«Штамм Реальности. Код Дура»

— Ну что, Яр? Сдаёшься? Опять ты в дураках, — хрипло посмеивался Николай в свои пожелтевшие от никотина усы, сбрасывая на стол последнюю пару карт. — Вот тебе ещё «погоны», товарищ Тиховодов. Держи, для коллекции.

Яр сгорбленно сидел напротив, молча принимая карты. Его рука на мгновение замерла над колодой. «Дурак». Так и называлась их игра.

— Остался с Дурой… — тихо пробормотал он, глядя на карты чёрной масти. — Плохой знак, Колян.

Ярослав, веривший в приметы, нервно запустил пальцы в свою тёмную шевелюру, не отрывая взгляда от «погон».

Николай потянулся, разминая затекшие кости, и довольно крякнул. Он достал из-за уха самокрутку, прикурил и сделал глубокую затяжку, выпуская дым в приоткрытое окно «буханки».

— Кхе-кхе… — закашлялся он, и дым клубами вырвался из ноздрей. — Чёртовы сигареты, сведут меня в могилу… — пробормотал старик, глядя выцветшими голубыми глазами на капли конденсата, медленно стекающие по лобовому стеклу.

С больничной каталки, застеленной старой шинелью, раздался спокойный, насмешливый голос:

— Думаю, твой запас закончится раньше, чем они успеют тебя доконать. Вот тогда — да, тебе точно придётся бросить.

Игорь полулёжа листал потрёпанную книжонку, которая казалась крохотной в его огромных ладонях. Его богатырский рост делал и без того скромное пространство машины совсем тесным.

Николай обернулся к нему, хмуря мохнатые брови; глубокая морщина прорезала лоб.

— С чего это? У нас на складе ящиков двадцать «Беломора» лежит. Мне до пенсии хватит.

Игорь медленно перевернул страницу.

— А ты в курсе, что табачная фабрика в области была? Та, что «Север» делала? Так вот, на прошлой неделе один такой же «дурак», как мы, очнулся. Теперь он главный по цеху сушки табака. Так что новые пачки не поступят. Когда старые кончатся — всё. Цивилизация, Коля, она по швам трещит. Кончится всё. Бензин, сигареты, удача… Всё когда-нибудь кончается.

Тишину, повисшую после этих слов, прорезал резкий, металлический голос радиопереговорного устройства:

— Всем экипажам. Поступил вызов. Классифицируем как «Код Дуры». Координаты…

Николай Петрович замер с полусогнутой для новой затяжки рукой. Он посмотрел на тлеющую самокрутку, потом на Яра. Тот уже сгребал карты в колоду, и его лицо стало каменным.

— Вот и пришёл наш “дурак”, — со вздохом выдохнул водила, затушив ценный бычок о подошву сапога и аккуратно убирая окурок за ухо. — Идём, «успокаивать». Пока бензин не кончился.

— Ну, давай, Люся, жми! — Николай шлёпнул ладонью по потёртой торпеде.

«Буханка» взревела, кашлянула чёрным дымом и рванула с места. Маячки на крыше вспыхнули, заливая улицы тревожным синим светом. Он отражался в глухих окнах брошенных домов, словно пытаясь разбудить мёртвый район.

Машину скорой помощи — если её теперь можно было так назвать — всю изуродовали сваркой и железом. Листы брони, здоровенный «кенгурятник», решётки на окнах. Эту «Люсю» на старой ВАЗовской основе переделали не для того, чтобы больные не сбежали, а чтобы что-то не пробралось внутрь.

Они неслись по пустым улицам. Район был мёртв. Кто мог — давно сбежал за бетонные заграждения, в чистую зону, под охрану. Но и здесь, в тишине, ещё оставались люди. Кому-то опять понадобилась их помощь.

— Оператор, приём! — Игорь бил по корпусу рации, пытаясь выловить в шипении и треске хоть слово. — Дай хоть что-нибудь по аномалии! К чему готовиться-то?

В ответ — лишь сплошная каша из помех.

— …Ваш… кшшшш… объект… кшшш… — голос диспетчера прорывался сквозь шум. — …классификация… кшшшш… «Плачущий»… или… «Зеркальный»… кшшш… данные плывут…

— Чёрт! — Игорь с силой стукнул кулаком по приёмнику. Тот на мгновение замолк, а затем зашипел с новой яростью. — Ни хрена не разобрать! Эфир мёртв. Фонит так, будто он уже тут.

