космос.

— Ну что, — сказал я, слишком громко, слишком бодро. — Дома, блять.

Мы вылезли из машины. Воздух пах хвоей, сыростью и… чем-то ещё. Сладковатым. Как будто гнилые яблоки. Хотя яблонь вокруг не было.

— Марк, а где столовая? — Дима оглядывался. — Хочу жрать.

— Ищи, — бросил я, открывая багажник. — Корпуса подписаны.

Они разбрелись. Катя и Лиза пошли к ближайшему зданию, что-то щебеча. Дима и Артём — в противоположную сторону. Саша и Миша остались у машины, доставали палатки.

Я стоял и смотрел на центральную площадь. Круглую, с остатками асфальта. Посредине — кострище. Каменный круг, чёрный от гари. Кто-то жёг здесь огонь недавно. Месяц назад? Неделю? Или… вчера?

Мои пальцы сами потянулись к сигаретам. Зажигалка чиркнула. Пламя осветило надпись на камне. Выцарапанную ножом или гвоздём.

«НЕ НОЧУЙ».

Буквы корявые, детские. Но глубокие. Как будто кто-то вырезал их с отчаянием.

— Марк! — позвала Катя. Она стояла у входа в корпус. — Иди сюда!

В голосе — не восторг. Не смех. Что-то другое.

Я подошёл. Она молча указала внутрь.

Корпус был пуст. Пол усыпан битым стеклом, штукатуркой. Но на дальней стене… На дальней стене висел портрет. Пионерский. Мальчик в галстуке, улыбается. Обычная советская фотография.

Только глаза на портрете… глаза были зачёркнуты. Крест-накрест. Красным. Не краской. Чем-то другим. Темнее.

— Это шутка? — спросила Катя. Голос дрожал.

— Конечно, шутка, — сказал я, но внутри что-то ёкнуло. — Какой-то уёбок постарался.

— А кровь? — прошептала она.

Я не ответил. Потому что и сам видел. Это была кровь. Высохшая. Но не старинная. Не тридцать лет назад. Совсем свежая. Месяц, не больше.

— Пойдём, — сказал я, беря её за локоть. — Нечего тут смотреть.

Мы вышли на улицу. Солнце садилось, отбрасывая длинные, уродливые тени. Тени от корпусов ложились на землю, как чёрные гробы.

Дима и Артём вернулись. На лицах — бледность.

— Марк, там в столовой… — начал Дима.

— Что там?

— Посуда. На столах. Как будто… — он проглотил. — Как будто только вчера дети ушли. Тарелки, кружки. И всё в…

— В чём? — я почувствовал, как по спине побежали мурашки.

— В плесени, — выдавил Артём. — Чёрной. Она… она шевелится.

Все замолчали. Тишина снова навалилась. Но теперь она была не пустой. Она была… наполненной. Как будто за нами наблюдали. Из каждого чёрного окна. Из-за каждого дерева.

— Ладно, — сказал я, снова включая этот ёбаный голос уверенного старшего. — Это всё атмосфера. Заброшка же. Естественно, страшно. Но это же и круто!

Они смотрели на меня. Шесть пар глаз. И в каждой — вопрос. Тот самый, который я задавал себе уже полчаса: «А может, ну его нахуй? Может, вернёмся?»

Но мы не вернулись. Потому что я — Марк. Двадцать лет. Старший. И я уже принял решение.

— Разбиваем лагерь, — скомандовал я. — Дима, Артём — палатки у кострища. Девчонки, собирайте хворост для костра. Я проверю остальные корпуса.

— Один? — спросила Лиза.

— Не один, — ухмыльнулся я. — С мистером «Глок».

Я достал из бардачка пистолет. Не настоящий, конечно. Травмат. Но выглядел убедительно. Отец купил мне на восемнадцатилетие. «Для защиты», сказал. Никогда не думал, что пригодится.

Они немного успокоились. Вид оружия — лучший транквилизатор для испуганных городских детей.

