«УСТЬЕ. Поколение в поисках реки»

Аннотация

Эта книга родилась из тишины. Из той густой, липкой тишины, что наступает, когда увольняют с работы, когда в кармане пусто, а в голове — только один вопрос: «Как дальше жить?».

У меня не было ответа. В моей жизни рухнуло всё, что считалось фундаментом. Снесли дом моего детства на улице Интернациональной. Умер отец. Диплом рыбовода оказался красивой, но бесполезной бумажкой. Работа, на которую я выкладывался, кончилась невыплаченными премиями и ощущением, что тебя выбросили за ненадобностью.

Я был в отчаянии. И тогда я сел и начал писать. Не для славы, а для спасения. Чтобы понять: почему мир, который нам обещали — с работой по специальности, уважением к труду, возможностью построить дом и семью — оказался миражом? Я копал глубже личной истории. Я искал корни нашей общей растерянности.

«Устье» — это моё путешествие по обломкам.
От коммуналки моего отца до моей ипотечной квартиры. От заводского гудка СССР до тихого ужаса прекариата. От слепой веры в «получи диплом» до горького понимания, что система образования готовила нас к миру, которого уже не существует.

Я писал эту книгу, чтобы сложить кусочки моего разбитого опыта в целостную картину. Чтобы увидеть, как личная неудача связана с великими историческими сдвигами — крахом одной системы и болезненным рождением другой.

Эта маленькая книга — не руководство к действию. Это искренняя попытка одного потерянного человека найти объяснение. И, возможно, в этом объяснении — ключ не только для меня. Если вы тоже когда-нибудь чувствовали, что бежите по движущейся дорожке, которая несётся быстрее вас; если ваше образование не кормит, а ипотека съедает будущее; если вы спрашиваете себя «что я делаю не так?» — знайте, вы не одни. Наши истории, собранные вместе, перестают быть личной катастрофой. Они становятся диагнозом времени.

Прочтите эту книгу. Возможно, в моём поиске вы узнаете отголоски своего. А вместе мы сможем увидеть очертания берега в этом тумане неопределённости.

Пролог. Отправная точка

Это история Максима из Сыктывкара — и она не уникальна. Она стала формулой, знакомой миллионам. Школа, университет, диплом бакалавра по специальности «Управление водными биоресурсами и аквакультурой», армия, а затем — бесконечный поиск своего места в мире, который, казалось, больше не нуждается в твоих конкретных знаниях. Путь через должности, не имеющие отношения к диплому: HR-специалист, лаборант, инженер-химик, программист. Ощущение, что ты постоянно бежишь по движущейся дорожке, которая несётся чуть быстрее, чем твои самые резвые рывки. Премии, которые не выплачивают, ипотека под двузначный процент, тихое выгорание тех, кто когда-то блистал на олимпиадах.

Эта личная история — лишь капля в море общего опыта поколения, родившегося на рубеже эпох. Настоящая же драма разворачивается не в конкретных квартирах и офисах, а на более обширной и мрачной сцене. Это драма коллективного разочарования, крушения социального контракта, который, как нам казалось, был заключён навеки. Контракта, в котором усердие, образование и верность правилам обменивались на стабильность, уважение и реализацию.

Эта книга — попытка понять корни этой драмы. Мы пройдём путь от уютной, но душноватой предсказуемости мира, построенного нашими отцами, до сегодняшней турбулентной, гибкой и безжалостной реальности. Мы проследим, как великие исторические течения — от крушения одной империи до возникновения новой, цифровой, от идеологий ХХ века до холодного расчёта XXI — перемололи судьбы целых народов и каждого отдельного человека. И главное — попробуем найти язык, чтобы описать новую, странную страну, в которой мы все оказались, и её неписанные законы.

Часть первая. МИР, ПОСТРОЕННЫЙ КАК КРЕПОСТЬ

Глава 1. Железобетонный социальный контракт

Чтобы понять глубину нынешнего разрыва, нужно вернуться туда, где контракт ещё действовал. В мир, который сегодня кажется многим то ли потерянным раем, то ли кошмаром несвободы, но который был, прежде всего, невероятно прочным.

Представьте себе жизнь, высеченную из гранита. Не в метафорическом, а в самом буквальном смысле. График жизни определялся заводским гудком, а траектория — решением отдела кадров. Ты рождался в роддоме при предприятии, учился в его подшефной школе, получал направление в институт и, как бусина на нитку, нанизывался обратно на родной завод или в учреждение. Квартира, путёвка в санаторий, место в детском саду для твоего ребёнка — всё это были не рыночные товары, а натуральный обмен между твоей лояльностью и заботой системы.

