«Рыбколхоз капитана Немо»

Керченский пролив.

На строительстве «Крымского моста».

Наши дни…

Гигантский копер молотил многотонной «бабкой» с таким фанатическим усердием, что один только, глухой как камбала, водолаз Герасимов мог обходиться без водолазного шлема, слушая выступление местных поэтов. Археолог А. Ведерников, очень кстати оказавшийся и местным поэтом, читал перед мостостроителями патриотические стихи в рамках «года Литературы». И в том смысле «кстати», что не пришлось оплачивать приезд на стройку какой-нибудь капризной знаменитости, и в том, что именно археолог больше, чем поэт вдруг понадобился администрации, когда…

Александр, ораторски размахивая круглыми очками, уже дочитывал, сбиваясь и жмурясь от оглушительных ударов копра:

- «Стоял и жевал чебуреки! Во рту ошибались глаголы…»

Рабочие в монтажных касках и, наглухо завязанных, подшлемниках сочувственно кивали и даже вздымали сжатые кулаки, когда Ведерников поднимал очки. Герасимов приложил к посиневшему уху ладонь.

- «В троллейбусе было уютно. В троллейбусе били знакомых…» - вдохновился его жестом поэт на новое четверостишие экспромтом, и тут…

Очередной апокалипсический удар болванкой по свае отозвался звуком настолько неожиданным, что даже водолаз Герасимов, на что уж глух как рыба, но и тот вздрогнул и обернулся. А ведь, будучи глух как рыба, и оборачивался Герасимов исключительно на сейсмические толчки.

Рёв и стоны некоей циклопической твари пронеслись над проливом, погнав вперед себя круги крупной ряби, заставив осыпаться стёкла в прорабской и сварщиков со второго коэффициента высотных работ. Загремели, запрыгали под ногами рифлёные железные настилы, роняя мостостроителей. Но, кто смог – ринулись к парапетам посмотреть на предположительный эпицентр сейсмического толчка. Другие, впрочем, уже ползли на четвереньках обратно, и возникла упорная молчаливая свалка как в столовой на утренней пересмене. Поэтому гигантский перламутровый пузырь, вырвавшийся из-под основания сваи, заметила только козловая крановщица Ася, но тоже поздно, когда он уже оказался прямо под дверью её кабинки. Ася, как всегда в таких случаях, дурным криком позвала тёщу…

И стена грязно-серой воды испуганно обрушилась вниз, но уже через мгновенье вздыбилась и хлестнула через парапеты моста под ноги рабочим, вымывая из-под ног электроды и зажигая электрические молнии…

Ведерников и ещё несколько столь же хладнокровных товарищей свесились через леера малярной люльки, подвешенной за краем моста. Спрыгнули в неё без принуждения, - по любопытству, и теперь смотрели вниз.

Рыжая муть била в борта целой эскадры вспомогательных судов, кружила в соборе бетонных оснований моста, закрученный вихрь донного ила в воде обозначал место, куда так катастрофически ударила свая, и там…

Александр был близорук, и к тому же относился к работе своей с вдохновением, поэтому, отчаянно щурясь поверх очков, предположил:

- Вряд ли это скафандр инопланетян, скорее, золотые доспехи или даже саркофаг, сделанный по образу и подобию пришельцев для какого-нибудь Кембрийского вождя…

- Это не скафандр, не саркофаг и никакое не подобие, а глубоководный водолазный шлем… - возразил многоопытный Герасимов. – Обыкновенная «трёхболтовка». Не скажу насколько древний, - они с Первой мировой принципиально не изменялись. Но вот, чтобы золотой? Я лично в таких не работал, да и не видел, чтобы кто-нибудь удостоился…

Не то и впрямь, водолазный шлем о трёх иллюминаторах, не то посмертная маска с тремя пустыми глазницами и нагрудным панцирем лоснилась червлёным золотом в пене и круговоротах поднятого ила…

- Не тонет почему-то? – слегка удивился многоопытный водолаз.

- Потому что в ней мумия! – скорее предположил, чем увидел близорукий археолог А. Ведерников бурую рвань, тянущуюся за шлемом этаким хвостовым гребнем морского чудовища… в одном свинцовом ботинке.

запись в книге учёта преступлений и происшествий дежурного ВБР СССР

от 7.05. 1987 г…

Казалось, не невидимый в густой синей мгле, прибой, а самая ночь заглатывала раз за разом каменные ступени «Рыбной станции», уходящие в море. Только зигзаги жёлтых молний от электрических фонарей, неутомимо и всякий раз, выбегали навстречу шумным накатам волн, но быстро таяли в непроглядной тьме.

«Рыбной станцией» горожане издавна окрестили научно-исследовательскую базу «Института рыбных ресурсов Азово-Черноморского бассейна». Наверное, из-за гипсовых статуй, изображавших изобилие этих самых «ресурсов», то позеленевшим осетром, то, порыжелой от дождей, креветкой вместо ваз на классической балюстраде с «рояльными ножками». На лепном картуше фронтона в обрамлении потрескавшихся морских коньков рельефно чернели тени букв, складывая надпись: «Океан это Целина, которую нам ещё предстоит!.. 1964 г.» На круглом циферблате под лозунгом можно было угадать три часа пополуночи, если мысленно дорисовать часовую стрелку…

Ритмический гул прибоя синхронно отзывался в стеклышках дубовой двери тонким звоном. Не сразу в этом фужерном пении получилось разобрать нотки иного происхождения, - очевидно, что не стихийного. Но удалось.

Из глубинной тьмы по ту сторону двери выплыло оранжевое пятно света, и, вскоре приблизившись, вписалось в рамку стеклянного переплёта чьим-то портретом. Довольно-таки, жутковатым: Багровая мясистая физиономия, седые косматые брови, из-под которых как-то сразу свисает вялая морковь носа, рыжеватая щетина клочками, как будто брился «хозяин тьмы» тупым лезвием и не по своей воле. Такая образина более всего подошла бы пещерному гоблину - этакому хранителю тайных сокровищ…

Но Себастьян был только сторож брошенной научной станции, мучительно долго висевшей на балансе горисполкома без права на списание без особого распоряжения, без...

Сторож приник к стеклянному переплёту двери. Морковь носа расплющилась, но источника звука в потусторонней мгле так и не обнаружился.

А ведь был же. Тихий, но уверенный и методичный. Не иначе как стук костяшками пальцев. Себастьян сгорбился, просел в коленях чуть ли не к самым нижним квадратам застеклённой двери, поднял по-собачьи лохматые брови… отчего, правда, глаз на лице его так и не появилось, но зато на моркови носа появилась медная дужка пенсне. И только тогда разглядел, практически на уровне растоптанных башмаков…

- Эпическая сила… - сторож, не отводя слепого взгляда пенсне, лихорадочно и на ощупь клацнул рычагом щеколды, толкнул плечом тяжёлую дверь:

- Ты откуда здесь, деточка?

Со стыдливо-румяного личика в затейливом обрамлении локонов цвета слоновой кости на Себастьяна смотрела пара огромных доверчивых глаз, золотых и бессмысленных как у ящерицы.

