«Рассвет»

Викентий жил, как дышит пыль: незаметно, неизбежно, заполняя пустоту вокруг себя сероватой мглой папиросного дыма. Тридцать лет; имя, об которое спотыкались секретарши в «Альта-Логистик Солюшнс», где он, уже пятый год, перекладывал бумаги, смысл которых испарялся раньше сигаретного пепла на ветру. Жизнь его была плоским, выцветшим листом календаря на кухонной стене его однушки в панельной коробке на окраине: менялись только картинки — снег, слякоть, пыльная зелень, снова снег. Он не пил, потому что алкоголь требовал компании или повода, а у него не было ни того, ни другого; он курил много, потому что сигарета — компания безмолвная и повод всегда под рукой, точнее, между пальцев.

Командировка свалилась, как кусок штукатурки с потолка подъезда — неожиданно, бессмысленно и слегка грязно. «Викентий Арсеньевич, вам в Чернодар. Подписать договор с «ТрансКарго-Интернешнл». Детали в письме». Название контрагента звучало так же убедительно, как скрип мыльного пузыря. Он кивнул, не задавая вопросов, которые давно перестали приходить в голову, — зачем, почему он, что там подписывать? Мир «хрен знает чего, кому и зачем» был единственной реальностью, в которой он не чувствовал себя чужаком.

Гостиница «Рассвет», втиснутая между облупленными пятиэтажками и гаражным кооперативом, пахла временем, остановившимся где-то между Брежневым и ранним Ельциным. Номер, похожий на склеп для мебели эпохи дефицита: комод с заедающими ящиками, стол с вензелями из линолеума, два стула, один из которых хромал на заднюю ножку. Люстра под потолком висела мертвым пауком из пыльного хрусталя и перегоревших лампочек; свет исходил только от бра над кроватью, тусклого, желтоватого, как свет подземелья, отбрасывающего на стены в горошистых обоях прыгающие тени, слишком густые для такой слабой лампочки. Воздух стоял тяжелый, настоянный на пыли, старом дереве и чужом поту. Викентий бросил чемодан на кровать, подняв облако пыли, и сразу закурил, пытаясь перебить запах запустения своим, знакомым, ядовитым.

К вечеру пришло ощущение. Не страх, сначала — просто дискомфорт, как от тесной обуви. Сидя у стола с бумагами (бессмысленными, как и все остальное), он почувствовал взгляд. Оттуда — из темного квадрата окна напротив, в стене такой же серой пятиэтажки, что нависала над узким двором-колодцем. Ничего не было видно, лишь черные прямоугольники окон, иногда оживляемые тусклым желтым светом где-то выше или ниже. Но чувство было отчетливым: за ним наблюдают. Оттуда. Он встал, задернул шторы из дешевого тюля с бахромой, но ощущение не исчезло, лишь спряталось за ткань, став плотнее, навязчивее.

И начался шум. Не громкий, не резкий — приглушенный, назойливый гул жизни за тонкой стенкой. Стук посуды. Приглушенный смех, детский плач? Невнятный мужской голос, что-то говорящий нараспев. Шаги. Словно в соседнем номере жила целая семья, ужинала, ссорилась, мирилась. Викентий приложил ладонь к обоям — холодным, слегка шершавым. Стена была тонкой, почти картонной. Шум казался таким близким, материальным. Он потушил сигарету, прислушался. Звуки не стихали, образуя фон, на котором его одиночество в пыльном номере становилось вдруг кричаще громким, нелепым. Он закурил снова. Дым висел в тусклом свете бра неподвижно, как и время в этом странном месте.

Днем, возвращаясь в гостиницу после подписания договора, Викентий решил проявить робкий интерес к жильцам соседнего номера. На стойке «ресепшена» (железный ящик с выцветшим пластиком и табличкой «Администратор») дремала женщина в растянутом свитере цвета запёкшейся крови. Викентий кашлянул в кулак. Она открыла один глаз, медленно, как будто веко весило килограмм.

