«Протокол»

Город встретил Льва так, как встречает старый кредитор, — дождём, вонью мокрого асфальта и глухим осознанием того, что старые долги не списываются за давностью лет. Дождь был не просто дождём — он был напоминанием. Каждая капля, ударяясь о зонт, звучала как тихий укор. Лев стоял на перроне, вглядываясь в серую пелену, и чувствовал, как внутри него поднимается то самое чувство, от которого он бежал десять лет: смесь стыда, злости и странной, почти физической тоски.

Он покинул этот город, как беглец, который надеется, что расстояние способно стереть память. Десять лет он строил свою жизнь в Лондоне: аккуратную, предсказуемую, почти стерильную. Работа аналитика в логистической компании, где всё подчинено цифрам и алгоритмам, казалась ему спасением. Там не было места хаосу, эмоциям, прошлому. Там он мог быть кем угодно, кроме того человека, которым был здесь.

Но смерть тётки — последнего родного человека — вернула его назад. И нелепая ошибка нотариуса, суетливого мужчины в мятом пиджаке, пригвоздила его к этой земле на лишнюю неделю. Семь дней в городе, который он поклялся забыть. Семь дней среди теней, которые он так старательно хоронил.

Он снял комнату в районе, который риелторы в объявлениях стыдливо называли «тихим центром». На деле это был бетонный мешок, пропахший жареным луком, сыростью и дешёвым табаком. Комната была маленькой, с облупленными стенами и потолком, испещрённым трещинами, напоминавшими карту неизвестного и враждебного материка. Лев планировал провести эти семь дней в добровольном заточении, изучая эти трещины, словно пытаясь найти в них новый маршрут своей жизни.

Но к вечеру второго дня стены начали сжиматься. Воздух в комнате стал плотным, как кисель. Лев чувствовал, что если останется здесь ещё час, то задохнётся. Он вышел на улицу, надеясь, что дождь смоет липкое чувство тревоги.

Город почти не изменился. Те же обшарпанные арки, те же лица прохожих, застывшие в ожидании чего-то, что никогда не случится. Те же вывески, облупленные, но упорно держащиеся за своё место. Лев шёл, не разбирая дороги, и с каждым шагом чувствовал, как прошлое поднимается из глубин памяти, как ил со дна старого пруда.

Он прошёл мимо старого киоска, где когда-то покупал газеты по утрам. Мимо остановки, на которой они с Катей стояли под одним зонтом, смеясь над чем-то глупым. Мимо дома, где жил его школьный друг, погибший в аварии. Всё это было давно, но город хранил следы, как янтарь хранит насекомых: навечно, без права на забвение.

Ноги сами, вопреки командам рассудка, привели его к «Арт-складу». Маленькая галерея, притаившаяся в подвале старого особняка, выглядела как убежище. Когда-то они с Катей заходили сюда, чтобы спрятаться от дождя. Тогда это казалось романтичным. Теперь — болезненным.

Лев зашёл внутрь, просто чтобы укрыться от внезапного ливня. И именно там его жизнь, которую он так тщательно склеивал по кусочкам, дала окончательную трещину.

Он увидел его в дальнем конце зала, в нише, залитой холодным светом софитов. Коллаж под толстым слоем эпоксидной смолы.

Мир вокруг Льва схлопнулся. Звуки города, шум дождя и приглушённая джазовая музыка, игравшая в динамиках под потолком, исчезли. Перед ним, законсервированные в прозрачном пластике, покоились ошмётки его собственной юности.

Фотографии, которые он — он был готов поклясться в этом перед любым судом! — разорвал в клочья на том проклятом пляже за старым маяком десять лет назад. Две фигуры на фоне свинцового моря. Тонкая спина Кати. Его собственная рука на её плече — жест, который он тогда считал защитным, а теперь видел в нём лишь отчаянную попытку удержать то, что уже ускользало.

Лепестки засушенной лаванды. Обрывок газеты с заголовком о запуске «Бурана». И маленький клочок бумаги с цифрами. Номер телефона. Его старый номер, который он сменил и заблокировал на следующее утро после исчезновения Кати. Но рядом с номером был приписан код. Код, который знали только они двое. Код их «секретного языка», который они придумали в школе.

«09-12-ПОМОГИ».

Лев почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он помнил тот костёр. Помнил жар пламени на своём лице, когда бросал туда всё: письма, снимки, свои надежды на будущее. Он помнил, как Катя стояла рядом, молчаливая, отстранённая, будто уже тогда была где-то далеко.

— Это работа покойного Миронова, — раздался за его спиной тихий, чуть хрипловатый женский голос.

Лев вздрогнул так, словно его ударили током. Он медленно обернулся и увидел женщину. На вид ей было около тридцати пяти. Тёмный кашемировый свитер, строгие брюки и тот тип красоты, которую когда-то называли «опасным спокойствием». У неё были пронзительные серые глаза, которые, казалось, видели не его лицо, а то, что скрывалось за ним: все его страхи, всю его ложь.

— Необычно, правда? — продолжала она, подходя ближе. От неё пахло дорогим парфюмом с нотками сандала и едва уловимым ароматом старой бумаги. — Миронов называл это «Механикой памяти». Он утверждал, что некоторые моменты жизни слишком острые, чтобы оставлять их на воздухе. Они должны быть запечатаны, иначе они отравят всё вокруг.