Я пошёл по аллее. Мимо корпусов. Окна смотрели на меня. Чёрные. Глубокие. В одном, на втором этаже, мелькнуло движение. Белое. Как платье. Или простыня.

Я остановился. Присмотрелся.

Ничего. Пустота.

— Паранойя, — пробормотал я себе. — Выпей потом.

Но пить я не стал бы. Потому что когда обошёл последний корпус — «Медпункт», судя по вывеске, — на крыльце увидел её.

Куколку.

Советскую, пластмассовую. В красном платьице. Сидела на ступеньке, прислонившись к дверному косяку. Как будто ждала.

Я наклонился. Кукла была чистой. Не пыльной. Волосы — аккуратно заплетены в косички. А глаза… Глаза были не нарисованы. Они были настоящими. Стеклянными. И смотрели прямо на меня.

Из-за куклы торчал листок бумаги. Сложенный вчетверо.

Я развернул. Детский почерк. Синими чернилами.

«МАРК. ТЫ ПРИШЁЛ. МЫ ТЕБЯ ЖДАЛИ».

Я отшвырнул бумажку, как обожжённый. Сердце заколотилось, ударяя по рёбрам. Это чья-то шутка. Должно быть. Кто-то из своих. Дима. Или Артём. Они могли приехать сюда раньше, подстроить…

Но нет. Мы приехали все вместе. И никто не отходил далеко.

Я поднял глаза. В окне медпункта, на втором этаже, снова мелькнуло белое. Чётче. Девочка. Лет двенадцати. В старой школьной форме. Стояла и смотрела вниз. Прямо на меня.

Потом моргнула.

И исчезла.

Я отпрыгнул назад, наступил на куклу. Хруст. Хрупкий пластик под сапогом.

Когда посмотрел вниз — кукла лежала, раздавленная. Но из треснувшей головы вытекало не пружинки. Что-то тёмное. Липкое. Пахло медью.

Кровь.

— Марк! — крикнули с площади. Голос Кати. Резкий. Испуганный. — Марк, иди сюда! Быстро!

Я побежал. Пистолет в руке казался игрушечным. Ничтожным.

Когда выбежал на площадь, все уже стояли у кострища. В кругу. Смотрели на что-то на земле.

— Что случилось? — выдохнул я.

Они расступились.

На камнях кострища лежал Димин рюкзак. Раскрытый. Из него вывалились банки пива, пачка сигарет. И одна вещь, которой там не должно было быть.

Советский пионерский галстук. Ярко-красный. С зажимом. И на зажиме — гравировка.

«Дима. 15.07.2025».

Сегодняшнее число.

Но галстук… галстук был старым. Потертым. Выцветшим. Как будто пролежал тридцать лет.

И он был мокрым. Насквозь. Как будто его только что вынули из воды.

Или из крови.

Все смотрели на меня. Солнце село за горизонт. Сумерки сгущались, синие и холодные.

И где-то в глубине лагеря, в чёрных окнах корпусов, зажглись огоньки. Слабые. Мерцающие. Как свечи.

Или как глаза.

— Что за хуйня? — выдохнул Дима, тыча пальцем в мокрый галстук. — Это… это моё имя. И сегодняшняя дата. Как?

— Кто-то постарался, — сказал Артём, но голос его дрожал. — Наверное, те самые сталкеры. Пошутили.

— С кровью шутят? — Катя обняла себя. — С куклами, из которых течёт кровь? С портретами, где глаза зачёркнуты кровью?

Слово «кровь» повисло в воздухе. Тяжёлое, липкое. И огоньки в окнах корпусов мерцали в такт нашему дыханию. Быстро. Неровно.

— Нахуй это всё, — пробормотал Миша, самый молчаливый из нас. — Марк, давай валить. Сейчас же.

Все посмотрели на меня. Семь пар глаз в сгущающихся сумерках. Я должен был что-то сказать. Что-то решительное. Уверенное. Но в горле стоял ком. Ком страха и той ёбаной ответственности, которая давила сильнее, чем вся эта хуйня с галстуками.