- Вы «С. К. Ушинский» лауреат Сталинской премии по селекционному выведению новых пород промысловых рыб? – нежно пропело создание.

- А? Да. Я… этот «С. К.»… – не сразу опомнился Себастьян Карлович…

- Удар, повлёкший смерть, я бы даже назвал оперкотом… - эксперт показательно двинул справа в воображаемую челюсть. - Если б не одна особенность.

На вопросительный взгляд капитана ответил:

- Удар не точечный. Приложился злодей по всей площади левого профиля. Я бы сказал, шарахнул, как веслом. Да вы и сами видите.

Капитан Чесноков видел:

- Но это не весло.

- Отнюдь не весло! – пришёл в малопонятный восторг криминалист. – Решительно не весло, а…

- Только не говори… - покачал головой Чесноков.

- Нет уж! Я скажу… - весело упорствовал эксперт, заложив большие пальцы рук в проймы жилетки на пухлом брюшке, точно как Владимир Ильич на картине «Уничижение Плеханова»:

- Скажу то, что ты и сам себе уже сказал, да-с! Да, отвесили нашему потерпевшему «леща», можно сказать, в буквальном смысле. Как у классика: «ейной харей в… евойную морду!» - агитаторски вытянул криминалист руку с ладошкой и помахал ею, как…

- «Рыбьим хвостом…» - не глядя на ладошку, подумал Чесноков. И ещё подумал:

- «То-то местный уголовный розыск так легко расстался со странным делом. Было чему обрадоваться. Это ж, что должна была быть за рыбина, чтобы сотворить такое?»

Скрипнув полами кожаного плаща, капитан присел на корточки, разглядывая, упомянутый в протоколе, «профиль»:

Косматые брови сошлись на свёрнутой переносице; вялая морковь носа распухла в багровую свёклу, и на хвостике её одиноким циклопьим глазом поблескивало уцелевшее стёклышко пенсне; а челюсть, на которую и пришёлся эпицентр сейсмического толчка… - капитан Чесноков обернулся: Челюсть так и вовсе выскочила. Лежит поодаль, скаля антикварные жёлтые зубы на протезных крючках.

И весь этот «натюрморт Иродиады» украшен крупной рыбьей чешуей, оставшейся или оставившей на перекошенной «морде» характерные бурые ссадины. Именно рыбьей! Вот мелкое ракообразное, копошащееся в седине брови; вот крошечная раковина какого-то брюхоногого ползет себе по каньону морщин куда-то, а вот… Чесноков вздрогнул.

Внезапно увеличившись в линзе пенсне, на него оскалилась страшная клыкастая пасть подлинного «морского змея».

- «Морской червь группы низших рода немертины...» - раньше животного рефлекса откликнулся выученный мозг капитана ВБР. И продолжил суммировать:

«…И эта зеленоватая слизь, местами уже подсохшая. Ни дать, ни взять разделочная доска «Для рыбы» после обычного кухонного употребления…»

Он перехватил торжествующий взгляд криминалиста.

- Вижу, осенило уже? – проворчал Чесноков.

Эксперт закатил глаз, свободный от пиратской повязки - кронштейна монокуляра, всем своим видом сочувствуя умственной отсталости работников «плаща и кинжала».

- А если сравнительный эксперимент? - недобро прищурился Чесноков.

- Вот только без рук… - отчаянно поморщился толстяк и сдался: - Если перевести повреждения, нанесённые потерпевшему, в килоджоули и присовокупить к этому следы морской флоры и фауны, обнаруженные в раневой зоне, то вывод напрашивается. Короче говоря… - заторопился эксперт, видя, как тяжело поднимается капитан.

- …Двинул злодей покойника не меньше, чем морской черепахой!

Чесноков коротко кивнул и, вынимая из-за пазухи кожаного реглана, простенький на вид медный портсигар с характерной вмятиной от пули калибра 7.62., поинтересовался:

- Где у нас поблизости есть морские черепахи?

- Тут есть… - кивнул через, по-бабьи округлое, плечико эксперт. - Только тут они, как бы сказать, несвежие. Музейные экспонаты, да-с, - толстяк развел короткими ручками с пинцетом и пробиркой.

- Нам не суп варить… - буркнул Чесноков, закуривая контрабандный «Gitanes».

…В музейно-гулкой пустоте фойе он первым делом направился к внушительному гардеробному зеркалу, чтобы составить впечатление о себе. О себе - как о персонаже или даже герое сегодняшней истории. Такой взгляд на собственное бытие весьма помогал его, бытие, разнообразить и дополнить некими скрытыми смыслами.

Вздохнув и закатив левый глаз под косую повязку правого с монокуляром, эксперт-криминалист Лука Опарышев приготовился ждать, школярски пиная коленками пухлый металлический саквояж…

В то время как по мраморно-светящемуся кафелю, издалека, из дымки рассеянного утреннего света, в портретную раму дня вошёл капитан Всесоюзного Бюро Расследований Игорь Y. Чесноков.

Небрежно отбросил со лба пряди угольно-чёрных волос, потом так же небрежно забросил их обратно, на дочерна-карие глаза с выражением иронического скепсиса, нет… с выражением байроновского сплина. Нет, скепсиса и сплина одновременно, если слегка поджать тонкие бескровные губы. Распахнул и отвёл назад борт кожаного реглана эпохи ОГПУ-НКВД, чтобы удивить вдруг академически-простецким свитером с пиктограммами оленей. Ну, и дефицитными джинсами «Riffle» удивить, так вызывающе заправленными в шнурованные ботинки, что даже подразумевается в подмышке кобура чего-то большего, чем табельный «Макар». Опять-таки, пиратская серьга в мочке уха…

Недовольный собой, как и всегда, Игорь попятился от монументального зеркала, делая вид, что ничуть не заметил в нём другого персонажа, совершенно традиционного для «внезапно изменившихся обстоятельств». Как только в проработанной системе постов охраны, вахт и контрольно-пропускных пунктов, случаются малейшие сбои – они тут как тут. Эти трупные черви. Ещё не остыл обведённый мелом контур, а они уже суетятся, уже егозят в сумраке за резными балясинами перил на парадной лестнице. И причём, уже по дороге назад, с мешком уворованной социалистической собственности. Как этот. Видимо, слух о том, что брошенная «рыбно-научная база» брошена-таки окончательно, - за ночь уже разнёсся по городу.

