«Смех над смертным или гача за упокой»

Когда собираются боги, ангелы и демоны «просто выпить по одной», Вселенная всегда дрожит заранее. Потому что «по одной» для них — это, как правило, галактика вина и звезда на закуску.

В тот вечер всё было чинно: Хаос разливал из бездонного кувшина, Судьба играла бокалами в домино, а Время спало лицом в салате из чёрных дыр.

И тут сама Вселенная, слегка покачиваясь, сказала:

— А помните того паренька с Земли, которого убило… ну… тем самым?

За столом повисла тишина. Даже Смерть перестала мешать лёд в стакане.

— Опять ты со своими историями, — проворчал Суд. — Каким ещё «тем самым»?

— Металлическим. Из... э... человеческих развлечений.

Демоны прыснули. Боги заулыбались.

— О, это легендарный случай! — сказал Хаос, уже хихикая. — Расскажи как было!

Вселенная отхлебнула туман и начала:

---

Он переходил дорогу. Светофор мигнул, как бы намекая: поторопись, пока мир не придумал новый способ тебя добить. В наушниках играла старая песня, а мысли плавали где-то между «купить хлеб» и «пора валить в горы».

Грузовик вылетел из-за поворота — рев, визг шин, замедленное время. Герой успел подумать, что всё-таки нелепо умереть вот так — под колёсами. Но судьба решила: скучно.

С шестнадцатого этажа, где снимали любительский порнофильм, из рук актрисы выскользнул металлический предмет весьма откровенного назначения. Он покатился, подпрыгнул на бортике, отразился от кондиционера, как снаряд рикошетом, и, описав идеальную дугу, вонзился герою точно в лоб.

Мир мигнул. Он успел увидеть перед собой зеркало витрины, где в его голове торчал сияющий предмет. Последняя мысль: «А вот теперь — действительно пробило...»

Потом тишина.

А где-то над облаками боги ржали до слёз. Один из демонов вытирал глаза и сказал:

— Ну вот, господа, за это точно стоит выпить.

…смех богов постепенно затих. Последние отголоски гогота рассеялись где-то между галактиками, и над столом остался только слабый звон бокалов.

— Ну что, — сказал Судьба, вытирая слёзы, — жалко парня. Хоть и помер достойно анекдота.

— Да не жалко, — махнул рукой Хаос. — У него там в душе флегма и философия. Перезапустим?

— С возможностью… крутить? — прищурилась Смерть, уже наливая себе новую порцию космоса.

— А почему бы и нет, — ответила Вселенная. — Пусть развлекается. Одна жизнь — одна гача. Посмотрим, сколько ему выпадет здравого смысла.

Кто-то щёлкнул пальцами, и звёзды моргнули.

---

Тьма.

Холод.

Потом — мягкий гул, похожий на биение сердца мира.

И голос, тянущийся где-то за гранью сна:

— Гражданин земной, поздравляем, вы выбрали «Новый старт».

— …какой, к чёрту, старт? — хотел спросить он, но вместо слов вырвался тонкий детский писк.

— А, вот и загрузка тела, — отозвался другой голос, лениво. — Тридцать процентов сознания подключено. Остальное — после кормления.

Он попытался открыть глаза — и увидел небо. Настоящее, синее, японское. И лицо женщины, склонённой над ним, усталое, но доброе.

Младенческий рот автоматически потянулся что-то сказать, но из груди вырвалось только:

— Угу…

И где-то на границе сознания, словно в наушниках, раздался смех — тот самый, космический.

— Ну что, герой, теперь живи. Только не подпентхаусами.

Он хотел выругаться, но снова вышло:

— Агу.

В глубине его сознания мелькнула надпись, будто системное сообщение:

> [Система Гачи активирована]

1 крутка = 1 год жизни.

Следующая доступна: через 364 дня.

Глава 1

Дорогой дневник,

сегодня мама вернулась из роддома и принесла его. Этого малыша. И да, именно в мой день рождения!

Мне сегодня семь, но никто даже не вспомнил. Все бегают вокруг Ёши, улыбаются, шепчутся, будто он какой-то принц.

А я стою в углу и смотрю, как мама держит его на руках. Он моргает медленно-медленно, как старик. И глаза у него странные — не как у нас. Голубые, как лёд. Как у того гайдзина из конца улицы, про которого тётя Нацуко говорит, что он убивал людей где-то в тёплых странах… афка-ни-стан, вроде.

Может, и этот тоже такой. Смотрит на всех, будто знает, кто умрёт первым.