— Может, так и есть? — не оборачиваясь, спросил Яр, сжимая рукоять монтировки. — Если фон зашкаливает, значит, источник близко.

Николай молча вдавил педаль в пол. «Люся» с рёвом вылетела на пустую площадь, где в центре стоял старый фонтан с сухой чашей. Дно украшал узор из мозаики, теперь покрытый пылью, грязью и почерневшими листьями. Свет «мигалок» скакал по облупленным фасадам зданий, когда-то ярких и ухоженных, а теперь покинутых и сиротливых. Многоквартирные дома больше не хранили в себе уют и тепло живших там людей.

— Готовьтесь, — буркнул Коля, сворачивая в тёмный проём между домами. — Похоже, сюрприз будет внеплановый.

Машина резко затормозила, почти упёршись носом в ржавый каркас детских качелей. Было тихо, как в склепе. Только ветер гулял по пустым балконам девятиэтажек, словно призрак, завывая в разбитых окнах.

Это был обычный спальный район когда-то. С клумбами у подъездов и этой самой детской площадкой. С надеждами на простую жизнь, ипотеку, работу с восьми до пяти. Но всё изменилось. Внезапно, бесповоротно и быстро. Не осталось ни привычного мира с его простыми правилами, ни будущего, ни надежды. Остался только тяжёлый, неподвижный воздух, пахнущий пылью и тлением.

Яр и Игорь, щёлкнув замками, вывалились из задних дверей «буханки». Тяжёлые сапоги глухо стукнули по асфальту. Николай остался в своей горячо любимой «Люсе», заглушив двигатель.

— Прикроешь, Колян? — бросил Яр, проверяя заряд на фонаре.

Из кабины донёсся лишь хриплый, короткий смешок и громкий, сухой щелчок взведённого курка.

Николай проводил взглядом спины своих коллег, удалявшихся к подъезду. Их фигуры постепенно сливались с серым маревом, словно растворяясь в нём. «Вот они, — мрачно подумал шофёр. — Те, кого щедро одарила эта новая реальность. Нет, не одарила — заразила. Патология, внезапно открывшая в них новые способности. И теперь они вынуждены это использовать».

Игорь замедлил дыхание, его глаза сузились, а мощные плечи подались чуть вперёд, будто готовясь принять на себя удар. В его взгляде не было и капли страха. Он сделал шаг вперёд, и раздался хруст. Игрушка, маленькая пластиковая лошадка, треснула под жёсткой подошвой берцов. Парень закрыл глаза, словно слышал в этом звуке, как трескается мир вокруг.

— Она тут… — проскрежетал он, и его дыхание застыло белым облачком на холодном воздухе. — Я её… чувствую. Дрожь в мышцах. Как всегда, перед дракой.

Яр лишь кивнул, сжимая в руке холодный металл. Они медленно двинулись вглубь двора.

— Не ожидал, что в этом районе ещё кто-то живёт, — заметил Игорь, медленно окидывая взглядом заросший бурьяном двор. Его голос прозвучал неестественно громко в гробовой тишине.

— Люди всё ещё цепляются за свою привычную реальность, как утопающие за соломинку, — сквозь зубы процедил Яр, до белизны сжимая рукоятку монтировки. — Они заколачивают окна, прячутся по подвалам и надеются, что всё станет как прежде… Но как прежде не будет. Никогда.

Внезапно Игорь вздрогнул и резко развернулся. На ржавую крышу старой «шестёрки», припаркованной недалеко от подъезда, бесшумно запрыгнула собака. Обычная дворняга с облезлой шерстью и свисающим языком.

— Тьфу, ты… испугал, блохастый, — с облегчением выдохнул Игорь, опуская кулак.

— Нет… Игорь, — голос Яра стал низким, предостерегающим. — Животные бегут прочь. Прочь от аномалий… от «Дуры». Они чуют смерть за версту. Если оно тут…

Он не успел договорить.

Тело пса дрогнуло и покрылось мерзкой, водянистой рябью, будто отражение в луже. Хруст костей, звук рвущейся кожи и шерсти слились в мерзкую какофонию. Существо вытягивалось, росло, менялось на глазах, ломая законы физики и плоти. Это уже был не пёс, а кошмарный в своей противоестественности ком бьющейся в судорогах материи, стремительно менявший форму.

Теперь перед ними стоял огромный волк. Шерсть на нём была тёмно-серой, сливающейся с сумерками, и сквозь неё то тут, то там вспыхивали и тут же гасли крошечные искры, будто под кожей тлел умирающий костёр. Но самыми жуткими были глаза — два ярких, немигающих, тлеющих угля, которые упёрлись в мужчин с бездонной, животной ненавистью.