- «И ведь не боятся же даже названия «научная», как будто о бактериологическом оружии никогда и не слыхивали. Как будто мало их перемёрло от своих удачных находок, сгодившихся для приёма внутрь или в хозяйстве?» - покачал головой капитан Чесноков, с кошачьей бесшумностью подходя сзади к…

Затрапезный шерстяной платок на, ревматически подвязанной, пояснице или где-то, где она должна была быть, если ватная кацавейка – это не один только стёганый лиф. Из-под задранного подола в бурых ромашках – как и положено, мощные рояльные икры в чулках. Рейтузы времен «Москвошвея», застиранные до желтизны. Головы за ними пока не видать, только по-осеннему жухлая луковица со шпильками, торчащими вкривь и вкось; голова просунута между стойками перил…

- «Конечно, такая и не могла вызвать особенных подозрений, но всё же? Как её, с таким-то однозначным мешком, постовые в оцеплении пропустили?» - подумал Чесноков, глядя на, туго набитый, мешок в холстяных заплатах, но с трафаретной надписью: «US Army. For get about…» Это он решил спросить у самой задержанной, деликатно подёргав за охвостье шерстяного платка приблизительно на пояснице. Рейтузы быстро удалились вниз по ступеням, попеременно меняясь местами с луковкой, теряющей шпильки.

…И так грохоча, что даже криминалист Опарышев, на что уж насмотрелся всякого, но и тот, закрыл локтями монокуляр микроскопа, правда, перед этим мужественно бросив свой металлический саквояж навстречу чудовищной неизвестности.

Стальной саквояж лишил «расхитителя социалистической собственности» дара речи, причём, вкупе с правосознанием. Так что вопрос Чеснокова остался без ответа. Хоть никем и не услышанный, - очень уж загремела стокилограммовая бабушка, - но всё равно ... Что-то мог, конечно, рассказать мешок «US Army», происхождение которого если и можно было как-то объяснить, то только «ленд-лизом». Но даже в этом случае:

- Что-то тут не так… - подумал вслух капитан, разбирая содержимое мешка носком шнурованного ботинка.

- Да мало ли… - беспечно отмахнулся криминалист, разглядывая «содержимое» в окуляр микроскопа, а значит, стоя на четвереньках. Поэтому, когда отмахнулся, то и упал пухлой щекой на ветхозаветный скоросшиватель крайней запыленности. Чихнул. То ли эксперт чихнул, то ли мотыль, выброшенный рычажком замка, - Чесноков так и не понял, но папка, и без того распираемая значимостью своего «содержания», треснула. Буквально. Треснула бурая сургучная печать на бумажной пломбе.

- Я же говорю… - скосив монокуляр на обломок печати, прошепелявил Опарышев, лёжа щекой на обложке. – Ничего предосудительного. Нечем старушке буржуйку топить.

- Ну и ограбила бы школьный актовый зал… - недоверчиво покачал чёрной чёлкой на глазах Чесноков. – Во время пионерского сбора макулатуры: «На наш бронепоезд…»

- Может, ты и прав… - перевернувшись на спину, поднял Лука на просвет от окна, заплывший чернилами и ржавчиной, обрывок пломбы с обломком печати, на которую он тщательно навёл фокус монокуляра, потому как:

- Странная печать, - констатировал эксперт-криминалист. - В первый раз, да-с…

- И я такого учреждения не припомню… - в унисон ему поддакнул Игорь, в свою очередь, разглядывая сиреневый оттиск на одной из вороха, выпавших из папки, бумаг.

- Есть у нас такой?.. - едва не хором обратились друг к другу сотрудники «ВБР», и, поняв, что безответно, - не сговариваясь, обернулись к вороватой бабушке.

Та всё ещё лежала у подножия парадной лестницы, с кукольной безжизненностью задрав кривые ножки в галошах и коричневых шерстяных чулках, - настолько дырявых, как выяснилось, что, смутившись и гримасничая, оперативники отвернулись.

- И заметь, тут все документы счета, калькуляции, ордера… - заметил Опарышев, подымаясь, наконец, с россыпи гроссбухов, папок и амбарных книг:

- Все бумаги подбиты печатями: «МГБ» и этого, как его…

- «Опытного рыболовецкого хозяйства «Целина Коммунизма»», - процитировал со своей бумаги Игорь. – Председатель правления капитан I-го ранга Немовляев Е. П.

- Каперанг? С каких это пор капитанам рыболовецкого флота воинские звания… - хотел, было, вставить Лука, но тут…

Раздался не то стон отчаяния, не то судорожный всхлип агонии.

Оперативники нехотя обернулись.

Бабушка всё в той же кукольной позе - с радушно разведёнными в стороны руками и ногами, но уже сидела, будто её мимоходом подняли за луковицу волос. И при этом, как и положено кукле, спустя некоторое время - пока оперативники вглядывались в румяное, но при этом мертвецки-оплывшее лицо, - приспущенные веки вдруг подскочили... И перед сотрудниками открылись… Нет, распахнулись. И нет, не «двери», а подлинные «люки в трюмы души», где, как в глазах осьминога, клубился мутный оранжевый ужас, внезапно разрезанный щелями чёрных вертикальных зрачков.

- За Родину! - панически вскрикнул даже капитан Чесноков, благо, что наученный поведению перед расстрелом.

Лука Опарышев так и вовсе перекрестился.

А бабушка, всё в той же кукольной конфигурации, вдруг перевернулась на ножки и резво, кажется даже, помогая себе руками, заковыляла к наружным дверям. И, причём синей прачечной печатью на рейтузах – вперёд. Ни дать ни взять, некое ракообразное, бегущее из котелка с кипящей рыбацкой ухой.

Впрочем, как оказалось, этому виду членистоногих достаточно было и не варки, и даже не ошпаривания, а одного только… солнечного света. Ещё когда колченогая фигурка прытко семенила по кафелю фойе, блистающему в оконных просветах, Игорь заметил за нею всё укорачивающуюся тень и всё расширяющийся след…

- «Той же самой слизи… - подметил наблюдательный капитан. – Только другой».

Лука же на оранжевой слизи попросту поскользнулся, когда кинулся за бабушкой следом, и почему-то с неуместным криком:

- Цианиду! Цианиду ей!

- …Не давать! – на всякий случай крикнул и капитан Чесноков, хоть и не думал, чтобы в экипировке патрульных милиционеров, в оцеплении «scene of criminal», ампулы с цианистым калием были как-то предусмотрены.

- «Кого потом допрашивать?» - подумал Чесноков, которого всегда учили, что: «Ни в коем случае! Никаких ампул! Даже в кабинете не держать!»

- Кого вы собираетесь допрашивать?! - будто прочитав его мысли, воскликнул Лука, беспомощно скользя по оранжевой слизи на лоснящемся заду своих мешковатых штанов.

- Как кого?.. – мимоходом удивился Игорь, выхватывая из-под мышки нештатный «ТТ» к восторженному удивлению отсутствующих тут зрителей. – …Бабушку!

- Это не бабушка, это организм!

- Ну, бабушкин организм… - покладисто проворчал Чесноков, хоть и учуял уже какой-то подвох, и даже не в словах эксперта-криминалиста, а в том, что смутно видел теперь сквозь прорезь прицела. Ведь не может же быть, чтобы из бабкиных желтушных рейтуз времён «Москвошвея», треснувших по закономерности, и вдруг показалось такое?! Такое, что не смогли отвести заворожённого взгляда ни он, ни криминалист Опарышев, хоть и насмотрелся вроде бы уже всякого…

Сначала это был рыбий хвост в зеленовато-медной чешуе, но чешуя быстро слезала с трепещущего хвоста, оставаясь на кафеле вместе со слизью, и вот уже вяло волочился за обмякшим халатом пупырчатый оранжевый хвост гигантского слизня…

Но и тот растаял, когда старушка, или что там от неё осталось, самоубийственно или даже самопожертвенно вырвалась-таки на мозаичные плиты крыльца, на слепящий солнечный свет, за двери. Из-за дверей раздался панический визг постового милиционера.