Папа сказал, что я должна быть доброй сестрой. Но я не хочу. Пусть мама сама с ним играет.

Мне он не нравится. Совсем.

Дорогой дневник,

сегодня мене опять разрисовали парту. Этот Камура со своими дружками. Ненавижу тупых мальчишек.

Учительница сказала, что не стоит с ними связываться — «девочка должна быть спокойной». Пусть сама попробует быть спокойной, когда на твоей парте написано «Рин — тупица»!

Но вчера… вчера мама разрешила мне подержать Ёши.

Он такой… не знаю. Маленький. Беззащитный. И — прости меня, ками, — милый.

Он смотрел на меня, как будто узнал. Даже не моргал, просто смотрел и дышал.

Мне кажется, мне понравилось держать его на руках.

Но всё равно — за то, что из-за него про меня забыли в мой день рождения, я его не простила.

Пока не простила.

Хотя, может… когда-нибудь… наверное, прощу.

Апять я пишу тебе, дорогой дневник.

Скоро мой день рождения, а это значит — и день рождения Ёши. Мы родились в один день, только с разницей в семь лет. Мама всегда говорит, что это «особый знак судьбы», но мне кажется, что судьба просто надо мной посмеялась.

Месяца три назад Ёши научился ползать. Сначала он был просто комочком, который всё время кричал и пачкал пелёнки. А теперь уже карабкается куда угодно, даже под стол, и хватает всё подряд. Недавно утащил мой карандаш и весь измазал себе щёку — ходил, как маленький тигрёнок. Я тогда смеялась до слёз. Наверное, он правда забавный… Иногда я даже забываю, что обижалась на него.

Но всё равно, когда думаю о предстоящем дне рождения, мне становится тревожно. Вдруг опять будет праздник только для Ёши? Тортик с его именем, свечки, гости, и все будут говорить, какой он милый и как быстро растёт. А про меня… забудут. Как в тот раз.

Я стараюсь не сердиться, правда. Просто больно. Словно кто-то стирает меня понемногу, делает прозрачной.

Если родители снова забудут, я… всхлип… я, наверное, уйду к бабушке и дедушке. Там всё по-другому. Там пахнет яблоками и печёным хлебом, дед всегда спрашивает, как у меня дела, и никому не важно, сколько мне лет — я просто «наша девочка».

Иногда мне кажется, что я и правда исчезаю, когда на меня не смотрят. Может, ты, дневник, единственный, кто меня ещё помнит.

Привет, дорогой дневник.

Сегодня Ёши сделал свои первые шаги. Всего два, может, три, но мама закричала так, будто он полетел в космос. Папа схватил камеру, и они оба начали хлопать в ладоши, смеяться, звать соседей. Я стояла рядом, совсем рядом… но, кажется, для них меня в тот момент просто не существовало.

Я тоже улыбалась сначала — правда! — а потом почувствовала, как внутри стало пусто. Как будто кто-то выключил свет. И тогда я просто развернулась и убежала к себе. Села на кровать, уткнулась в подушку и расплакалась. Не знаю почему. Наверное, потому что даже если я тоже в комнате, они всё равно смотрят сквозь меня.

Наверное, я не буду ждать своего дня рождения. Всё равно ведь никто не вспомнит. Я начну собирать вещи уже сегодня. Завтра мне исполнится восемь лет — смешная цифра, вроде бы большая, но всё ещё детская. Может, у бабушки с дедушкой мне будет лучше. Там тихо, и никто не забывает, что я тоже есть.

Иногда я думаю: может, если я уйду, они наконец заметят, что меня нет.

Глава 2. «Я — тот, кого не должно быть»

Я родился.

О, боги, как? Как такое вообще возможно… Но это — факт.

Первое, что я помню, — японская речь. Мягкие, певучие звуки, будто шелест листвы под дождём. Я ничего не понимал, но внутри было странное ощущение: я уже всё это проживал.

Глаза видели лишь пятна света и тени, расплывчатые силуэты. И только одна вещь была отчётливой — табличка, появившаяся прямо перед глазами.

> Внимание.

Вы были одарены системой Гачи-вселенной.

Раз в год вы получаете случайный предмет из многомерных миров.

Развивайтесь — предел вашего роста: [#&₽%*?Ошибка_доступа].

Я тогда ещё не понял, до какого уровня можно “развиться”. И, если честно, не был уверен, хочу ли я вообще развиваться в таком виде.

Через две недели нас с матерью выписали.