Лев молчал. Он не мог отвести взгляд от коллажа. Он чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное, давно забытое.

— Кто вы? — выдавил он из себя. Его собственный голос показался ему чужим и надтреснутым.

— Вера. Я куратор этой галереи. А вы... вы выглядите так, будто увидели собственное надгробие, Лев.

Он застыл. Холодная волна ужаса окатила его с головы до ног. Он не называл ей своего имени. За последние два дня он не представлялся никому, кроме нотариуса.

— Откуда вы знаете, как меня зовут? — он сделал шаг назад, его ладонь непроизвольно сжалась в кулак.

Вера лишь загадочно улыбнулась. Эта улыбка не предвещала ничего хорошего. Она подошла к коллажу и коснулась его пальцами в том месте, где под смолой виднелся обрывок старой квитанции из фотоателье.

— Миронов был не просто художником. Он был коллекционером чужих тайн. Перед смертью он оставил мне свой рабочий дневник. Там много записей о «парне с глазами мертвеца», который в ту ночь искал девушку по имени Катя. И там есть ваше описание, Лев. Вплоть до этого крошечного шрама над левой бровью.

Лев хотел уйти. Он должен был развернуться и бежать из этого подвала, бежать к вокзалу, бросив вещи в съёмной комнате, плевать на квартиру и документы. Но в всегда и везде есть крючок, который не даёт жертве сорваться...

Под слоем смолы, прямо под фотографией, где они с Катей стояли спиной к объективу, он заметил деталь, которую пропустил в первый момент.

Маленький клочок бумаги с цифрами. Номер телефона. Его старый номер. И код.

«09-12-ПОМОГИ».

Он почувствовал, как внутри что-то ломается.

— Катя не просто уехала, как вы всем рассказывали, — голос Веры стал жёстким, как стальная проволока. — В дневнике Миронова сказано, что он видел её в ту ночь. И она была не одна. Её вели к машине двое мужчин в форме. И один из них, по описанию мастера, очень напоминал вашего нынешнего мэра, который тогда был всего лишь начальником полиции.

Лев почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Десять лет он убеждал себя в том, что она бросила его. Что она просто села на поезд и исчезла, не выдержав его сложного характера и их вечных ссор. Это была удобная ложь. Ложь, которая позволяла ему спать по ночам.

А теперь эта женщина, эта Вера, разрушала его убежище одним взмахом руки.

— Зачем вы мне это говорите? — прошептал он. — Зачем сейчас?

— Потому что Миронова убили два месяца назад, Лев. Его смерть назвали несчастным случаем: дескать, старик заснул с сигаретой. Но я видела его записи. И я знаю, что за неделю до смерти к нему приходили люди и требовали отдать этот коллаж. Почему-то им было важно уничтожить именно эту «Механику памяти». Но он успел передать её мне. И он сказал, что когда «парень с глазами мертвеца» вернётся в город — а он знал, что вы вернётесь, такие, как вы, всегда возвращаются на место преступления, — я должна показать ему это.

Вера достала из кармана свитера маленький ключ.

— В дневнике есть ещё одна запись. Она касается вас. Миронов написал: «Скажи ему, что лаванда всё ещё пахнет кровью».

Лев закрыл глаза. В его памяти всплыл тот самый пляж. Запах моря, гари и... лаванды. Катя всегда носила с собой мешочек с сушёной лавандой, говорила, что это её оберег. В ту ночь, когда они ссорились у маяка, он сорвал этот мешочек с её шеи и бросил в костёр вместе со снимками.

Или ему так только казалось?

— Где этот дневник? — спросил он, открыв глаза. В его взгляде больше не было растерянности. Там появилась та самая холодная решимость, которая отличает героев, когда они понимают, что отступать некуда.

— Дневник у Максима, сына Миронова. Он скрывается. Он напуган до смерти, и у него есть на то причины. Но он согласится встретиться с вами, если вы пообещаете ему одну вещь.

— Какую?

— Что вы закончите то, что начала Катя десять лет назад.

Лев посмотрел на коллаж. Теперь он видел его иначе. Это не было искусством. Это была улика. Каждая деталь — газета, фото, лепестки — были фрагментами кода. И он был единственным человеком в мире, который мог его расшифровать.

— Ладно, — сказал он. — Где этот Максим?

Вера подошла к нему почти вплотную. Её присутствие было пугающим и притягательным одновременно.

— Он ждёт вас в баре «Старый маяк» через два часа. Но будьте осторожны, Лев. За галереей следят. И люди, которые убили Миронова, не остановятся перед тем, чтобы сделать из вас ещё один «фрагмент» своей коллекции.

Лев кивнул. Он вышел из галереи в холодный ливень, но теперь он не чувствовал холода. В его голове пульсировала одна мысль: Катя не ушла. Катя звала на помощь через десять лет тишины.

Лев не заметил, как от тротуара напротив галереи медленно отъехал чёрный седан с затемнёнными стёклами. Человек за рулём поднёс к губам рацию.

— Объект в движении. Он идёт к Максиму. Подготовьте «Протокол».

Гроза над городом только начиналась. И Лев знал — этот шторм смоет либо его грехи, либо его самого.