«Спектакль теней»

Либерти Айленд, Нью-Йоркская гавань.

21 сентября 1951 года, 9:43 утра.

Туман стелился над серой гладью залива, окутывая остров ватной тишиной. Он поднимался от воды тяжелыми, ленивыми клубами, цеплялся за гранитные плиты набережной и лизал позеленевшую бронзу статуи Свободы, делая её очертания призрачными, словно видение из чужого сна. Где-то вдалеке, со стороны Манхэттена, доносился приглушенный, смазанный туманом гудок уходящего парома, но здесь, у подножия монумента, царила звенящая, неестественная тишина, нарушаемая лишь мерным плеском воды о сваи.

На чугунной скамье, выкрашенной облупившейся зеленой краской, сидел мужчина. Уильям Гонсалес. Со стороны он мог показаться праздным туристом, задумчиво созерцающим знаменитую статую, но туриста выдавала бы неестественная статика позы. Он сидел, положив ногу на ногу, и в каждой линии его тела чувствовалась напряженная, звенящая, как струна, готовность к действию.

На нем был безупречный серый костюм-тройка. Ткань тонкой шерсти, несмотря на утреннюю влажность, сидела идеально, словно была сшита на нем неделю назад, а не носилась второй год. Широкие лацканы пиджака, галстук в мелкую елочку, завязанный тугим виндзорским узлом, и начищенные до зеркального блеска туфли из черной телячьей кожи, на которые уже начала оседать водяная взвесь. Левый рукав пиджака топорщился чуть сильнее правого: под мышкой, в наплечной кобуре из темно-коричневой кожи, покоился револьвер. Colt Python с укороченным стволом в 2.5 дюйма. Вороненая сталь его барабана тускло поблескивала в сером свете утра, а потертая рукоять из орехового дерева идеально лежала в ладони. Уильям всегда чувствовал его там, даже когда не думал о нем — холодное, тяжелое присутствие смерти под мышкой.

— Уильям Гонсалес? — голос прозвучал не спереди, а именно за спиной, со стороны массивного постамента статуи. Он был тихим, спокойным, но от него по коже пробежал холодок, не имеющий ничего общего с утренним туманом.

Рука Уильяма, все еще лежащая на колене, дернулась было, но он усилием воли заставил ее замереть. Другая, правая, которой он опирался о край скамьи, скользнула назад, к пояснице, но Гонсалес вовремя остановил себя. Нельзя. Сзади — неизвестность. Резкое движение — пуля. Он лишь медленно, с нарочитой ленцой, положил ладонь на колено, но так, чтобы локоть был свободен для броска к кобуре. Сердце колотилось ровно, но сильно, толкая кровь к вискам.

— Да, я, — ответил он, не оборачиваясь. Голос его звучал ровно, но в горле пересохло. Он чувствовал, как складка брюк натянулась на бедре от напряжения.

Позади послышались шаги. Медленные, тяжелые. Подошвы ботинок давили гравийную крошку с хрустом, который в этой тишине казался оглушительным. Шаги приближались, и вместе с ними нарастало ощущение чужого присутствия. Затем раздался глухой, тяжелый металлический стук. Кто-то опустил на скамью, по другую сторону от Гонсалеса, нечто массивное. По звуку — оружие, положенное на дерево прикладом вниз. Уильям боковым зрением увидел край рукава из плотной черной ткани. Фигура, опустившаяся на скамью, была облачена во все черное: пальто, шляпа, даже перчатки.

— Меня зовут Джек Лейман, — голос незнакомца был низким, с хрипотцой, будто он прокурен насквозь. Слова падали в сырой воздух тяжело, как камни в воду. — У вас есть выбор, мистер Гонсалес. Либо вы работаете с нами, либо мой пистолет... — он слегка приподнял руку, и Уильям краем глаза увидел вороненую сталь «Colt M1911A1», массивную, смертоносную. Модель Denix, судя по характерным насечкам на рукояти. — ...выпускает пару пуль. Прямо здесь. В этом тумане их никто не услышит.

Последние слова растворились в тумане, повиснув между ними зловещей пеленой. Уильям почувствовал, как воздух стал еще плотнее, еще холоднее. Он сглотнул, провел сухим языком по пересохшим губам. Торговаться? Сейчас? В его положении это было бы верхом глупости. Он не знал, кто такой Лейман, но знал, что люди, посылающие таких посредников, не любят, когда им отказывают.