Дома был праздник: гирлянды, чай, крики соседей, звонкие «Омэдэто!» со всех сторон. Меня держали, качали, снимали на видео. Я же просто пытался моргать в такт этому безумию.

Так началась моя новая жизнь — в семье Набунага.

Странной семье. Хотя, возможно, странной лишь для моего русского сознания, запертого в теле младенца.

Мои новые родители… что-то с ними не так.

Они относились ко мне с почти болезненной нежностью — словно я был не ребёнком, а реликвией. Но стоило заговорить о старшей дочери, их поведение менялось.

Она — Рин, шести или семи лет, худенькая, с чуть лохматыми чёрными волосами и грустными глазами. Глазами человека, который уже научился не плакать, чтобы не злить тех, кто должен был любить.

Я видел, как отец мог резко одёрнуть её, мать — сделать вид, что не слышит, когда девочка зовёт. Иногда Рин приходила к моей кроватке, тихо садилась рядом и просто смотрела.

В её взгляде было всё: боль, усталость, любопытство… и какая-то теплая жалость, будто она уже знала — я в этом доме не виноват.

А я — я чувствовал вину. За то, что живу.

За то, что их любовь досталась мне, а не ей.

С каждым днём приближался мой день рождения — и вместе с ним первая крутка.

Системная табличка висела перед глазами, будто нарочно дразнила меня обратным отсчётом.

Три дня и девять часов.

Я был нетерпелив, как любой ребёнок… и совершил глупость.

Я резко вскочил и сделал несколько шагов — без поддержки, сам.

Родители ахнули. Мгновение — и уже визжат, бегают, снимают на телефоны. Зовут соседей. Соседи приходят, тычут пальцами, улыбаются, хлопают в ладоши.

А я стою и думаю: неужели из-за этого стоит устраивать парад?

И вдруг замечаю Рин. Она стоит в дверях, бледная, опустив глаза. И на лице — та же тихая печаль, что раньше.

Я понял: чем больше они радуются мне, тем сильнее она исчезает.

На следующий день оказалось, что у Рин — день рождения.

О нём никто не вспомнил. Её просто заперли дома. А меня — повезли в деревню к родственникам отца.

Там меня тискали все кому не лень. Щипали за щёки, восхищались, кто-то даже пытался подгузник проверить, будто я редкий экспонат.

Кошмар. Мягко сказано.

Когда мы вернулись домой, Рин сидела одна.

Я заметил, что на столе не было ни еды, ни даже чашки воды. Родители забыли о ней. Или сделали вид, что забыли.

И тогда меня действительно пронзила совесть — первая настоящая боль в новой жизни.

Как же так? Почему я — подарок судьбы, а она — ошибка?

Через несколько часов до крутки оставалось совсем немного.

Меня била дрожь — и от волнения, и от вины.

Отец вдруг собрался куда-то, потом и мать. Мы с Рин остались вдвоём.

К тому времени я уже начал понимать отдельные слова, и смысл её речи постепенно перестал быть шумом.

Она сидела у окна и тихо плакала.

Я подошёл, сел рядом, коснулся её головы и стал гладить волосы.

Она повернулась, всхлипнула и начала что-то рассказывать — про школу, про родителей, про одиночество.

Я не понимал всего, но чувствовал главное — боль.

И тогда это случилось.

Мир вдруг дрогнул.

В комнате вспыхнуло светом, будто кто-то зажёг фейерверки прямо в воздухе. Маленькие, цветные, красивые — синие, золотые, красные.

Рин замолчала, удивлённо моргнула и уставилась на меня.

А передо мной, прямо в воздухе, возникло системное сообщение.

> Поздравляем!

Редкая награда: Талисман Возрождения Вадоворота (×2)

Описание: создан кланом Узумаки — мастерами фуиндзюцу и кровных печатей.

В талисман заключены все знания, ритуалы и кровь клана.

Носитель становится прямым наследником Главной Ветви.

Девиз клана: «Вадоворот не уничтожить. Он возвращается всегда.»

У меня закружилась голова.

Две штуки.

Две!

Я посмотрел на Рин. Она всё ещё смотрела на огоньки, как зачарованная.

И тогда решение пришло само.

Я поднял палец к губам — «тише» — и, держа один из талисманов, приложил его к её лбу.

Она дёрнулась, глаза закатились, и она рухнула на кровать без сознания.

Я испугался, но тут же взял второй талисман и приложил к себе.

Боль пришла мгновенно.

Не человеческая — вселенская.

Будто тысячи игл пронзили тело, а разум сжали в кулак и выжали свет.