Только рейтузы, бурый чулок, ревматический шерстяной платок… только одежда на клетчатом кафеле фойе в коросте засыхающей слизи напоминали о безумном видении.

- Что это такое?.. – спросил Игорь, трогая носком шнурованного ботинка «скальп» жухлых волос на резиновой сетке, оказавшийся, при ближайшем рассмотрении, париком с этикеткой: «Mullen Rouge», только вот зачёсанным не по моде – в старушечий узел.

- Я же говорил… - вздохнул Лука, перебирая останки «бабушки» с досадливой миной ребёнка, разочарованного содержимым подарочной упаковки…

- Колониальный организм!

Голос, прозвучавший за спиной Чеснокова, заставил его болезненно поморщиться:

- Ты откуда здесь?

Не удостоив его ответом, она направилась прямиком к вороху приходных ордеров, протоколов заседания, актов «по форме 2», вываленных из мешка вороватой бабушки…

- Колониальными называют многоклеточные организмы, образованные колонией независимых протистов, интегрированных общим обменом веществ, системой регуляции, механизмом перемещения, этапами развития и вплоть до метода охоты. При этом уровень целостности колоний достигает уровня единого организма, а отдельные особи исполняют функции отдельных его органов… - многозначительно покосилась она на рейтузы им. «Москвошвея» в руках криминалиста Опарышева и тот тотчас же защёлкнул их в своем стальном саквояже.

- Не умничай… - недовольно фыркнул капитан.

- Именно это я имел в виду! – поспешил поддакнуть эксперт. – Когда говорил, что перед нами… - и осёкся, досадливо махнул саквояжем.

Перед ними, поминутно сплёвывая надоедливый тёмно-русый локон, лезущий в, по-рыбьи приоткрытые, губы и закатив провокационно-зелёные глаза под короткую чёлку стрижки «боб»; миниатюрная, блестящая и совершенная как пыточный инструментарий нейрохирурга… стояла та самая Настенька, которую в оперативном отделе ВБР иначе как «Напастью» не называли. Сколько стройных следственных версий было разрушено этим безапелляционно-скучающим тоном! Сколько безукоризненных оснований для обвинения рухнуло под этим отсутствующим взглядом…

- Сидишь себе в «аналитическом»… - с деланным равнодушием, и как бы между прочим, хотел, было, заметить капитан Чесноков, дескать: «…вот и сиди, изучай анализы, а у нас работа!»

Но…

- Двадцать шесть колоний гетеротрофных эукариот таксированных экспертами как «proto-mater ложноногая»… - со скучным школярским занудством начала Настенька…

- А также ложнорукая, ложноголовая, ложнож-ж… - не удержался от раздражения капитан.

Настенька коротко глянула на него сверху вниз, что, как ни странно, всегда у неё выходило, несмотря на то, что едва достигала макушкой нагрудного кармана Чеснокова.

- Ну, если хотите, двадцать шесть «псевдобабушек»… - с ядовитой покладистостью поправилась Настя. - Совершили нападение на Феодосийскую нефтебазу с целью хищения нефтепродуктов в ночь на 21-е марта сего месяца. Правда, я так понимаю, на тот момент полного превращения колониальные организмы «proto-mater» ещё не достигли.

- То есть? – насторожился Игорь.

- Они были без рейтуз, чем ввергли в панику караул вооружённой охраны.

- Деморализовали… – перевёл дух капитан Чесноков и спохватился: - Когда ты это всё успела выяснить?

Слава богу, у него не было ещё ни одной внятной версии происходящего, которую могла бы разрушить своей информированностью сотрудник аналитического отдела ВБР младший лейтенант Анастасия Грызлова.

- Я и не выясняла, просто вспомнила сейчас.

- Это ж, по какому поводу? – слегка опешил капитан Чесноков.

Анастасия, пожав плечиками в белоснежной водолазке с комсомольским значком, кивнула на грязно-желтый след засохшей слизи на кафеле.

– Да, это-то ясно… - контужено помотал головой Игорь. – А вообще? Ты вообще чего здесь?

- Родина, - лаконично пояснила Настенька, снова пожав плечиками.

запись в книге учёта преступлений и происшествий дежурного ВБР СССР

от 21.05. 1987 г…

Феодосийская база нефтепродуктов «Минтранса УССР».

Бабушки шли на приступ.

Матрёне казалось: как духи на огонёк свечи в кладбищенской сторожке.

Марфе: как крысы из щелей фабрики-кухни, на запах пригорелого масла на плите. Рудольфовне, как женщине окончательно лишенной воображения вследствие фронтовой контузии, с плакатной ясностью: «как немцы из бункера Гитлера за Бакинской нефтью». И потому Рудольфовна ни на секунду не теряла присутствия духа, действовала бездушно и машинально как механизм: кожаную обойму в приёмник патронника, затвор «на себя – от себя», прицел 200, палец на спусковую скобу…

Алюминиевый бидон на горбу бабушки звонко подскакивает и улетает во тьму, утаскивая за собой и старушку, другая уже сучит колченогими лапками как травленый таракан, но третья и после третьего попадания, семенит замысловатым зигзагом, но тоже падает, наконец, получив пулю в рыжую луковку волос, сбившуюся набекрень…

И некогда даже сообразить, откуда они, эти бабушки, берутся и куда деваются после смерти... Вот уже и в другом месте забора с треском образовалась дыра, и в нёй показался следующий бидон, примотанный багажными ремнями к ватнику на спине...

Не отставали и боевые подруги, хоть и не в пример молчаливой сосредоточенности Ады Рудольфовны, обменивались матерными репликами, но исключительно оперативно-тактического толка:

- Ивановна, ещё одна тать справа!

- Вижу, Ивановна! На тебе, тать! Куда, тать, поползла?!..