Из пасти зверя, оскаленной в беззвучном рыке, повалил густой, чёрный дым. И раздался голос. Низкий, прокуренный, скрипучий, как скрежет железа по стеклу.

— Баю…баю…шки…

Яр тяжело выдохнул, на мгновение закрыв глаза, будто молясь.

— Чёрт… Говорил же… Плохой знак…

— Баю! — внезапно в этом леденящем рокоте прорвался другой голос — тонкий, детский, полный наигранной ласки. И он шёл из той же самой пасти.

— Не ложися на краю… — этот же голосок, но уже сбоку.

Из-под ближайшего подъезда, из клубов сгустившейся тьмы, выполз второй волк. Такой же огромный, искажённый, с шерстью, в которой пульсировало болезненное, ядовито-зеленоватое свечение. Его огромные, чёрные, будто отшлифованные до зеркального блеска когти с глухим стуком клацали по асфальту, оставляя глубокие царапины.

— Придет серенький… — прошипел третий, буквально просочившись из трещины в стене дома, как жидкая тень.

— Волчёок… — пропел первый, и его угли-глаза вспыхнули ярче.

— И укусиит за… — закончил второй, и его пасть растянулась в жуткой, неестественной ухмылке.

И тогда все три голоса, сливаясь в один леденящий душу хор, проскрежетали, пропели, прошипели:

— ЗА БОЧОК!

Три создания, свитые из тьмы, детского кошмара и больной магии — нет, чёртовой порчи этого мира — замерли на мгновение.

И ринулись в атаку.

Не с рёвом, а с оглушительным, пронзительным визгом, в котором смешались детский смех и скрежет когтей по камню. Этот звук впивался в мозг ледяными иглами, парализуя волю. Мир сузился до трёх пар горящих глаз, несущихся на них из сгущающихся сумерек.

— Игорь! Они твои, а я ищу пациента! — крикнул Яр, уворачиваясь от оскаленной пасти.

— Понял! — усмехнулся Игорь, глядя на коллегу сверху вниз со своего двухметрового роста. — Только ты уж… не тяни там, лады?

Он с силой ударил кулаками друг об друга — и между сжатыми костяшками вспыхнули ослепительные искры. Электрический разряд прошёл по его телу, вздыбив светлые волосы и полы куртки. А в его серых глазах, поднятых навстречу тварям, заискрилось такое же яростное, красноватое свечение.

— Баааю! — взвыл зверь и ринулся на Яра.

Игорь опередил его на миг. Мощным движением, будто сплющивая воздух, он встретил прыжок ударом в оскаленную пасть монстра. Раздался оглушительный хруст, выбив из пасти искры и клочья чёрной мглы. Зверь с воем отлетел, тяжко рухнув на землю. Но ненадолго. С хрипом, затягивая густым мраком только что пробитую глотку, тварь поднялась на лапы. Глаза её полыхали ненавистью.

— Нет уж, тварина… — тихо, почти буднично проворчал парень, занимая место между монстром и Яром. — Сначала разберёшься со мной.

Под аккомпанемент яростного крика Игоря, рычания и скрежещущей детской колыбельной Яр рванул в подъезд серой девятиэтажки. Внутри его встретила густая, почти осязаемая чернота, в которой плавали пылинки, похожие на пепел.

— Чёрт… — сквозь зубы выдохнул мужчина, нащупывая в кармане фонарик. С характерным жужжанием колесо динамо-машины раскрутилось, и лестничную клетку озарил нервный, прыгающий луч света.

— Так… И где же ты спрятался? — тихо прошептал Яр, медленно водя лучом по тёмным провалам между этажами. Его собственный голос прозвучал приглушённо, будто сквозь ватное одеяло.

Шаги разносились гулким эхом по пустой тёмной лестнице, заставляя Ярослава двигаться ещё осторожнее. Каждый его вздох, каждый звук фонаря могли выдать его.

Он всё понял, едва увидел воплощение колыбельной. Сердце сжалось от тяжкого предчувствия. Его цель — ребёнок. Всегда хуже всего, когда дети. Их страх самый чистый, а значит, и самый ядовитый. Их неуёмная фантазия — гигантский плацдарм для аномалии. И самое главное — они отлично умеют прятаться. Особенно от самих себя.