— Приятно познакомиться... Лейман, — Гонсалес медленно, очень медленно повернул голову, чтобы наконец взглянуть на собеседника. Лица под широкими полями шляпы он не разглядел — лишь тяжелую линию челюсти и блеск глаз в тени. — Скажите: что же вам надобно от меня? В такое прекрасное утро...

В этот момент в кармане его пальто, висящего на спинке скамьи, что-то громко, отчетливо щелкнуло. Звук был похож на взведение курка, хотя это был всего лишь металлический портсигар, задевший о расческу. Но щелчок прозвучал как выстрел. Лейман даже не дернулся. Он лишь чуть заметно, едва уловимо, качнул стволом пистолета в сторону Гонсалеса. Шутки кончились, даже не начавшись.

— Не бойтесь, — в голосе Леймана послышалась ледяная усмешка. — Если бы я хотел вам навредить, вы бы уже видели не статую Свободы, а звезды в обнимку с рыбами. — Он чуть повернул голову в сторону монумента. — Давайте пройдемся. Около статуи. Воздухом подышим. Поговорим по-хорошему.

— Пожалуй... я откажусь, — Уильям понимал, что говорит глупость, что это игра с огнем, но инстинкт самосохранения требовал хоть как-то обозначить границы. Он чувствовал под тканью пиджака тяжесть своего «Питона», ощущал прохладу стали там, где она касалась рубашки.

— ПРОЙДЕМСЯ! — голос Леймана упал до баса, в котором вибрировала такая мощь и угроза, что, казалось, дрогнул воздух. Это был не крик, это был приказ, не терпящий возражений, приговор, вынесенный тоном.

Уильям понял: променад неизбежен. Он кивнул сам себе, принимая неизбежное. Медленно, очень плавно, он начал подниматься со скамьи. Ладони его вспотели. Он сделал вид, что оправляет пиджак, запахивая его на груди. Это движение было отработано до автоматизма. Правую руку он запустил под полу, якобы поправляя ремень, но пальцы уже сомкнулись на рифленой рукояти Colt Python. Дерево приклада скользнуло в ладонь, холодное и родное. В то же мгновение, с молниеносной скоростью, он рванул револьвер из кобуры, разворачивая корпус и вскидывая оружие в сторону Леймана.

— НЕТ! — выдохнул Гонсалес, нажимая на спуск.

БАХ! БАХ! БАХ!

Три выстрела разорвали тишину острова, как рвут холстину. Громкие, сухие хлопки заметались эхом меж гранитных плит постамента, отразились от бронзовых складок одеяния статуи и утонули в тумане. Пороховой дым горьким запахом ударил в ноздри, смешиваясь с туманной сыростью.

Но Лейман уже не сидел на скамье. В то же мгновение, когда рука Гонсалеса нырнула под пиджак, фигура в черном качнулась в сторону с текучей грацией, нечеловеческой для человека его комплекции. Он ушел с линии огня. Первая пуля вспорола деревянную спинку скамьи, вырвав щепку. Вторая ушла в молоко, в серую пелену. А третья...

Раздался глухой, влажный удар, когда массивный «Colt M1911A1», используемый не как огнестрел, а как дубина, обрушился на запястье Уильяма. Хрустнула кость. Ослепительная боль вспыхнула в руке, пальцы разжались, и револьвер со стуком упал на гравий.

Уильям Гонсалес не успел даже вскрикнуть. Мощный удар ногой под колено сложил его, бросив на колени. Он завалился на бок, хватая ртом воздух, чувствуя вкус крови на прикушенной губе и землистый запах мокрого гравия в лицо.

Туман медленно рассеивался, открывая фигуру Джека Леймана. Тот стоял над ним, поправляя съехавшую набок шляпу. Пистолет был уже не в его руке, а покоился в кобуре под мышкой длинного пальто. Лейман смотрел вниз, на корчащегося человека в дорогом костюме, теперь перепачканном грязью.

— Зачем же так, мистер Гонсалес, — произнес он с искренним, почти отеческим сожалением в голосе, глядя на сломанную руку и выпавший револьвер. — Я же сказал: пройдемся. Просто пройдемся. А вы... сразу спектакль затеяли.

Он протянул руку, но не для того, чтобы помочь подняться, а чтобы взять Гонсалеса за воротник и рывком поставить на ноги, как тряпичную куклу.

Туман над гаванью медленно, но верно рассеивался, открывая силуэт статуи. Она, как и прежде, безучастно взирала на эту маленькую человеческую драму бронзовыми глазами, держа над головой потухший факел.