Всё вокруг закрутилось, и в последнюю секунду я увидел, как символы вспыхивают на наших лбах, сплетаются в один знак.

Потом — тьма.

Спасительная, бесчувственная тьма.

Я снова плакала, сидя у окна. Слёзы текли сами — тихо, без рыданий. Просто боль выливалась наружу.

И вдруг ко мне подошёл Еши. Маленький, серьёзный не по возрасту. Он ничего не сказал — просто стал гладить меня по голове.

Я не выдержала. Начала жаловаться: на родителей, на одноклассников, на то, что никто не слушает и не видит, как мне тяжело.

И тут… мир вспыхнул.

Воздух наполнился разноцветными искрами — будто кто-то зажёг фейерверк прямо посреди комнаты.

Я замерла, переводя взгляд на Еши.

«Маг?» — мелькнула мысль. На уроках рассказывали о магах, но я никогда не видела настоящего.

Он приложил палец к губам, показывая: тише.

А потом достал что-то — талисман, похожий на тот, что я видела у Амедзи на шее.

Не сказав ни слова, он аккуратно коснулся им моего лба.

Боль ударила внезапно.

Не как удар — как поток пламени, что прошёл сквозь тело, выжигая всё.

Я закричала, но звук утонул в белом свете.

Темнота обрушилась сразу.

И в ней вспыхивали странные знаки — вращающиеся, сплетающиеся в узоры.

Слышались голоса, японская речь — родная, но… другая. Слишком чёткая, правильная, чужая и своя одновременно.

А потом пришло утро.

Я открыла глаза — рядом сидел Еши, улыбаясь так, будто ничего не случилось.

И вдруг, на этом новом, непривычно чистом японском, он сказал:

— Ну здравствуй, сестрёнка. Как себя чувствуешь?

Я только и смогла — застыть, глядя на него в ужасе и изумлении.

Рин всё ещё смотрела на меня — широко раскрытые глаза, дыхание сбивчивое. Япония, дом, родители, привычный мир — всё будто потускнело рядом с этим новым, нереальным ощущением.

— Что… что ты сказал? — прошептала она.

Голос дрожал, словно в нём застряли десятки несказанных вопросов.

Я чуть улыбнулся, стараясь говорить мягко, спокойно, чтобы не испугать.

— Иногда, — начал я, — боги дарят мне подарки. Раз в год, в день рождения. Не всегда хорошие… но всегда — особенные.

— Как талисман? — она нахмурилась, осторожно тронув знак на лбу.

— Да. Только в этот раз… я не захотел оставлять всё себе. Родители радуются мне, но от этого тебе больно. Я видел. Поэтому — поделился.

Рин заморгала.

— Поделился… подарком богов? Но… зачем?

Я на секунду замолчал. Потом сказал просто:

— Потому что я помню. Свою прошлую жизнь.

Она застыла.

Ни вдоха, ни выдоха. Только глаза — тёмные, расширенные, в которых отражался я, нереальный.

— Ты… что?

— Я уже жил. В другом мире. Там я умер. А здесь — родился снова. Не знаю, зачем. Но, похоже, с задачей.

Несколько секунд — тишина.

Япония не любит громких сцен.

Здесь не принято кричать, не принято задавать “лишних” вопросов, не принято показывать душу.

Но дети ещё не умеют лгать так, как взрослые.

Рин вдруг сделала шаг ко мне — и обняла.

Сильно, порывисто, словно боялась, что я исчезну.

Её плечи дрожали, а слова утонули где-то между всхлипами:

— Значит… я не одна?

Я ответил шёпотом, почти касаясь губами её уха:

— Теперь нас двое.

Мы сидели так долго.

В комнате пахло рисом и морем, за окном шелестели бумажные фонари.

На лбу у нас тихо светились знаки, едва заметные, будто дыхание на стекле.

— И ещё… — добавил я, — у нас теперь есть знания целого клана. Старого, сильного… клана убийц.

Она отпрянула на миг, удивлённо глядя.

— Убийц?

— Да. Но не безумных, а тех, кто хранил баланс. Они защищали границы между жизнью и смертью.

Я показал ей строку, что вспыхнула перед глазами:

> Освоение знаний клана: 2 года, 11 месяцев, 30 дней, 17 часов, 42 минуты.

— Почти три года, — вздохнул я. — Столько нужно, чтобы принять всё, что они оставили.

— И что мы уже умеем?

Я улыбнулся.

— Первое — язык.

Она моргнула.