Вопреки негласному распоряжению начальства на этот счет: «звонить в милицию и разбегаться» начальник караула вневедомственной вооружённой охраны подполковник в отставке, П.П. Победоносцев, сказал себе вдруг: «Да сколько ж можно?!» или что-то в том роде, что за все годы безупречной службы из боевых наград только именная чернильница. Сорвал запыленную пломбу на «оружейке» и раздал личному составу штатные карабины 47-го года закладки. Себе взял «командирский» наган и со словами: «Братья и сёстры…», и… Дальше как-то не вспомнилось, но «сёстры»: Матрёна Ивановна, Марфа Ивановна и Ада Рудольфовна и так вдохновились. С клятвой: «Чтоб только за утренним молоком не припоздниться!» - заняли посты согласно боевому расписанию…

Себя в боевом расписании П.П. Победоносцев не нашёл, но ничуть не растерялся. Опрокинув свой начальственный стол, палил в белый свет как в копейку через головы своих подчиненных, заставляя их приседать. Кроме того, подавая время от времени одну-единственную команду, памятную по ратной службе при интендантстве округа: «Два чая в кабинет генерала!», - требовал по телефону артиллерийской поддержки, да так завзято при этом материл «тыловыми суками» девочек-телефонисток, что первой на нефтебазу приехала не опергруппа, а скорая психиатрическая помощь…

А потом одна из старушек с бидоном чудесным образом взбежала на четвереньках по боку гигантской цистерны, бурому от нефтепродуктов, но была вовремя замечена Адой Рудольфовной:

- Марфа Ивановна, будьте любезны, если меня зрение не подводит. Посмотрите-ка. Вон там у люка, с-сука…

Взрыв уничтожил все следы сражения к немалому облегчению начальника отдела вневедомственной охраны…

Так он и сказал, стуча зубами о край, чудом уцелевшей, трёхлитровой бутыли с утренним молоком «За вредность»: «Сказать же кому – без пенсии останешься! Геройски погибший караул. Полностью расстрелянный боезапас и никаких следов нападавших!»

Понятное дело, множества одноклеточных организмов, гребущих ложноножками в сторону порта, начальник отдела предпочёл не заметить…

Всё это младший лейтенант Грызлова воспроизвела с безучастностью перфокарты, роясь в содержимом папок и бухгалтерских книг. Но на словах:

- …На рассвете, едва солнышко подсушило пятна мазута на брезентовых доспехах пожарных, скучающих в клубах дыма поистине Помпейского пепелища…

- Вот! - перебила она вдруг сама себя. – Это план.

- Чего? – не сразу очнулся капитан Чесноков, заворожённый былинной певучестью её голоса.

- «Опытного рыболовецкого хозяйства «Целина Коммунизма»

- А, по-моему… - также не сразу пришёл в себя эксперт-криминалист, но тотчас же по пришествию, вооружился монокуляром микроскопа. - По-моему, это пергамент, IV век до…

- Да, зашифрованная… - со снисходительной улыбкой вздохнула Настенька. - А вы как хотели?

Чесноков с Опарышевым переглянулись: «Как мы хотели?»

- Чтобы со штампом: «Совершенно секретно»? – предположил криминалист.

- Этого добра тут и так хватает, - вынужденно поддакнул Чесноков наглой девице.

Настенька посмотрел на него несколько даже удивлённо, будто это и не он каждый день оттирает её от кассы в столовой, делая вид, что не заметил там, внизу.

Опарышев тоже приподнял над правым глазом монокуляр, чтобы посмотреть на капитана.

- …А вот зачем музейный пергамент в архиве бухгалтерии? - помахала рыжеватым свитком Настя. - Если только это не зашифрованный план получения нетрудовых доходов.

- Действительно, - нехотя согласился Лука, возвращая технологический монокль на глаз. - Сейчас будем расшифровывать…

Реплики, не заставившей себя ждать…

- Что там разгадывать?

…оперативники всё-таки ждали, но сделали вид, что не расслышали.

- Гм… - сказал капитан Чесноков, разворачивая свиток.

- Ага… - плотоядно протянул Опарышев, тычась в него лупой микроскопа.

- Тю… - пожала плечиками «Напасть», но всё-таки тоже выглянула из-под локтя Чеснокова с мышиным выражением узкой мордочки: «Да, что вы тут такого увидели?»

Капитан Чесноков заглянул под локоть с выражением подозрительного недоверия: «По-твоему, это «ничего такого»!?» Даже криминалист Опарышев, хоть и повидал уже всякого, поднял монокуляр над глазом, косясь на Настеньку: «Да, ладно?»

Было, отчего недоумевать.

План, будь он хоть трижды зашифрован, никак не напоминал не то, чтобы план, но даже хрестоматийную карту сокровищ, несмотря на то, что по краям щерили клыкастые пасти диковинные рыбы, по углам виньетками плелись щупальца гигантских спрутов, а сверху надували паруса барочные галеасы. Но никаких намёков на географию, даже «роза ветров» как-то больше походила на медузу, расплющенную в гербарии. И уж точно, никаких знакомых береговых очертаний…

- А это и не на берегу… - прочитала оперативные мысли оперативников Настя.

Ни Чесноков, ни Опарышев не поддались на провокацию. И ухом не повели. Как изучали пергамент с видом крайней сосредоточенности, так и продолжили. Вот только взгляды у обоих стали какие-то опустошённые, как у рыбы шоковой заморозки.

- У нас?.. - некоторое время спустя, спросил Игорь.

Лука отрицательно помотал головой. – Я, по крайней мере, не слышал.

- Я тоже.

Не слышали сотрудники всеведущего ВБР о том, чтобы в территориальных водах СССР когда-либо строились масштабные подводные поселения. Цистерна «Ихтиандра» на Тарханкуте не в счёт. Что за поселение – тройка бородатых энтузиастов?

- А это может быть под водой?.. - спросил капитан Чесноков, ни к кому конкретно не обращаясь, но кивнули и Опарышев и даже Грызлова. Хотя, с чем именно согласилась Настенька, - оставалось пока неясным.

Лука, на всякий случай, добавил… для сохранения научной репутации:

- Если верить в китайскую демонологию, – может и под водой.

Оставалось только верить в демонологию:

На пожелтевшей коже пергамента извивался в чернильно-фиолетовых разводах такой, знаете ли, технологический дракон в духе паровой машинерии XIX века. Причём во всех подробностях анатомического атласа. Вот, вскрытая корзина рёбер. Тазобедренный сустав, разложенный мясницким топором. Лопатки, ключицы… Плоский змеиный череп, в конце концов. Всё в трубопроводах кровеносных сосудов, в затейливой оплётке нервных волокон, в гофрированных каналах трахей… Вот только на трахеях жалюзи фильтров. На венах и артериях вентили. Нервные узлы в щитах и рубильниках. Состыкованы муфтами даже секреторные краны. И датчики-лампы в мозгу…

- Вот это плацента икры… - предположил вслух Лука.

- «Цех дозревания», - по-своему перевела его Настенька.

- Странно, но тут же и семенники? - попробовал ещё раз Опарышев.

- «Цех органических удобрений».

Капитан и эксперт переглянулись, и Чесноков наугад ткнул пальцем под хвостовой позвонок:

- Толстая кишка?

- «Упаковочный цех», - хладнокровно уточнила девушка, глянув только мельком, но, заметив недоумение коллег, добавила, аккуратно пододвинув палец Чеснокова:

- «Конвейер добавления пряностей».

- Мочеточники… - не сразу догадался Опарышев, но всё-таки заупрямился:

- А как же?!..