– Скажите… в соседнем номере, за стенкой… кто-то есть? — спросил он, уже ненавидя свой робкий голос.

Женщина медленно разлепила губы, будто они присохли. Глаз скользнул по нему с тупым презрением.

– Сезон не тот, дорогой. Пустота. – Голос монотонный, сиплый, как скрип не смазанной двери. – Весь этаж — твой царь-голубь. Радуйся.

Она ткнула пальцем с облупленным лаком в журнал регистрации – единственное имя на странице: Рязанов В.А.

– Какой… сезон? — глупо пробормотал Викентий, глядя на унылый двор за грязным стеклом двери. Сезон чего? Уныния? Распада? Сбора пыли?

Она фыркнула – звук, похожий на лопнувший пузырь в канализации. Закрыла глаз. Разговор окончен.

Номер встретил его серой тоской, усиленной дневным светом, пробивавшимся сквозь занавески. Без полуночных теней бра, он был как выцветшая фотография трупа: облупившиеся обои в горошек казались струпьями, продавленный диван – ямой, стол – надгробием. Викентий поймал свое отражение в пыльном зеркале над комодом. Лицо – пепельная маска. Глаза – две выжженные пустоты. Череп, обтянутый кожей усталости. Он отвернулся. Даже его собственная тень здесь была лишней.

Вечером он вышел. Не от страха. От стыда перед тем серым черепом в зеркале. Воздух во дворе-колодце был гуще пыли, как кисель — влажным, отдававшим прелой листвой, бензином и далеким дымом мусорных баков. Викентий вышел из «Рассвета», и гостиница сразу съежилась за спиной, став частью пейзажа из бетона и тени. Он закурил, двинув вдоль забора, утыканного осколками бутылочного стекла, клочьями целлофана. Дворы здесь были не просто пространством между домами — они были мирами. Замкнутыми, глубокими, как колодцы, где время текло медленнее, а звуки глохли, ударяясь о стены панельных пятиэтажек, похожих на гигантские, потрескавшиеся коробки из-под дешевого печенья.

Он шел медленно, шаркая ботинками по асфальту, испещренному заплатами и трещинами, похожими на черные молнии. Фонари, редкие и хриплые, отбрасывали оранжевые круги света, в которых танцевала мошкара, а под ними — детские площадки: ржавые карусели с облезлым синим краем, качели на обвисших цепях, песочницы, где вместо песка был битый кирпич и окурки. Запах сырости смешивался с ароматом чьей-то жареной картошки, доносившимся из открытой форточки на третьем этаже. Викентий остановился, втягивая этот теплый, живой запах, глядя на прямоугольник окна, завешанный кружевной занавеской. Там, в желтоватом свете, мелькнула тень — женщина, поправляющая что-то на столе. Простая сцена. Быт. И от нее веяло такой непостижимой, далекой нормальностью, что в горле встал ком.

Он пошел дальше, за угол. Здесь двор был уже, темнее. Окна светились чаще, как соты улья, наполненные теплым медом чужой жизни. Вот за ситцевой шторой колыхались две тени — обнимались? Спорили? Вот в другом окне, под зеленым абажуром, склонилась над книгой седая голова. Вот высунулся на балкончик мужчина в майке, звякнул банкой пива, крикнул что-то хриплое внутрь квартиры — и в ответ рассыпался женский смех, звонкий, как разбитое стекло. Викентию вдруг захотелось плакать. От этой простоты. От этой принадлежности. Они там — за стеклами — знали, кто они друг другу. У них были имена, не вызывающие недоумения, были общие тарелки за ужином, общие ссоры, общие вздохи в темноте. А он стоял здесь, в липкой ночной прохладе, под чужими окнами, с сигаретой вместо ужина и с тишиной вместо разговора. Он был призраком, бродящим по краю их освещенных крепостей.

