«Странная привычка»

***

– Ты знаешь, а ты мне очень дорога и важна, – я улыбаюсь звездам, что светят на нас с Мирой. Их так много на полотне неба.

– Я знаю, – смеётся звонко подруга, почти сестра. И смотрит на меня. Так темно, что не могу увидеть ее лицо точно, но в ее карих глазах, как в небе, отражаются отблески звёзд. – Но почему ты так вдруг это сказала, Алина?

Прохладный августовский ветер шелестит листья вишни на лавочке, под которой мы и сидим. Мне не холодно, а вот Мира ёжится.

– Просто захотелось тебе сказать, что я тебя люблю, – улыбаюсь я и набрасываю свою кофту на ее плечи. Важные слова так просто слетают с губ. В моих глазах появляются слезы, но в груди так тепло от того, что я успела. Сказала вовремя.

Если продолжу так сидеть, то она заметит. И слезы, и взгляд, и даже то, что со мной все совсем не в порядке. Не может не заметить. И я, как и раньше, ложу свою голову на плечо Миры. Прячусь от мыслей, от взгляда подруги, от себя за обыденностью.

Пальцы подруги теплые и перебирают мои волосы. Где-то стрекочет кузнечик и ухает сова. И даже лает пес.

– И вновь мы с тобой сидим под твоей вишней и смотрим на звёзды, – шепчет Мира, и я слышу долю грусти. И полностью согласна с ней. Этот год вымотал нас всех.

– Хоть что-то должно оставаться как раньше, да? – отвечаю я подруге и стараюсь улыбнуться, и у меня получается.

Звезд так много. И луна так величественна среди своих дочерей. И мне больше совершенно не хочется плакать. Слёзы засыхают, не успевая сорваться с глаз.

***

Глаза слепят солнечные лучи. Сон не хочет меня оставлять, но реальность пробирается прямо в нутрь меня запахом маминых сырников и кофе. Я не в силах противостоять этому настоящему чуду и с улыбкой плетусь на кухню. Тапочки шоркают по полу, пока я иду под звуки песен Ланы Дель Рей. Кажется, это Blue Jeans.

В кухне, залитой теплым светом, улыбаясь, мама стоит у плиты в фартуке и накладывает в тарелку с кошечкой на дне сырники. Этой тарелке много лет. Маленькая я раньше ела только с нее. И так приятно, что мама сохранила ее. Хочу подойти к ней незаметно, но меня выдаёт звук тапочек, и мама смеётся.

– Кто это уже проснулся? – спрашивает она, и я обнимаю ее со спины, утыкаясь носом в пучок ее волос. Мама, как и в детстве, пахнет чем-то сладким и сливочным, отдаленно похожим на карамель. Так пахнет дом.

Так странно, что теперь мы видимся раз в месяц, хотя раньше виделись каждый день.

– Мама, ты же знаешь, что я тебя очень сильно люблю? – улыбаюсь я, а в груди разливается тепло. Мама замирает. Своими тёплыми ладонями сжимает мои.

– Что-то случилось, Алина? Тебе приснился кошмар, дочка? – голос мамы звучит обеспокоенно. Я лишь крепче ее обнимаю.

– Нет, мама, все хорошо, просто помни это, хорошо?

– Конечно, я помню об этом каждый день! – восклицает она, а потом мы обе чуем запах гари, и я отпускаю маму. Она спешит к плите, где последняя партия сырников подгорела. Я смеюсь сначала тихо, а потом громче. Мама присоединяется ко мне.

***

На улице так тихо. За окном лишь одиноко воет ветер. Через час к нему присоединяется и звук дождя.

Сегодня вечер пятницы. Муж еще не вернулся домой. Дочь у моей мамы. Это так странно иногда осознавать. Я уже взрослая девушка со своей семьёй. У меня есть работа и дом. А это паршивое чувство вины все не исчезает. Накапливается с годами и давит непосильным грузом.

Беспомощность.

Я стою напротив большого зеркала и вижу не уставшую после работы себя, а лишь четырнадцатилетнюю девочку, что однажды не успела. Ее глаза красные от слез. Лицо бледное, словно в тот день умерла она, а не он. Я все еще помню ее плач. И было бы хорошо, если бы помнила только его. Чувства тоже отпечатались на подкорке моего мозга и, кажется, вырезались на обратной стороне сердца. Девочка из зеркала тряслась и продолжала делать все, чтобы не быть бесполезной. А их голоса повторяли: «Девчонка, копия его!», «Ох, даже говорит так же, как Санька!»

Голос папы, что просит подойти и попрощаться. А она не может. Перед глазами – иссохшее больное лицо. Его лицо, что девочка видела всего три дня назад. Ей хочется кричать. Хочется вопить о том, что она просила. Молила приехать. Знала… Знала, что все произойдёт. А сил нет. Как и голоса.

Не сказала. Не успела. Повторяет эта девочка перед сном каждую чертову ночь. Ей никто не сказал, что девочка не виновата. Что так бывает.

Не сказали ни в тот день. Ни через месяц. И даже через года.