Яр закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться, чтобы уловить зыбкую нить чужой эмоции в этой черноте. Нащупать напуганное, спрятанное сознание.

Ярослав Тиховодов не мог призывать богатырскую силу, как его напарник Игорь. Он был среднего роста, жилистый и сутулый. Такие не бывают героями в сказках. Но за зелёными глазами Яра скрывалась иная сила. Сила слушать чужие эмоции. Его голос уговаривает, усыпляет…

«На железном столбе сидит кот Баюн… Голос его сладок, речь льётся, как мёд», — вспомнил он сказку из уст своей бабушки. «Он заговаривает путников, усыпляет их волю своими речами. А тех, кто не устоял, — того кот убивает своими железными когтями».

Клац… клац… клац… — раздался внизу тихий, мерный скрежет когтей по бетону.

— Вот же чёрт… — тихо ругнулся Яр, гася фонарь и прижимаясь к холодной стене. — Он заметил… У нас осталось совсем мало времени.

Воплощённое существо втянуло ноздрями воздух, порывисто принюхиваясь, выискивая нарушителя.

— Не ложися… на краю… — пророкотало из темноты, голос будто отражался от стен, обрастая эхом.

Тот факт, что Игорь не смог задержать чудовище, означал лишь одно: пациент совсем близко.

Луч фонаря выхватил из темноты приоткрытую дверь квартиры на третьем этаже. Она болталась на одной петле, будто её вырвали взрывом. В прихожей валялись осколки вазы, а из глубины доносились всхлипы — тихие, безнадёжные, пронзённые отчаяньем детского страха.

Яр прислонился к косяку, внезапно ослабев. Его сердцебиение усилилось, по венам растекался ледяной ужас — не свой, а чужой, но от этого не менее настоящий. Волна эмоций накатила на него — горячая, солёная, по-детски беспомощная. Он зажмурился, пытаясь отдышаться, но вместо воздуха в лёгкие врывались обрывки чужих чувств. Крики. Удары. Ругань.

Те, кто был целым миром. Те, кого он любил больше всего на свете.

Он не понимал, почему и как это случилось. Но он понимал, что это больно. И страшно. Так страшно, что хочется позвать самого страшного волчка из самой страшной сказки, лишь бы он забрал эту боль.

И он пришёл, страшный серый волк из колыбельной. Где теперь родители этого ребенка?.. Собственное дыхание выдавало его, губы пересохли.

Он сделал шаг в квартиру, и тени в конце коридора дрогнули, потянулись к нему, узнавая в нём того, кто пришёл забрать их последнюю игрушку.

Ярослав шагнул в комнату. Луч фонаря вырвал из тьмы сломанную кроватку, разбросанные детские вещи, сломанную машинку с оторванными колёсами, книжки и цветные карандаши. Воздух был густым от слёз и страха.

— Они ругались, да? — тихо сказал Яр, не приближаясь. Его голос потерял всякую металлическую остроту, стал глухим и тёплым, будто доносился не из-под земли, а из самого детства. — Кричали? Они сказали, когда вернутся? Вообще ничего не сказали?

Мужчина ещё не видел, где прячется малыш, но кожей чувствовал — эпицентр этого кошмара где-то тут. Сердцебиение ребёнка отдавалось в его висках частым, перепуганным стуком.

Луч метнулся в угол, за шкаф. Мальчик со стоном вжался в стену, закрывая лицо руками. Но Яр продолжал, его слова падали, как камни, но не ранили, а укладывались в фундамент нового понимания:

— Они испугались. Не тебя. Они испугались… — Он поводил лучом вокруг, очерчивая пространство, пропитанное горем. — Того, что стало с миром. И того, что стало здесь. И ушли. А ты остался. Один. И стало так страшно, что захотелось позвать кого-то посильнее. Кто бы их за это наказал. Кто бы заставил почувствовать эту боль. Так ведь?

По щекам мальчика текли беззвучные слёзы. Это было молчаливое признание. Где-то в прихожей с грохотом опрокинулась ваза, и оба вздрогнули.

Яр наконец присел на корточки, луч света мягко лёг на заплаканное личико, выхватывая его из тьмы. Не просто мальчика — живой комок боли и страха, забившийся в угол. Спиной к стене, поджав колени, он казался маленьким зверьком, загнанным в ловушку. Больше всего на свете этот ребёнок сейчас боялся быть оставленным снова.

— Я знаю много, очень много сказок. Хочешь, расскажу тебе одну? Особенную? — В его зелёных глазах, обычно колких, теперь плескалось спокойное, почти отцовское понимание.

