«Шумел сурово брянский лес»

— Тебе нужны деньги? — спросил по телефону Кипягин.

— Да, — ответил я. — Если цена компромисса небольшая.

— Вот поэтому и сидишь без них, — вздохнул Кипягин. — Есть один вариант. Записывай адрес.

— Успею. Что за вариант?

— Нужна литобработка мемуаров одного старого партизана. Он писать не умеет.

— То есть с нуля? — уточнил я.

— Да, — сказал Кипягин и повесил трубку.

Я перезвонил.

— Давай адрес.

Дом на Белорусской, в престижном районе. Открывает дед в спортивном костюме и кедах. Смотрит молча, изучающе.

— Прислан редакцией, — говорю. — Описывать ваши подвиги в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками.

— Вася, — кричит дед куда-то в глубину квартиры, — тут тебе ещё одного м…а прислали.

Сосед оказался. А Василий Тимофеевич, так звали старого партизана, лежал на кровати и всем видом показывал, что собирается в мир иной.

«Надо успеть собрать материал», — невольно подумал я. Присел на табурет, достал блокнот и ручку.

— Ты кто? — спросил дед, приоткрыв один глаз.

— Писатель, — ответил я. — Буду ваши мемуары сочинять.

Дед показал на тумбочку. Там стояли армянский коньяк и два гранёных стакана.

Через час в блокноте появилась первая запись:

«В брянских лесах я оказался осенью 43 года».

Эта запись осталась единственной. Я по указанию деда сбегал в магазин и купил ещё бутылку армянского, пять звёздочек. И продолжал слушать, как он пускал под откос немецкие эшелоны.

— Василий Тимофеевич, а немцы — какие? — спросил я, получив море нужной и не очень информации, годящейся для двух томов воспоминаний.

— Что значит «какие»? — рассердился дед. — Оккупанты, пришедшие на нашу землю. Белокурые бестии, гниды фашистские.

— Ну это для мемуаров. А для меня скажи, какие они.

Дед задумался. Было видно, что занервничал.

— Если честно, такие же, как мы. Когда немца убиваешь ножом или штыком, лучше ему в глаза не смотреть. Потом сниться будет.

Я попрощался, вышел на улицу. Нашёл телефон-автомат. Двух копеек в кармане не оказалось, поэтому как следует по нему врезал после соединения. Старый приём сработал, и я услышал сонный голос Кипягина.

— Аллё.

— Извини, друг, — сказал я, — но мемуары написать не смогу.

— Ну и м…к, — сказал Кипягин.

Я не стал возражать и положил трубку.