– Я успела. Я теперь говорю. Я говорю это каждый день. Они знают. Все, что ты не успела, – говорю, а сама не верю, что делаю это. Своей ладонью провожу по щекам девочки из зеркала. Она испуганно смотрит на меня моими же зелёными глазами. – Да, я сказала всем, что ты не смогла. Ты… можешь не винить себя. Он простит нас… И ты обязательно скажешь ему, что любишь… Просто чуть позже, хорошо?

Слезы капают с моих глаз, и я всхлипываю. Девочка улыбается мне и уходит. И мне кажется, я отпускаю вместе с ней и его. Дышать становится легче спустя долгие десять лет.

Доносится щелчок двери. Ангелина смеётся Жене.

Все хорошо. Мне еще есть кого любить.

Я выдыхаю, ладонями вытираю слёзы.

– Ангелок, ты уже пришла?

***

На чердаке пыльно и мало солнца, поэтому я с Ангелиной расставили вокруг нас небольшие светильники. Они не совсем ярко светят, но видно явно лучше, чем раньше.

Руки холодит керамическая тарелка. Та самая из детства с серым полосатым котиком на дне. Как сейчас помню, как мама отдала мне ее на выписке с Гелей. Улыбнулась и сказала: «Пусть теперь это останется особой вещью и для Ангелины. Моя маленькая взрослая девочка».

А Геля сейчас сидит рядом, почти совсем большая. С ростом она теперь с меня, и не знаю, как так получилось, но невероятно похожа на меня. Лишь волосы на оттенок темнее, и родинок больше на ключицах и шее.

Я откладываю тарелку в сторону с другой посудой, как вижу, что дочка повернулась ко мне с небольшой записной книжкой в руках. Она вся в пыли, но что-то внутри мне шепчет, что она голубая, и внутри в ней моим почерком написано множество слов.

Ангелина открывает ее и недолго вчитывается.

– Мам, а чья это записная книжка? Я не знала, что у нас в семье кто-то писал рассказы, – Ангелина говорит тихо и не отводит взгляда от линий строк.

И сейчас я понимаю, что пора. Момент настал.

– Это мои рассказы, – с улыбкой шепчу я, доставая из коробки потрёпанный фотоаппарат. На нем хранятся мои детские фотографии. – Я их написала в твоём возрасте, когда мне было четырнадцать.

– Мам, – Ангелина двигается ко мне ближе и протягивает книжку в руки, – а почему ты ни мне, ни брату не рассказывала об этом?

В руках книжка ощущается совершенно иначе.

«И даже тогда я не думала о том, попадет ли он куда-то после смерти или навсегда покинет нас, окунаясь в бесконечную, беспросветную темноту. Об этом я задумывалась тогда, когда лежала в полном одиночестве, в темноте на кровати и почти бесшумно шептала, глядя в потолок, те слова, что так и не успела ему сказать: „Я тебя люблю“. Я мечтала, чтобы он пришел ко мне во сне». Я вчитываюсь в эти строчки, и они звучат так, словно с момента их написания прошли десятилетия.

– Ангелок, теперь я готова рассказывать одну историю, о девочке, что однажды не успела, – я смотрю в горящие любопытством глаза дочери и вижу в них себя.

– Ангелок, мне было тринадцать, когда, вернувшись из летнего лагеря, за одним из разговоров бабушки и родителей я узнала о том, что у дедушки рак. Они говорили об этом буднично за ужином. И тогда я поняла, что они знали об этом давно. И я одна была не в курсе. – Я замолчала и посмотрела в глаза дочери. В них была бесконечная жалость. – Это было отвратительно. Подобно болезни дедушки, мысли и чувства сжирали по кусочкам меня. Мне было противно от себя, что не могла ничего сделать. От родителей, что говорили о похоронах. Они даже не надеялись на то, что он пойдет в ремиссию. Маленькая я крушила все вокруг....Спустя время я поняла их. Они в тот период были в состоянии не лучшем моего. Папа потерял отца, мама — того, кто показал ей, что такое отцовская любовь. У бабушки на глазах умирал любимый человек. Люди, сломанные внутри, не способны спасти других таких же сломленных, пока сами не исцелятся. Так вышло, что из нас первой исцеленной стала я. Они старались быть сильными, и каждый переживал горе по-своему. Оно разъединило нас, понимаешь, Ангелок? А когда ты один стараешься справиться с болью, ты не всегда можешь заметить состояние другого. Так и они просто не увидели моего. Так бывает.

Но жизнь продолжалась, и я возненавидела и ее. То, что все было обыденно, словно у меня на глазах не рушился целый мир. Я медленно съедала себя.

– Прости, прости, милая, я сбиваюсь. Дай мне минуту, – я прикрыла глаза, чтобы потом продолжить.

– Дочка, знаешь, это невероятно больно и ужасно, когда на твоих глазах медленно иссыхает человек. Дедушка не мог ни есть, ни даже вскоре говорить. Он становился тенью себя.