— Куда валить? — сказал я наконец. — Ночь. Лес. Дорогу не найдём. Машину в дереве оставим.

— Так что, ночевать здесь? — Лиза прошептала так тихо, что я почти не расслышал.

— Ночевать, — кивнул я. — Коструемся. Костёр, палатки, всё как планировали.

— С этими… огоньками? — Дима показал на корпус, где в двух окнах одновременно горели те самые бледные огни.

— С этими огоньками, — подтвердил я. — Они далеко. И если это сталкеры — они просто пугают. Если нет… — я поднял травмат. — У нас есть это.

Они переглянулись. Страх боролся с усталостью, с нежеланием ночью лезть в незнакомый лес. И выигрывал.

— Ладно, — сдался Дима. — Но костёр — большой. И… — он посмотрел на меня. — И нужно расслабиться. А то я щас обосрусь от страха.

Я вздохнул. Похуй. Уже всё равно.

Полез в карман куртки, достал тот самый пластиковый контейнер. Зелёный, герметичный. Купил ещё неделю назад у знакомого — «для атмосферы», сказал себе. Для той самой безумной вечеринки, которую мы планировали.

Открыл. Внутри — «веселящая трава». Уже скрученные косяки, аккуратные, толстые.

— О, — прошептал Артём. — Марк, ты же говорил, что не будешь тащить эту дрянь.

— Поменял мнение, — буркнул я. — Вижу, все на нервах. Может, и правда поможет.

— Ты ебанутый? — Катя смотрела на меня с удивлением. — Ты же всегда был против.

— А сейчас — не против, — отрезал я. — Но по одному. И не все сразу. Я не буду. Кто-то должен оставаться в адеквате.

— Старший, блять, — ухмыльнулся Артём, но в ухмылке не было злобы. Была благодарность.

Мы развели костёр. Дрова были сырыми, дымили, но потом занялись. Оранжевое пламя вырвалось вверх, осветило наши лица — бледные, напряжённые. Отбросило длинные, пляшущие тени на стены ближайшего корпуса.

Селись кругом. Я зажёг первый косяк, глубоко затянулся — не для кайфа, для проверки. Горло обожгло знакомым едким дымом. Передал Диме. Тот затянулся так, что глаза на лоб полезли.

— О, бля, — выдохнул он. — То что надо.

Пахло сладковатой гарью. Не тем сладким запахом гнилых яблок, что висел в воздухе, а чем-то травянистым, знакомым. Я отдал косяк дальше, Кате. Она кашлянула, но потом тоже затянулась. Глаза у неё стали стеклянными. Пустыми.

Я следил за ними. Сидел трезвым, пистолет на коленях. И наблюдал, как страх потихоньку уходит. Заменяется тупым спокойствием. Глупым смехом. Разговорами ни о чём.

— Охуенно, — прошептал Артём уже после третьей затяжки. — Смотрите, тени танцуют.

И правда, тени от костра плясали на стене корпуса дико, не в такт пламени. Но это были просто тени. От костра. Никаких детских силуэтов. Никаких хороводов.

— Да ладно, просто тени, — сказал я, больше себе, чем им.

— А мне нравится, — протянула Лиза. Она редко курила, и сейчас уже была в полубреду. — Здесь… спокойно. Тихо.

Тишина. Да, теперь она была тишиной. Никакого шёпота. Никакого смеха за спиной. Огоньки в окнах всё так же горели, но теперь казались просто далёкими огнями. Может, и правда сталкеры. Или гнилушки светятся. Или просто глазам кажется.

Я начал расслабляться. Чуть-чуть. Может, и правда всё это — чья-то больная шутка. Кто-то знал, что мы приедем, подготовился. Напугать городских детей. Ничего сверхъестественного. Просто люди. С кривым чувством юмора.

— Всем спать, — сказал я, когда косяки закончились, а глаза у всех стали сонными. — В палатки. По двое. Я первый дежурю.