Шум из номера гостиницы, тот самый, семейный гул за стеной, вдруг всплыл в памяти — назойливый, манящий, обманчивый. Он закрыл глаза, пытаясь представить: вот за этой стеной, в соседней квартире этого двора, прямо сейчас… Но воображение выдавало лишь пустоту и пыль его собственной однушки. Он открыл глаза. И поймал себя на том, что не просто смотрит на окна. Он высматривает. Ищет то самое, откуда, как ему казалось, за ним наблюдали из темноты. Но все окна были либо ярко освещены жизнью, либо глухо темны. Ни одного наблюдателя. Ни одного намека на внимание. Лишь ветер шелестел сухими листьями под скамейкой у подъезда.

Он вернулся к «Рассвету». Дошел до конца двора, упершегося в глухую стену гаража, покрытую слоями объявлений «Сниму» и «Продам диван». Повернул назад. И тут его взгляд скользнул по подъезду напротив. На первом этаже. Окно. Не темное. Не яркое. Тускло освещенное, будто ночником или экраном телевизора. И там, в глубине, за грязным стеклом, чуть отодвинувшись от света, стояла фигура. Неясная. Безликая в полумраке. Но Викентию показалось — нет, он узнал — что она смотрит прямо на него. Тот самый взгляд. Тяжелый, прилипчивый, как паутина. Он замер. Сигарета догорала у него в пальцах, пепел осыпался на мокрый асфальт. Фигура в окне не шевелилась. Они смотрели друг на друга через двор-колодец, наполненный тенями и запахами чужого быта. Минуту? Две? Время сплющилось. Потом где-то хлопнула дверь подъезда, резкий звук заставил Викентия вздрогнуть. Он отвел взгляд — на долю секунды. И когда снова посмотрел на то окно — оно было черным. Пустым. Словно фигура растворилась в темноте комнаты или… вовсе не существовала.

Он бросил окурок, раздавил его каблуком. Он уже не смотрел на теплые, уютные окна. Он чувствовал спиной холодок того темного квадрата. И шум за стеной его номера, когда он вернулся, показался уже не бытовым гулом, а… приглушенным шепотом. Шепотом, обращенным к нему одному.

***

Обратный поезд увозил Викентия из Чернодара, но не из ощущения липкого, чуждого внимания. Шум за стеной гостиницы остался там, в пыльном номере «Рассвета», но что-то важное — тихое и назойливое — прицепилось к нему, как репейник к подолу пальто. Он смотрел в темное окно вагона, где отражалось его же лицо: бледное, с запавшими глазами и вечной сигаретой в углу рта. За этим отражением неслись ночные поля, редкие огоньки деревень, мосты над невидимыми реками. Мир был огромен и пуст. И где-то в этой пустоте, знал он, стояло то самое окно с фигурой. И оно помнило его.

Его город встретил Викентия дождём. Панельные девятиэтажки в районе «Северный» плавали в серой мгле, как корабли-призраки в тумане. Свой подъезд пахнул сыростью, варёной капустой и сладковатым душком мусоропровода. Он поднялся на четвёртый этаж, ключ скрипнул в скважине, и дверь распахнулась, выпустив волну затхлого воздуха. Одиночество ударило в грудь, знакомое, как боль в левом боку после тридцати. Он бросил чемодан в угол — пусть стоит, как памятник бессмысленной поездке, — и закурил, стоя посреди комнаты. Тишина звенела в ушах. Но недолго.

На третий вечер после возвращения он услышал это. Сначала — приглушенный стук, будто кто-то ронял ложку на пол где-то очень близко. Потом — смешок, детский, тонкий, как стеклянная нить. Затем — неразборчивый разговор, бормотание за... стеной. За той самой стеной его однушки, которая выходила не в соседнюю квартиру, а прямо на улицу. На холодный ветер, на крышу остановки общественного транспорта внизу, на четвертый этаж пустоты. Викентий подошёл, прижал ладонь к холодным обоям. Стена была монолитной, бетонной, толщиной в полметра. Там не могло быть ничего. Ни соседей, ни труб, ни вентиляции. Только уличный шум, который не доносился сюда сквозь стеклопакет. Но звуки — они были. Теплые, бытовые, живые. И от этого — леденяще чужие.