И только тогда осознала, что я говорю не на детском лепете, а на ровном, чистом японском, с теми интонациями, которых нет у младенца.

Рин невольно рассмеялась сквозь с

лёзы.

И впервые за всё время в её смехе не было боли.

Глава 3. Праздник основания города

С момента активации печати прошло всего два дня, но казалось, что время изменило свой ход.

Рин и Ёши стали ближе — не просто как брат и сестра, а как люди, связаные невидимой нитью.

В их память начали всплывать первые крупицы знаний, будто кто-то открыл старый сундук и лишь приподнял крышку.

Первое, что они узнали, касалось самой природы печатей.

— Ты спрашиваешь, как они появились? — тихо произнес Ёши, глядя на небо, где багровел закат. — Их сотворили старейшины. Последние из тех, кто ещё верил, что память может победить смерть.

Когда-то, и где-то, много веков назад, клан оказался преданным. Те, кто должен был быть союзниками, — шиноби из Конохи — отправили им продовольствие, отравлиное ядом. Это не убило, но подорвало силы защитников . Защитные барьеры обрушились один за другим, словно стена из пепла.

И тогда старейшины собрались в подземном святилище Шинигами — в самом защищённом месте в Узуши.

Там, среди каменных плит и огненных свечей, были заключены дети клана — будущие хранители, спящие в отдельных печатях.

Старейшины знали: время уходить. И решил модернизировать старые печати Возрождения.

Раньше они лишь хранили память — архив, который сам и обновлял знания.

Теперь же требовалось больше — не просто память, а возможность возрождения самой крови, чистой, как в правещий ветви.

Но времени не было. Даже гении печатей не могли изменить саму суть магии за считанные часы.

И тогда один из тринадцати предложил невозможное — призвать покровителя Шинигами и заключить договор.

Цена была очевидна: тело и душа.

Тринадцать старейшин вошли в ритуальный круг и приступили к работе. Руны дрожали, свет превратился в огонь, а их кровь — в живое золото. Им удалось изменить только три печати.

Две из них, сорвавшись в магическом вихри, были отброшены сквозь время и миры — туда, где судьба решила исполнить их посмертное желание.

Две печати — те самые, что теперь пульсировали знакомыми на душах Ёши и Рин.

Рин чувствовала, как в ее груди отзывается древний зов, будто шепот давно умершего клана проходил сквозь нее.

Ёши же молчал, вслушивался внутренний ритм печати, словно пытаясь , разобрать слова в океане непрерывного шёпота .

— Теперь понятно, почему они умерли, — произнес он наконец. — Они не просто хотели выжить. Они хотели, чтобы кто-то сохранился и возродил клан.

И в этот момент за окном, за бумажными перегородками, уже начался праздник основания города — праздник живых, не знающих, что здесь совсем рядом древняя кровь вновь обрела дыхание.

Праздник отгремел, оставив после себя лишь ворох мусора на улицах и приглушенное эхо смеха. Для Рин он стал последним островком спокойствий перед возвращением в суровую реальность. Школа встретила ее привычным змеиным шефтком за спиной и колкими взглядами. Два дня, проведенные в ощущении новой связи с Ёши, казалось, стерлись, испарились под натиском банальной школьной жестокости.

Она пыталась держаться. Пыталась запомнить слова братика о том, что теперь они — нечто большее. Но уколы насмешек стали все больнее. Несколько девочек из ее класса, во главе с самой задиристой по имени Аки, сделали ее своей постоянной мишенью. Они толкали ее в коридоре, прятали ее вещи, громко обсуждали ее «странности». Рин сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладонь, и молчала. Древний зов внутри нее, который раньше был тихим шепотом, теперь превратился в недовольный гул.

Развязка наступила на уроке истории. Учитель на минуту вышел из класса, и Аки, воспользовавшись моментом, бросила в сторону Рин скомканную записку. Рин проигнорировала ее. Затем девочка произнесла достаточно громко, чтобы услышать весь класс:

— Эй, уродка, чего молчишь? Наверное, твои родители потому и сбежали, что не вынесли такого уродства.

Это была последняя капля, переполнившая чашу терпения, годами выстраиваемая стена отчуждения рухнула. Древний гул в груди Рин взорвался оглушительным ревом. Мир сузился до одной точки. Она не помнила, как вскочила с места. Движения были отточенными, смертоносными, как будто она не управляла своим телом.

Рывок.