Они не спорили. Травка сделала своё — страх притупился, сменился апатией, сонливостью. Дима и Артём поползли в первую палатку. Катя и Лиза — во вторую. Саша и Миша — в третью, самую дальнюю от леса.

Я остался у костра один. Пистолет на коленях. Сигарета в пальцах. Тишина. Настоящая, наконец-то. Только треск поленьев да редкие звуки ночного леса. Ничего страшного.

Часы на телефоне показывали 23:15. Ещё три четверти часа до полуночи.

Я решил обойти периметр. Не отходя далеко от костра, конечно. Прошёлся по кругу, осветил фонариком ближайшие кусты, корпуса. Ничего. Пустота. Только наше отражение в грязных стёклах.

Вернулся к костру. Сесть. Вздохнуть.

И тогда из палатки Димы и Артёма донёсся стон. Не обычный — спросонья или от кошмара. Долгий, протяжный. С надрывом.

Я подбежал, расстегнул молнию. Внутри было темно, пахло травой и потом. Дима спал, свернувшись калачиком. Артём…

Артём лежал на спине. Глаза широко открыты. Смотрели в потолок палатки. Дышал часто, поверхностно.

— Артём! — тряхнул я его за плечо.

Он медленно повернул голову. Глаза фокусировались на мне с трудом.

— Марк? — голос хриплый, спросонный. — Что?

— Ты стонал. Кошмар?

Он поморгал, сел, провёл рукой по лицу.

— Кошмар… да. Страшный. Мне снилось… что кто-то в палатке. Стоит над нами. Маленький. Ребёнок. И дышит… холодным. И я не могу пошевелиться. Совсем.

Сонный паралич. От травы, от страха, от усталости. Логичное объяснение.

— Всё нормально, — сказал я, хотя самому было не по себе. — Просто сон.

— Он был… реальным, — прошептал Артём. — Я чувствовал. Как будто действительно кто-то был.

Дима заворочался, сел.

— Чего шумите?

— Ничего, — сказал я. — Спи.

Но Дима уже был наполовину проснувшимся. Посмотрел на Артёма, на меня.

— Опять страшилки? — спросил он, но в голосе не было насмешки. Была та же тревога.

— Всё нормально, — повторил я. — Спите.

Но спать они уже не могли. Мы все трое вылезли из палатки. Разбудили девочек, Сашу и Мишу. Все семеро собрались у костра. Сели тесным кругом. Лица в свете пламени были бледными, уставшими.

— Рассказывайте, — потребовал я. — Кому что снилось. Или… чудилось.

Они заговорили, перебивая друг друга, но теперь уже без истерики. Спокойно. Как будто констатировали факты:

— Мне снилось, что я в столовой. И за каждым столом сидят дети. Молчат. Смотрят на меня.
— А я слышал шаги. Вокруг палатки. Мелкие, быстрые.
— У меня на руке… — Лиза показала предплечье. — Эти царапины. Они появились, когда я мылась у ручья. Но я ничего не чувствовала.

Две параллельные царапины. Неглубокие, но ровные. Как будто от детских ногтей.

— Совпадение, — сказал я, но уже без уверенности. — Ветка, наверное.

— Марк, — тихо сказала Катя. — А если это не шутка? Если здесь действительно… что-то есть?

Все посмотрели на меня. И я не нашёлся, что ответить. Потому что сам думал то же самое.

— Всё, — сказал я наконец. — Утром — валим. Как только рассветёт. Нахер этот лагерь, нахер всё.

Они кивнули. Никто не спорил.

Мы решили не расходиться. Все семеро втиснулись в мою трёхместную палатку. Тесно, душно, но вместе было… безопаснее. Хотя какая, блять, безопасность, когда за стенами палатки — целый лагерь, полный теней и необъяснимых странностей.

Я оставил молнию приоткрытой, чтобы видеть костёр и часть площади. Пистолет в руке. Часы на телефоне показывали 23:47.

Тринадцать минут до полуночи.

Мы лежали в темноте, слушали дыхание друг друга. Никто не спал. Все ждали. Чего — не знали.