Он стал выходить вечерами. Не в магазин, не на автобус — просто бродить. По своим дворам, таким похожим на чернодарские колодцы. Те же ржавые качели, скрипящие на ветру. Та же разбитая горка, похожая на позвоночник доисторического зверя. Те же фонари с оранжевым светом, в котором клубился дождь или туман. Он смотрел на окна. На тени за занавесками. На синие мерцания телевизоров. Викентий вдыхал запахи чужих ужинов — жареного лука, тушёной капусты, мяса. И чувствовал то же самое, что и в Чернодаре: острое, режущее чувство постороннего. Он был археологом, копающимся в чужой жизни, но не находившим своих артефактов. А за спиной, в темноте между гаражами или подъездами, ему чудилось присутствие. Чей-то невидимый взгляд, скользящий по затылку. Он оборачивался — лишь кошка мелькнёт в кустах, или ветер качнет пустую качель.

Однажды ночью, под утро, его разбудил холод. Викентий лежал на боку, лицом к стене, той самой, за которой шумел несуществующий сосед. И сквозь сонную муть он почувствовал — за стеной кто-то дышит. Ровно, глубоко. Почти синхронно с ним. Он замер, не шевелясь, стараясь дышать тише. Дыхание за стеной тоже стихло. Будто прислушивалось. Викентий не спал до рассвета, куря одну сигарету за другой, глядя, как серый свет за окном медленно съедает темноту. И только когда за окном запели первые воробьи, он уснул тяжёлым, беспокойным сном.

Финал наступил через неделю. Мужчина стоял на кухне, у раковины, пытаясь отмыть пригоревшую кастрюлю. За окном — привычный ночной двор. Фонарь под окном, один из тех, что работал через раз, сегодня горел тускло и неровно, мигая, как умирающий светляк. Дождь уже кончился, асфальт блестел чёрным зеркалом. Викентий поднял глаза — и увидел.

Из тени подъезда напротив вышел человек. Вышел неспешно, как будто просто решил подышать воздухом. Но он не пошёл по дорожке – остановился прямо под фонарём, на краю неровного круга света. Лицо его было скрыто глубоко втянутой в воротник куртки капюшоном и тенью. Стоял неподвижно. И смотрел. Прямо на кухонное окно Викентия. Прямо на него.

Время остановилось. Шум в ушах — несуществующий шум за стеной, шум крови — нарастал. Викентий не мог пошевелиться. Его руки, мокрые и мыльные, повисли над раковиной. Он смотрел на эту фигуру, на её абсолютную, леденящую неподвижность. Это был не сосед, не случайный прохожий. Это было оно. Тот самый взгляд из Чернодара. Тот самый наблюдатель из несуществующих комнат. Он пришёл. Сюда. В его двор. Под его окно.

Сколько они так простояли? Минуту? Пять? Фонарь над незнакомцем вдруг яростно мигнул, осветив на долю секунды низ лица — сжатые губы, резкую линию скулы. И погас. В темноте фигура казалась ещё плотнее, ещё ближе. Викентий почувствовал, как по спине стекает холодная капля пота. Его пальцы дрогнули. Он сделал шаг назад, споткнулся о ножку стула. И упал. Не больно. Просто съехал по кухонному шкафу на холодный кафель. Сигарета выпала у него изо рта, покатилась, оставляя на полу тёмную полоску пепла.

Викентий сидел на полу кухни, прислонившись к шкафчикам, не в силах поднять глаз к окну. Где-то за стеной, той самой, что выходила на улицу, послышался тихий, прерывистый звук. Как будто кто-то... постучал по бетону снаружи. Один раз. Два. И смолк.

На улице было тихо. Фонарь больше не зажигался.