Палец его требовательно заклевал по клубам дыма и пара, валившего из раструбов ушей, ноздрей... и не только. По радиаторным решёткам под вентиляционными лопастями жабр, по мельничным колёсам в жёлчном пузыре, по плафонам ламп на шпангоутах рёбер и фермам прожекторов в узких глазницах, по корзинам фуникулёра вдоль позвоночника…

Настенька комментировала с безучастностью ЭВМ:

- Очистные сооружения, склад готовой продукции, трансформаторная подстанция, эллинг дирижабля аэроразведки, вентиляционная, ремонтная верфь рыболовецкого флота, овощная база, котельная, транспортный цех, дом культуры, памятник Дзержинскому…

- Дом культуры?! – не выдержав уже, взвизгнул Игорь и, смутившись, отвёл взгляд. С тем большим интересом уставилась на него Настенька, словно зеленоглазая русалка со дна «технического водоёма», на котором остановилась, когда дошла до мочевого пузыря.

- «Имени Мичурина», - сказала Настенька.

- Что Мичурина?

- Дом культуры.

- Да это ты откуда взяла? – буркнул Чесноков, толкнув локтем в бок эксперта.

Тот только пожал плечами, тщетно вынюхивая сквозь микроскоп следы академика на пергаменте.

- Опытное хозяйство по селекции промысловых рыб учреждено в 1964-м году для разрешения продовольственного кризиса? - вопросом на вопрос ответила Настенька.

- Ну?.. - сверился капитан Чесноков с бумагой, показавшейся ему наиболее древней после пергамента.

- Значит, селекция производилась на основании учения Лысенко о революционном преобразовании природы. До разоблачительной сессии ВАСХНИЛ 1965-го года?

- Так ведь Лысенко же?.. – вяло попытался отбиться Игорь от напористой эрудиции Настеньки.

- А Трофим Денисович считал себя верным учеником Ивана Владимировича… То есть, Лысенко Мичурина, - уточнила Настенька, увидев во взгляде Чеснокова насущную в этом необходимость.

Однако, поняв, что и этого мало, добавила снисходительно:

- Там колхозники вокруг клуба с транспарантами плавают: «С гибридом тюльки и тунца вплывает в Коммунизм страна!»

- Это колхозники?! – чуть не выронил поржавевший пергамент Лука.

- Рыбколхозники, если быть буквалистом, - безапелляционно кивнула Настенька и, отдув русую прядку из тонких губ, продолжила, как ни в чём не бывало:

- Вот ещё плакат: «Кильку, породнив с томатом, Родину покроем…»

- Полный тунец… - прошептал Чесноков.

- Нет… - помотала золотистыми локонами Настенька. - «Сетью столовых быстрого питания «Красный Четверг»». Ну, красный, потому что помидоры, наверное…

И только теперь сообразила, что изумление оперативников вызвано не секрецией килькой томатного соуса, а, гравюрной точности, рисунком на хрестоматийном гербе перикарда «сердечком»:

Русалки, и, причём, в большинстве не юные девы, а немолодые дамы, мясистые, с жировыми складками, спадающими на бёдра в чешуе, и редко кто с подлинно рыбьими хвостами, а всё чаще как из раковины виноградной улитки выползши. Да и «златовласки» из них не особые – кто со старомодным шиньоном, а кто и в старушечьем платочке. Но вот, что поголовно, вернее… – так это бюстгальтер хозяйственного покроя. Брутальные тритоны к тем бюстгальтерам ластятся, хвостами змеиными из-под ватников вьются, бескозырки на кучерах набекрень, пальцы с перепонками кнопки гармоники жмут… А над ними хоругви первомайские плещут, полотнища транспарантов играют. Ни дать ни взять: «Деревенский крестный ход» времён «передвижников». Вон, и детишки хвостатые катятся в пузырях икры, что пасхальные яйца…

Чесноков мучительно потёр лоб, спросил неуверенно:

- Что-то не так пошло с селекцией?

- Да, с селекцией вообще не пошло, - фыркнула чуть ли не насмешливо Настенька.

- И не могло пойти… - подтвердил Лука, хоть и опасливо косясь на аналитика: «мало ли?»

Но та согласно кивнула:

- Против генома не попрёшь…

- А вот в согласии с ним и попутно… - осторожно предположил эксперт.

Настенька снова кивнула.

Оперативники уставились на неё выжидательно. Но ответ девушки понравился им ещё меньше многозначительного молчания:

- Зато теперь ясно, - умиротворённо прикрыла глаза Настенька.

- Что? - спросил Опарышев.

- Кому? – спросил Чесноков.

Настенька приоткрыла один глаз, удивлённый необходимостью прояснить:

- Зато теперь ясно почему «Опытный рыбколхоз» исчез с планов Госплана.

- Там случился научный переворот, - не вполне понимая, что говорит, сказал вдруг Игорь и тут же задумался над сказанным:

«Интуиция» - другого объяснения у него его собственным словам не было, зато они объясняли удивлённо-восхищённый взгляд Настеньки, к которому впервые примешалась толика уважения. Будто ей впервые к любимому индийскому кино с любимым индийским актёром перевод подключили. А то чёрт его знает, что он там так красиво поёт, за что так красиво дерётся и почему так красиво страдает. А вот надо же…

Тем не менее, даже внутренне ахнув, она не удержалась, чтобы не вставить:

- И научный переворот тоже

- Тоже? – переспросил Чесноков.

- «Ну, конечно!..» - поддакнула ему интуиция. - «Раз под воду спустились верные мичуринцы, а теперь налицо верные морганисты. А мичуринцы, как известно, не сдаются, если только партия не прикажет…»

Он ещё раз взглянул на гравюру.

И теперь налицо узкая генетическая специализация:

Вот следователь ОБХСС, вздыбив щучий спинной плавник, отчитывает, вьющегося пиявкой, завсклада, мол: «лопнешь скоро от кровушки всенародной!» Икряная повариха баламутит хвостом кастрюлю с визгливыми головастиками на фабрике-кухне… – ну да, на такой приплод никаких детских садов не напасёшься. А мужики с распухшими молоками у дыры женской бани опять нерестятся с гармониками…

«Тьфу-ты!» - беззвучно сплюнул Чесноков интуицию.

- И где был этот подводный Содом? – спросил он как будто бы криминалиста, но насмешливо подскочившую бровку Настеньки сразу заметил. Нехорошо бровка скакнула. А уж переспросил Настенька так плохо, что чувство долга у капитана ВБР тоже скакнуло. Как кардиограмма, - вверх, но тоскливо.

- Был? - переспросила Настенька, к пущему недовольству Чеснокова отворачивая самый верх пергаментного картуша. - Почему «был»?

В самом верху картуша, кроме барочных корзин галеасов с букетами парусов было, оказывается, ещё много чего. Сунувшийся, было, туда же объектив микроскопа в глазу криминалиста Игорь и сам отстранил, предположив вслух:

- Вход?

- Скорее, проходная.

- Вызывать служебный батискаф?.. - придержав вздох, спросил капитан Чесноков, уже думая, как вызвать у себя, предписанный инструкцией «2-37», энтузиазм:

…«Бронзовый бюст на родине героя» инкогнито и даже с бронзовым противогазом для конспирации. Золотая звезда без номера и даже на обороте значка с Микки-Маусом…

Нет, всё-таки политотдел чего-то не дорабатывает в смысле мотивации. Вернее, не срабатывает. То ли дело…

Игорь покосился на золотистую макушку Настеньки, но странным образом канул в придонную прозелень её глаз:

«Этого ещё не хватало!» - предупредила его интуиция, но не слишком настойчиво.