— Марк, — прошептал Дима. — А что, если те огоньки… это не сталкеры?

— А кто? — спросил я.

— Не знаю. Но… мне кажется, они стали ближе.

Я приподнялся, выглянул в щель молнии. Огоньки в окнах корпусов всё так же горели. Но Дима был прав. Те, что были на втором этаже дальнего корпуса, теперь светились в окнах первого этажа ближнего. Как будто кто-то… перемещался.

— Воображение, — сказал я, но голос прозвучал неубедительно.

— Я слышу музыку, — вдруг сказала Катя. — Вы слышите?

Мы замерли. Прислушались.

Да. Откуда-то издалека, сквозь тишину ночи, доносилась мелодия. Старая, советская. Пионерская песня. Но очень тихо. Едва уловимо.

— Ветер, — сказал Артём. — Или… кто-то в лесу с радио.

— В три часа ночи? В заброшенном лагере? — возразила Лиза.

Музыка стихла. Ровно в тот момент, когда часы на моём телефоне перещелкнули на 00:00.

Полночь.

Тишина стала абсолютной. Даже треск костра прекратился — дрова почти догорели. Только наше дыхание, частое, неровное.

И тогда из леса, со всех сторон, пошёл туман.

Белый, густой, ползучий. Он стелился по земле, обволакивал корпуса, затягивал окна. Медленно, но неумолимо подбирался к нашей палатке.

— Что за хуйня? — прошептал Миша. — Откуда туман? Ветра нет, а он… ползёт.

Я наблюдал, как туман окутывает кострище. Пламя, уже слабое, стало бороться с влажной пеленой. И проигрывало. Сначала стало тусклым, потом — просто тлеющими углями в белой пелене.

— Марк, — Катя схватила меня за руку. Её пальцы были ледяными. — Я боюсь.

— Все боится, — сказал я. — Но это просто туман. Ночной. В лесу у воды — обычное дело.

Но это был не «просто туман». Он был слишком густым. Слишком… целенаправленным. И в нём что-то шевелилось.

Сначала я подумал — ветки. Потом — животные. Но движения были слишком плавными. Слишком… человеческими.

— Кто там? — крикнул Дима в темноту.

Шевеление прекратилось. На секунду. Потом раздался звук. Как будто камешек ударился о камень кострища. Потом ещё один. И ещё.

— Это дождь? — спросила Лиза.

— Не дождь, — сказал я, приглядываясь. — Это… кто-то кидает камешки.

Из тумана, со стороны столовой, вылетел маленький камушек. Попал точно в остатки нашего костра. Потом ещё один. И ещё. Как будто кто-то невидимый играл в игру.

— Хватит! — закричал я, вылезая из палатки с пистолетом. — Кто там? Покажись!

Туман сгустился передо мной. Белая стена. Камешки перестали летать.

И тогда я увидел её. Нет, не девочку. Не призрак. Просто… тень. Низкую, детского роста. Мелькнула между деревьями у края площади и исчезла в тумане.

— Кто-то есть, — сказал я, возвращаясь в палатку. — Кто-то реальный. Играет с нами.

— Кто? — спросил Артём.

— Не знаю. Может, местные. Может, те самые сталкеры. Но они здесь. И они недружелюбны.

Мы замолчали. Туман уже подобрался к самой палатке. Белая пелена затянула вход, оставив нам только мутное свечение от тлеющих углей.

— Что делаем? — спросил Дима.

— Ждём утра, — сказал я. — Сидим тихо. Не выходим. Утром — уезжаем.

— А если они… если они не дадут нам уехать? — прошептала Катя.

Я не ответил. Потому что сам задавал себе тот же вопрос.

Мы сидели в темноте, слушая, как туман ползёт по ткани палатки. Как где-то вдали, в глубине лагеря, скрипнула дверь. Как будто кто-то вошёл в один из корпусов.

Или вышел.

Часы показывали 00:47. До рассвета — ещё пять часов.

Пять самых долгих часов в нашей жизни.