Мальчик, не в силах вымолвить слово, лишь коротко кивнул, утирая кулачком слёзы.

Яр с лёгким стоном устроился поудобнее на полу, прислонившись спиной к стене. Он прикрыл глаза на мгновение, прислушиваясь к дрожи в собственных жилах и к внезапно стихшему скрежету когтей в коридоре. Тишина стала ещё зловещее.

— Так слушай же… — начал он, и голос его обрёл дремучую, былинную мощь, будто струна гуслей звякнула в тишине. — Было то в стары годы, за тридевять земель, в чаще непролазной. А в той чаще логово глубокое было, а в нём мать-волчица да волчонок малый жили. Жили не тужили, по своему закону лесному.

Глаза мужчины начали покрываться лёгкой, полупрозрачной матовой дымкой, подобно туману, застилающему озёрную гладь. Его зрачки сжались в узкие чёрные щёлочки, а голос приобрёл гипнотическую, обволакивающую глубину, будто звучал не только в комнате, но и в самом сознании мальчика.

— Да завиделась на ту пору охота царская. Загрохотали рога медные, залились псы гончии, почуя зверя. Поняла волчица — беда к логову подступает. Обнюхала она детёныша своего, ткнулась мордой в бок тёплый да и молвила: «Сиди, чадо, тише воды, ниже травы. Не выдай себя. А я… я отведу сию погибель окаянную прочь от порога нашего».

Пока Яр говорил, он настраивался на эмоции маленького пациента, чувствуя, как его тревога отступает, сменяясь любопытством и проблеском надежды. И в тот же миг, сквозь наваждение сказки, он ощутил ледяное дуновение за спиной. Сотканный из магии и детской колыбельной зверь уже стоял на пороге комнаты. Огромная серая тень замерла, слушая его речь, а в глазах-углях копилась не ярость, а недоумение.

— И рванула она не прочь, а навстречу той погибели — меж деревьев, уводя за собою и псов лютых, и удальцов охотников. А волчонок остался один-одинёшенек. Заскулил он, затрясся, сердце волчье от тоски щемить стало — думал, мать его покинула, забыла.

— Но видит всё ворон стародавний, что на дубе вековом сидит. Каркнул он голосом пророческим: «Не ропщи, неразумный! Не бросила тебя мать — спасает! Отводит смерть от логова твоего. Сиди да жди — терпение твоё будет вознаграждено. Сильный не тот, кто рычит, а тот, кто выждать умеет».

— Так и родители твои… Услыхали они «псов гончих» — лихо на мир нашедшее. Не бросили они тебя. Пошли беду от твоего порога отводить. Им время нужно, а тебе — терпение волчонка того. Дождись их. Обязаны вернуться.

Но Яр не дрогнул, не прервал сказки. Он лишь шире раскрыл глаза, и серебристый свет в них хлынул наружу, мягкий и неотвратимый, как лунный луч.

— Умолк волчонок. Понял, что не брошен — спасён мудростью материнской. И затаился, как мышь под стогом.

Волк зарычал. Низко, глубоко, будто сама тьма застонала в его глотке. Он сделал последний прыжок — слепой, яростный, отчаянный. Клыки, готовые сомкнуться на шее мужчины, уже ощущались ледяным ветром на коже.

— А теперь — спать, — тихо, но с несгибаемой волей произнёс он, и это прозвучало как окончательный приговор.

Атаки не последовало. Вместо сомкнувшихся челюстей пронёсся лишь тихий, похожий на вздох, шелест. Тело волка дрогнуло, заколебалось и стало рассыпаться на тысячи сверкающих пылинок, будто пепел от сгоревшего кошмара. Ядовито-зелёные и багровые искры погасли. Последним растаял в воздухе тихий, недоумевающий вой: «Баааай…».

В комнате пахло озоном и горькой полынью.

Яр медленно перевёл взгляд на мальчика. Тот сидел, прижав к груди колени, а его глаза были закрыты. На ресницах ещё блестели слезинки, но дыхание стало ровным и спокойным. Он уснул. Не от страха, а от умиротворения, убаюканный настоящей, неискажённой сказкой.

Тишину нарушил только треснувший голос из рации на плече:

— Яр… Ты живой? У меня тут… они все просто рассыпались. Что там у тебя?

— Пациент спит, — тихо, с непривычной усталостью в голосе, ответил Яр. — Кошмар окончен. Вызывай «уборщиков». Работа сделана.