- Нет, батискаф не нужен… - отчего-то задержалась с ответом и «Напасть», и даже зачем-то покраснела. - Тут недалеко. В фойе. Так дойдём.

И поскольку все трое и так были в фойе, то и дошли сразу же. Даже не выпустив из рук пергамента, растянутого в четыре руки, - Чесноков свиток уже не держал, уже подняв к плечу «ТТ» со снятым предохранителем, и…

- Минуточку… - попросил он, и, не опуская пистолета, одной рукой нащупал во внутреннем кармане реглана портсигар.

Лука, с привычной готовностью, помог ему подкурить пахучий «Gitanes», который капитан Чесноков иначе как «трофейным» не называл. Настя закатила глаза.

- Идём… - невнятно промычал Чесноков, отдувая пороховой тяжести дым.

Чесноков помнил это место. Бывал тут ещё не капитаном Чесноковым, а Игорьком учащимся пятого класса. Тогда бытовало мнение, что только с наступления пионерского возраста можно приводить сюда детей из числа тех, кто обвинялся педсоветом школы в плохой успеваемости, а Советом пионерской дружины во всём прочем. Дескать, пионер, даже плохой, должен быть «готов» уже ко всему. Например, к тому, что «недостаточный» пионер может окончить своё красногалстучное детство здесь, на выставке глубоководной фауны: «Ужас морских глубин».

- «Не кормить!», - вспомнилась Игорю даже надпись на музейной табличке.

Подумалось:

- «Покормишь такое. Небось, поэтому и экскурсантов пускали, что сами подойти боялись…»

О том, что экскурсантов на выставке давненько уже не было, прямо-таки кричали разверстые клыкастые пасти черепов самого затейливого покроя. Причём некоторые немо взывали тёмными провалами трёх и больше глазниц. Да и, молитвенно сложенные, кости конечностей мало напоминали плавники кистепёрых рыб…

Что-то такое об «Ужасе морских глубин» слыхал, наверное, в детстве и маленький Лука Опарышев, потому что он тоже, как истинный джентльмен, пропустил «Напасть» вперёд себя...

Скорее всего, это был пожарный водоём, приспособленный ихтиологами для житья морской фауны. Случайно или нет? Бог весть. Если верить надписи «пож. резервуар куб.» - случайно. Тем не менее, водоём в крутых кафельных берегах назывался «аквариумом», хотя собственно зацветшие аквариумы были вмонтированы вокруг него в стены, а это был такой себе бассейн правильной окружности и трёхметровой глубины.

Их лица отразились в зеркальной глади «аквариума» почти одновременно. Почти, потому что личико Настеньки, несмотря на то, что подошла она первой, появилось позже Игоря и Луки и в несколько приёмов, словно улыбка неуверенного Чеширского кота - она раза три-четыре подпрыгнула, прежде чем зацепилась за скользкий кафельный парапет. Выражение личика у неё, соответственно, было несколько напряженное, и говорила Настя с некоторой натугой, хоть и скороговоркой:

- Судак, белуга, катран, чехонь, кефаль, скумбрия и шемая… - перечислила она обитателей бассейна, прежде чем снова соскользнула с кафеля: - …Катран, сельдь, рыба-игла, осётр, хамса, бе-ба-барабуля… - продолжила, уже сидя на паркете, но благодаря зрительной памяти.

«Барабуля, хамса…Что тут в детстве могло показаться чудовищем?..» - подумал Игорь, осторожно заглядывая в бассейн с пистолетом в обеих руках.

...Тем более, теперь, когда воды в «пож. резервуаре» оставалось едва по колено. И только хорошее знание анатомии позвоночных позволяло «Напасти» проявить свою статистическую эрудиции – сплошные рыбьи хребты и головы, словно из пивного набора. Так что предположить, что какая-то жизнь таки теплится в водоёме, можно было лишь по кругам призрачной ряби, поднятой в болотно-зелёной жиже, должно быть, водомеркой или жучком-плавунцом или…

- Да, ладно?!..

Костистый гребень в перепонках с красным артериальным рисунком заскользил змеиным зигзагом в сторону капитана Чеснокова. И острые костяные шипы разрастались сегментами, как бамбук в ускоренной киносъёмке; и перепонки раскладывались как меха гармони, а вот и суставчатые конечности с треском разложились набором иззубренных кос и зубчатых пил, развёрзся узкий пинцетный клюв с раздвоенным жалом…

- Не бойтесь, это гипофиз! - последнее, что услышал капитан Чесноков, прежде чем всё потонуло в оглушительном грохоте выстрелов.

И вряд ли это кричал он сам, потому что согласно инструкции «22-41» должен был кричать: «Hander hoh!». Так предписывалось кричать в случае обнаружение органического объекта, не описанного Бремом и не поддающегося классификации Линнея, и Чеснокову почему-то захотелось срочно уточнить у Луки, что именно он сейчас кричал, но эксперта, упавшего рядом за парапет, волновало другое:

- Если это гипофиз, то где-то рядом должен быть и гипоталамус! - нервно бормотал криминалист, выискивая что-то в своём металлическом саквояже.

И хоть гипоталамус, наверняка, было ещё страшнее гипофиза…

- А где Напасть?! - совсем уж отвлечённо забеспокоился Игорь.

Так Настенька впервые узнала, как её зовут или чем считают в оперативном отделе Всесоюзного Бюро Расследований, и ей даже как-то расхотелось отзываться, хоть сидеть с головой Чеснокова на коленях и быть им не найденным, было как-то вообще…

Криминалист Опарышев в это же время нашёл то, что искал в саквояже и это был, как ни странно, не жандармский «Смит & Вессон» калибра аж 11.43, завалявшийся после расследования смерти Распутина, а экспортный фотоаппарат «ФЭД» с «зеркалкой». Лука, то ли на радостях, то ли ещё зачем, закричал капитану Чеснокову:

- Давай!

И Чесноков, будучи, капитан, как-то догадался, чего от него требовалось.

Не без дрожи в коленях, но он поднялся с колен Настеньки, так и не поняв, кому обязан несокрушимости мозга, и, вытянув руку с пистолетом как при стендовой стрельбе, поднялся над парапетом бассейна:

- Иди сюда, тварь! Скажи, «Cheese!»

Узкий зазубренный клюв распахнулся над головой Игоря, покрытой только локтем левой руки. Где-то взвыл орган, на котором убитый органист, падая, потянул все регистры одновременно. Раздвоенный язык затрепетал; резонаторные пазухи с холстяным треском раздулись венозно-синим рисунком мехов, и…

- Есть! – полыхнула фотовспышка в руке эксперта Опарышева.

- Бе! - сморщила Настенька носик, прозорливо отползая назад, как была, сидя.

Мутно-жёлтая, в ядовито-оранжевых испарениях, жидкость хлынула на Чеснокова как из рукава водонапорной башни в паровозном депо.