Рин схватила Аки за волосы, дернув ее на себя так, что та вскрикнула от боли и неожиданности. Не дав ей опомниться, Рин сильно ударила головой о деревянную поверхность парты. Глухой стук прокатился по замершему в ужасе классу. Подруга Аки, сидевшая рядом, вскочила, чтобы напасть на Рин, но Рин, даже не глядя на нее, метнула в ее сторону карандаш, который до этого лежал на парте Аки. Короткий свист — и остро заточенный грифель вонзился в бедро девочки. Та взвизгнула и рухнула на пол, схватившись за ногу.

Рин уже занесла кулак для нового удара по небрежному обмякшему телу Аки, когда дверь класса распахнулась.

— Что здесь происходит?! — прогремел голос учителя.

Он замер на пороге, видя картину побоища: две пастродавших девочки и Рин, стоящая над ними с выражением ледяной ярости на лице. Безобразие было прервано немедлено.

Рин немедленно отвели к директору. Спустя полчаса просмотрев записи с камеры наблюдения, директор и учитель сидели молча. Видео без звука, но оно определённо внесло ясность в происходящие события, как Рин долгое время терпела насмешки, и лишь после откровенной провокации сорвалась.

— Мы понимаем, что вас спровоцировали, Рин, — медленно проговорил директор, пожилой мужчина с уставшими глазами. — И эти девочки получили свое впечатление. Но такая жестокость недопустима в стенах школ. Вы могли нанести серьезную травму одноклассницам .

Их решение было компромиссом. Рин отстранили от занятий на месяц. Директор вызвал ее родителей, сухо и чотко изложило ситуацию и объявило о совоём ршеннии и мерах.

Домашних разговоров не было. Лица родителей были строгими и непроницаемыми. Приговор был вынесен без слов: Рин заперли в ее комнате.

Сидя на полу в звенящей тишине, она смотрела на свои ладони. Они не дрожали. В них не было раскаяния. В них гудела сила. Древняя, чужая и… пугающяя . Печать в ее душе больше не шептала. Она требовала. И Рин впервые осознала, что пробудившаяся кровь может стать не только даром, но и проклятием.

Внезапно Тишину нарушил тихий шорох с той стороны двери. А потом — шепот, мало различимый, но настойчивый. Голос Ёши.

— Рин? Ты меня слышишь? — Шептал он, прижавшись к двери снаружи. — То, что ты сделала... это не было ошибкой. Ошибка — это терпеть. Позволять им думать, что они могут делать с тобой всё, что им вздумается, только потому, что они популярны .

Рин замерла, прислушиваясь. В его голосе не было ни капли детской наивности, только спокойная, взрослая уверенность.

— Ты постояла за себя, — продолжал Ёши. — Именно так и нужно поступать, в ком течет наша новая кровь. Она не прощает унижения. Она заставляет отвечать. Может быть, слишком сильно, но… лучше так, чем терпеть унижение себя и ждать пака тебя не сломают. Ты не должна…

Его слова оборвал низкий, нарастающий гул, идущий из-под земли. Пол под Рин мелко задрожал. Дверь за ее спиной заходила ходуном, а с потолка посыпалась мелкая пыль. Комната качалась раз, другой. Несколько книг упало с полки.

Землетрясение. Не слишком сильное, чтобы рушить стену, но достаточно, чтобы заставить сердце замереть от первобытного страха.

Толчки сократились так же внезапно, как и появились, оставившие после себя звенящую тишину. За дверью послышались взволнованные голоса родителей, их быстрые шаги.

— Все целы? — крикнул отец.

— Да, вроде бы, — ответила мать. — Но на кухне вся посуда попадала. И в коридоре пошла трещина…

Рин прижалась ухом к двери, затаив дыхание.

— Школы наверняка закроют на пару дней для проверки, — продолжает мать. — И что нам делать? Дом нужно привести в порядок, а эта… — она запнулась, — …Рин отстранена на месяц. Куда ее девать?

Наступила короткая пауза.

— Отправим их к старикам, — глухо проговорил отец. — Обоих. В деревню. Там воздух свежий, и за ним присмотрят. А мы спокойно займемся ремонтом. Да и… так будет лучше для всех.

Рин отстранилась от двери. В деревню. К бабушке и дедушке.

Впервые за весь день на ее лице проступило что-то, что вызвало эмоции — смесь удивления и смутной, робкой надежды. Она посмотрела на свою ладонь, в которой все еще гудела древняя сила.

Запертая дверь вдруг перестала быть тюрьмой. Она стала порогом в неизвестность. И за этим порогом, как она теперь знала, она будет не одна.