Свой тринадцатый день рождения я запомнила навсегда. Дедушка говорил со мной и улыбался. И это, наверное, было моим главным подарком.

Следующий день рождения я провела с огромной дырой в груди. И не помогали ни подарки, ни угощения. Я прорыдала целую ночь.

Но знаешь, я забежала слишком вперед.

– Я выдохнула и посмотрела на Ангелину, что сидела передо мной и плакала.

– Что ты, ангелок, все хорошо, ну хватит, – я прижала ее к себе крепче и, поглаживая по волосам, продолжила.

– Дедушка умер в мае. За день до того дня я рвалась к нему в гости, но меня не пустили. – Я перевернула шершавую страницу книжки и медленно зачитала отрывок: «Даже спустя полгода я в деталях помню первые двое суток после этой новости. Помню, как проснулась, как увидела маму, а по дороге в ванну я услышала те самые слова: „Дедушка умер этой ночью“. Тогда я отреагировала, как мне тогда казалось, странно: молча, отрешенно собралась и все время до приезда к его дому не плакала. Зайдя в здание, где стоял холод, как в морге, и попав в объятия бабушки, я разрыдалась».

– Бабушка рассказала, что он до последнего не забывал меня и звал своего Аленёнка… В тот день я завалила себя работой. И все чувства нахлынули на меня лишь после похорон вместе с осознанием. Я так и не попрощалась с ним. Так и не сказала, как его люблю, – в конце голос надломился, и я замолчала. Сквозь всхлипы Ангелина задала вопрос.

– Мам, ты поэтому постоянно нам говоришь, что любишь? Боишься, что мы умрем?

– Нет, милая. Я боюсь не успеть и не сказать вам важных слов. Я долгие годы корила себя за то, что не сказала дедушке, что люблю его. И сама не замечая, взяла за «странную» привычку внезапно говорить, что люблю.

– Просто я хочу сказать тебе, Ангелок, что нужно говорить всегда, даже когда тебе кажется, что это нелепо. Мы никогда не знаем, что случится завтра.

(Эссе, цитаты из которого есть в тексте.)

А что будет после смерти? Я и раньше размышляла на эту тему и даже говорила с друзьями, но по-настоящему задумалась лишь тогда, когда она затронула меня. Нет, вокруг меня и до этого умирали люди , но они лишь мелькали в жизни, не задерживаясь там надолго, и оттого я не успевала к ним привыкать. А смерть одного из самых близких для меня людей, того, кого я знала с самого детства, того, с кем проводила много времени, моего единственного дедушки, разрушила меня.

Даже спустя полгода я в деталях помню первые двое суток после этой новости. Помню, как проснулась, как увидела маму, а по дороге в ванну я услышала те самые слова: «Дедушка умер этой ночью». Тогда я отреагировала, как мне тогда казалось, странно: молча, отрешенно собралась и все время до приезда к его дому не плакала. Зайдя в здание, где стоял холод, как в морге, и попав в объятия бабушки, я разрыдалась.

И даже тогда я не думала о том, попадет ли он куда-то после смерти или навсегда покинет нас, окунаясь в бесконечную, беспросветную темноту. Об этом я задумывалась тогда, когда лежала в полном одиночестве, в темноте на кровати и почти бесшумно шептала, глядя в потолок, те слова, что так и не успела ему сказать: «Я тебя люблю». Я мечтала, чтобы он пришел ко мне во сне. Я, будучи, как и он, неверующей, готова была поверить в любую из религий, магию или астрал, лишь бы хоть раз увидеть его.

А потом это желание исполнилось, и мне несколько раз снился один и тот же сон, где он живой. Я обнимаю его и почти ощущаю его тепло, он словно настоящий и выглядит совершенно иным — не таким, каким я его помнила в последнее время, измученным болезнью, а полным сил. Я вижу его таким, каким запомнило его мое сознание, что упрямо отрицает его смерть, — высоким, загорелым и кудрявым, с тёплыми карими глазами, колючей бородой и улыбкой. Сквозь слезы облегчения, надрывая связки, кричу родным: «Вот он! Мой дедушка! Он жив, не мёртв, вы не правы!» Но все молчат, дедушка смотрит мне в глаза и растворяется в воздухе. Сон прекращается, и я просыпаюсь в реальности, где его нет больше рядом. Я остаюсь одна в комнате со своей утратой. И в голове продолжает звучать голос дедушки с его самыми частыми фразами, но теперь они не вызывают улыбку, а затягивают меня в поток истерики.

В такие моменты я хочу верить, что где-то есть место, где он счастлив. Может, это и рай. Просто не хочу, чтобы и после смерти он мучился, как при жизни. Может, люди поэтому и верят в Бога? Верят, что после смерти их ждет рай или ад, ждут ангелы или котлы с грешниками, ведь это лучше опустошающей вечной темноты, правда ведь? Им хочется верить хоть во что-то, что дает надежду и уверенность, о том, что мы на самом деле и не знаем, как будет в реальности. И я их не осуждаю. Просто надеюсь, что когда мой настанет черёд уходить, мои близкие смогут меня отпустить и жить дальше.