- Что это?! – оскорблёно вскрикнул Чесноков, забыв даже выстрелить. - Я рожу?!

Добавила последнюю реплику, должно быть, опять-таки интуиция капитана ВБР, уже вошедшая в зоологическую тему. Как бы там ни было - на неё ли, на самого капитана, мужественно противоставшего неизвестности, девушка посмотрела с удвоенным и то и с утроенным уважением. Янтарные каскады брызг ореолом. Не дрогнувшая вытянутая рука с пистолетом. Ещё и смоляные космы, наглухо залепившие один чёрно-карий глаз, когда другой всё ещё прицельно щурится. Обвисшая через губу сигарета…

- Ты даже не забеременеешь!.. - восхищённо прошептала Настя.

Про себя ли прошептала, вслух… – по взгляду Игоря, наконец, разлепившего оба глаза, понять это было сложно. Поэтому…

- Правда, материнский инстинкт может проснуться... - добавила девушка, как ей хотелось бы, чуть иронично. - Если внутрь попадёт.

Капитан Чесноков сплюнул через плечо, трижды, и ещё утёрся носовым платком, поданным криминалистом Опарышевым:

- Гипофиз, как известно, регулирует деятельность желёз внутренней секреции… - доложил Опарышев. - В частности: поступление в мозг гормонов, в частности, окситоцина и пролактина. Которые, в частности, стимулируют процессы размножения, родовую деятельность и материнский инстинкт у высших позвоночных, к каковым, в частности, можно отнести и…

- Сливай воду!.. - то ли вместо, то ли в качестве ответа, прорычал Игорь.

- Уже!

На этот крик и капитан Чесноков, и криминалист Опарышев обернулись оба, и уже с «ТТ» в руке Игоря и «Смит & Вессоном» в руках Луки.

Поэтому «Напасть» вскрикнула снова:

- Это я! И я уже спускаю воду!

Девушка, и в самом деле, несмотря на миниатюрность, успела провернуть могучий вентиль в борту бассейна. Малахитово-мутный и слизисто-вязкий поток хлынул на кафель пола, заставив Настеньку вскочить на парапет и уже с прижатыми к комсомольской груди теннисными тапочками. А Игоря и Луку последовать её примеру, но с пистолетами, дула которых лихорадочно зашарили по дну водоёма, выискивая…

- Вот тебе и искомый мозг! - констатировал криминалист Опарышев, когда хвост с красным перепончатым гребнем с болотным чавканьем втянулся в…

Да, скорее всего, эти борозды, вычерчивающие узор грецкого ореха на дне, и были теми пресловутыми «извилинами», которые, якобы, шевелятся, если очень уж думать. Эти мясистые складки серых тканей и белесых волокон тоже судорожно шевелились, явно обдумывая...

- Он собирается уходить!.. - констатировала, в свою очередь, Настенька, наконец, показавшись из-за спины Игоря на, принесённой бог весть откуда, табуретке.

- Вот только… Кто? – произнёс капитан Чесноков с драматической ноткой в голосе и с театральной паузой, должной прозвучать не то эпилогом, а не то и вовсе эпитафией, но…

- «Опытный рыбколхоз «Целина Коммунизма», - как всегда всё испортила Напасть со свойственным ей прямодушием.

И не заметив ещё, а, предчувствуя недовольную гримасу Игоря, поправилась тоном провинившейся на «четвёртку с плюсом» отличницы:

- Я хотела сказать: колониальный организм «Опытного рыболовецкого хозяйства «Целина Коммунизма». Председатель Правления рыбколхоза капитан Немовляев Е. П.

- «Рыбколхоз капитана Немо… Е.П.» - нашёл, наконец-таки, применение актёрским данным капитан Чесноков.

Судороги «извилин» затихали по мере того, как они зарастали тонкой слизисто-полупрозрачной кожицей, тут же твердеющей хитиновой коростой, а вот уже и костяным узором черепашьего панциря. От которого пули просто отлетали с рикошетным звоном – проверил таки, не удержавшись, эксперт, благо, калибр «Смит & Вессона» целых 11.43:

- Если уж этот не берёт... – понимающе кивнул Игорь, но видимо понял не всё.

- …То такая интенсивная минерализация говорит о том, что ресурсы для обмена веществ у существа… - взялся пояснять криминалист Опарышев.

- Камни в почках?

- Не совсем… - замялся Лука.

- Он гигантский… - помогла ему Настенька. - Возможно даже, что соотношение мозга к телу как у диплодока: 100 грамм на 100 тонн.

- То есть, сейчас он где-то всасывает хвостовой присоской кварцевые руды ниже уровня морского дна? – совсем как-то разгулялась интуиция Чеснокова. – Зачем ему тогда куда-то уходить, если у него всё под... хвостом? – задумался Игорь, почёсывая бровь дулом «ТТ».

- Не «зачем», а почему… - внимательно оценив его отрешённость и задумчивость, взяла Настенька капитана под руку.

- Не куда, а откуда… - положил ему на плечо товарищескую ладонь Лука.

Окостеневшее «черепаховое» дно бассейна вдруг провалилось с бурлением слива.

- Из самой лучшей в мире страны… - рассеянно напомнил товарищам капитан Чесноков.

Товарищи молча кивнули.

Выровнявшись с уровнем моря, вода ушла из бассейна, оставив зияющий тёмный провал неизведанного…

Наши дни.

Статья в газете «Керченский рабочий» от…

«Находка на дне Керченского пролива ставит археологов в тупик».

По мнению А. Ведерникова пирамидальное сооружение, найденное на дне пролива – не что иное, как реплика общеизвестного мавзолея В.И. Ленина, о чём свидетельствует характерная уступчатая форма пирамиды, облицовка из красного гранита и полустёртая надпись золотыми буквами: «Немо… Е.П.». В пользу этой версии говорит и внутреннее убранство гробницы: знамёна, в том числе «Переходящее Победителя социалистического соревнования в рыбной отрасли», вымпела «Ударнику социалистического труда», венки «от пионеров Папуа-Гвинеи»... Росписи в духе позднего соцреализма, в частности, фрески работы А. Герасимова: «Утренняя дойка кашалотов», «Завтрак комбайнёров на плантации морской капусты», «Битва за урожай с осьминогами» и т.п. Однозначным свидетельством «советской периодизации» погребения является и цензурный штамп «Агитпропа СССР» на «инструкции по поклонению…», обнаруженной при входе в гробницу: «Выражение скорби на лицах трудящихся должно нести также печать вдохновения...» Мумия в золотом саркофаге, сделанном в виде глубоководного водолазного костюма, предположительно принадлежит первому Председателю рыболовецкого колхоза «Целина Коммунизма» Е.П. Немо... (далее стёрто). Иных документальных и археологических следов этого подводного поселения пока не обнаружено, что дает повод некоторым зарубежным учёным полагать данное погребение не фактом наличия у СССР освоенных подводных территорий, а якобы современной фальсификацией либо долгосрочной пропагандисткой мистификацией, что, ей Богу, смешно…