«Статья 64-я»

9 мая 1944 года. «В восемь часов утра войска 4-го Украинского фронта генерала Федора Толбухина после 40-минутной артиллерийской подготовки и массированного авиационного удара ворвались в Севастополь».

Нам сразу запретили брать пленных. Все, кто сдавался, должны были быть стёрты с лица земли. Говорили, была история, когда немцы притворились сдавшимися, а потом ударили в спину. Мерзость.

Бои были ожесточёнными. Хуже — только штурм Сапун-горы. Ходили слухи, что наши лётчики, когда кончились боеприпасы, пикировали на зенитки. Не знаю, правда ли, но штурмовики над нами летали — это факт.

В городе дрались за каждый дом. Немцы сидели в подвалах, на чердаках, в развалинах. Говорят, Сталинград был страшнее — я там не был. Но Севастополь нам дался такой кровью, что хватило бы на два Сталинграда.

К вечеру вышибли их из города. Остались зачистки, но все знали — главные силы немцев собрались на Херсонесе. Гитлер разрешил эвакуацию. Наши потери — ужас. В моём взводе погибли двенадцать. В роте — сорок шесть. Командование остановило преследование: мол, авиация добьёт их на воде.

К пяти мы закрепились на юго-западной окраине. Нас усилили десантниками из 12-го гвардейского спецбата — ребята злые, до кости измотанные, но воевали как звери. Рядом встали танки 19-го корпуса, но мы их боялись — они как магниты для немецкой артиллерии, в том числе корабельной. Кто рядом окопался — часто так и оставался рядом, навсегда.

Из штаба передали: Толбухин приказал не лезть на третью линию обороны. Немцы сгруппировались, готовились к последнему прыжку. Как я позже узнал, против нас было всего три их дивизии и остатки румын. Румыны сначала сдавались охотно, пока не поняли — пленных мы не берём.

Немцы ждали эвакуации у Херсонесского мыса. Дрались с отчаянием обречённых, но всё ещё надеялись на корабли.

Под вечер, в начале восьмого, поползли слухи: перемирие. Говорили, что командование договорилось на короткую передышку — мы якобы готовим новый удар, они — эвакуируют 17-ю армию. Я впервые услышал об этом от рядового Краснова. Мой взвод стоял вплотную к немецким позициям. Перед нами, по слухам, были две гренадёрские роты — теперь жалкие, обескровленные остатки.

Краснов прибежал запыхавшийся:
— Товарищ лейтенант, перемирие! Заключили!
— Какое перемирие?
— С немцами. Четвёртая рота Данилова уже хлеб-соль с ними делит.

Я не стал слушать дальше. Пошёл к ротному НП. В блиндаже толпились командиры. Спорили: кто верил в перемирие, кто кричал, что это провокация. Командир третьей роты Слуцкий рвал и метал: «Сам буду стрелять тех, кто немцу руку подаст!». Я думал о своих ребятах. О Гладко, которому всего девятнадцать. Ему бы день поспать, не слышать разрывов…

Вернувшись на позиции, я увидел кошмар. В траншее у костра сидели немцы. Смеялись, разговаривали с моими солдатами. Я выхватил у адъютанта ППШ и спрыгнул вниз:
— Вы что, мрази, без меня тут устроили?! — орал я на своих же.
Немцы бросились на землю. Один, самый молодой, пополз к моим сапогам, что-то бормоча. В углу сидел тот, что с Железным крестом на груди. Снял каску, смотрел на меня голубыми глазами и читал молитву.

Меня убедили, что перемирие — правда. Показали немецкие бумаги какого-то полковника. Я поверил.

Мы сидели у огня. Немцы принесли шнапс. Пили из одной фляги. Подтягивались другие — наши с соседних участков, немцы, румыны. Говорили о доме, о семьях, о мирной жизни. О войне — ни слова. Я впервые за четыре года видел немца не как врага, а как такого же измотанного, седого от пыли и страха человека.

Гладко подружился с тем самым молодым немцем. Обоим по девятнадцать. Один пошёл на фронт сам, второго призвали. Жалко было их обоих. Жалко всех.

К одиннадцати, когда стемнело, немцы стали расходиться по своим окопам. Обнимались, как братья. Кто-то менялся шевронами, кто-то показывал фотографии жён.

И тут со стороны наших позиций — рокот моторов. Машина, два мотоцикла. В свете фар не разобрать, кто едет.
— Гладко, скажи немцам спрятаться в блиндаж!
Он что-то крикнул по-немецки. Те, человек двенадцать, юркнули внутрь, оставив вещи у входа.

Из машины вышел офицер, ростом с медведя, голос — как обвал.
— Кто здесь командир?!
— Я, товарищ полковник. Лейтенант Мирный.
— Что у вас тут происходит? С какого перепуга личный состав пьёт и братается с врагом?
— Перемирие же… объявили… — по лбу пробежал холодный пот.
— Какого чёрта перемирие? Садитесь в машину. За мной!

Я выполз из траншеи. Полковник госбезопасности. На красных с синим кантом погонах — серебристые звёздочки. С мотоциклов спрыгнули сержанты с особыми значками. Позже их назовут СМЕРШ.

Они побежали к траншее. Я обернулся: мои ребята стояли стеной перед блиндажом. И в этот момент из темноты выскочил тот самый молодой немец.
— Ich habe mein Notizbuch vergessen! — крикнул он.
Короткая очередь прошила его насквозь. Он упал, даже не крикнув.

Смершевцы ворвались в блиндаж. Оттуда донёсся треск автоматов — сухой, частый, без единого выстрела в ответ. Потом тишина.

Они убили их всех. Одиннадцать человек. Безоружных, пьяных, с улыбками, не успевшими сойти с лиц.

Это были уже не враги. Это были просто люди — уставшие, грязные, молодые и старые. Не «машина вермахта», а «дер Золдатен», которые теперь лежали лицом в землю, ту же самую, где лежали и наши.

Я уже сидел в машине, смотрел в грязное стекло. И вдруг увидел, как Гладко бежит за уходящими смершевцами, махая листком бумаги и что-то крича. Один обернулся, дал очередь. Гладко упал, судорожно хватая ртом воздух. В его руке был тот самый немецкий приказ о перемирии.

Позже меня судили в штабе армии.

12 мая 1944 года автор заметки был расстрелян. Гвардии лейтенант Мирный, командир взвода отдельной штурмовой роты 2-й гвардейской армии. В тот же день Севастопольская операция завершилась полной победой Красной Армии.

Лейтенант Мирный расстрелян вместе с семью другими командирами по 64-й статье УК РСФСР за «пособничество врагу и братание с противником».

Также прошу представить к награде командира третьей роты гвардии капитана Слуцкого — «за стойкость, мужество и верность воинскому долгу» — как героя, вовремя доложившего о содеянном, который не пошел на поводу давления со стороны сослуживцев.

Народный комиссар внутренних дел СССР Л. П. Берия