Атмосфера этого мира была парадоксальной смесью удушья и защищённости. С одной стороны — тотальный дефицит: дефицит товаров, дефицит правды, дефицит личного пространства в коммунальных квартирах, где за тонкой перегородкой кипели чужие страсти. С другой — тотальная гарантия. Ты был винтиком, но винтиком в исправном, вечном механизме. Твоя функция была определена раз и навсегда: инженер, учитель, врач, рабочий. Общество напоминало гигантский, идеально сбалансированный улей. Личная инициатива была не просто не нужна — она была опасна, так как грозила расшатать хрупкую гармонию предопределения.

Откуда взялась эта система? Её истоки — в чудовищных травмах первой половины ХХ века. Две мировые войны, революция, голод, тотальное разрушение. Государство, вышедшее из этих катаклизмов, видело свою задачу в одном: мобилизовать все ресурсы для выживания и рывка в индустриальную эру. Человек в этой формуле был ресурсом, но ресурсом стратегическим. Его нужно было выращивать, обучать, размещать по строго определённым ячейкам и беречь от «тлетворного влияния». Экономика была экстенсивной, основанной не на инновациях и конкуренции, а на освоении новых месторождений, распашке целинных земель, строительстве гигантских заводов-комбинатов. Для этого требовались не творцы, а дисциплинированные исполнители. Система образования идеально обслуживала этот запрос, штампуя узких специалистов, как детали для конвейера.

Но у каждой монеты есть обратная сторона. К 1970-80-м годам «вечный двигатель» советской системы начал давать сбои. Предсказуемость обернулась застоем. Гарантии убивали мотивацию, порождая знаменитый принцип «они делают вид, что платят, мы делаем вид, что работаем». Изолированность от мировых рынков и технологий привела к нарастающему отставанию. Гигантомания промышленности обернулась экологической катастрофой — от высыхающего Арала до отравленного Байкала. Крепость, построенная для выживания, стала медленной тюрьмой для развития. В воздухе повис тягучий, невысказанный вопрос: а что, если есть другой мир? Мир, где полки магазинов не пусты, где можно свободно говорить и куда-то уехать, где цветной телевизор — не дефицит, а норма?

Трещины в граните стали появляться всё чаще. И когда в конце 1980-х ветер перемен наконец ворвался в раскрытые настежь окна, оказалось, что за крепостными стенами ничего не построено — ни институтов рыночной экономики, ни культуры гражданской ответственности, ни просто навыка жить без указующего перста сверху. Предстояло не реформирование, а великий слом. И сносили не только идеологию, но и сам фундамент того социального контракта, на котором выросло несколько поколений. На смену граниту пришёл зыбучий песок 1990-х.

Часть первая. МИР, ПОСТРОЕННЫЙ КАК КРЕПОСТЬ

Глава 2. Великий Перелом: Когда мир стал жидким

Чтобы понять, где мы оказались, нужно увидеть момент, когда земля под ногами перестала быть твёрдой. Для наших отцов мир был как каменная крепость — может, не очень уютной, но прочной. А в 1990-е эта крепость рухнула. И произошло это не просто так, не из-за одной лишь российской смуты. На нашу жизнь обрушился гигантский, всемирный экономический ураган. Его имя — неолиберализм.

Что это такое — «неолиберализм»?

Простыми словами, это идеология, которая ставит свободный рынок выше всего. Её главные принципы:

Государство — не хозяйственник. Оно должно максимально уйти из экономики, продать свои заводы и фабрики (это называется приватизация) и перестать мешать бизнесу правилами (это дерегуляция).Конкуренция — главная ценность. Выживает сильнейший. Коллективные интересы (как у профсоюзов) мешают личной инициативе и прогрессу.Каждый — сам за себя. Человек в этой идеологии — как маленькая фирма, которая должна сама о себе заботиться, инвестировать в себя и конкурировать со всеми.

Эта идеология победила на Западе в 1980-х годах, потому что прежняя система — с сильным государством, социальными гарантиями и большими заводами — дала сбой. Мир погрузился в кризис и инфляцию.

Лица урагана: Рейган и Тэтчер

Двумя самыми яркими проводниками этой новой веры стали правители США и Великобритании.

Рональд Рейган (президент США). Его политику назвали «рейганомика». Он считал, что государство слишком много тратит на социальные программы. Его рецепт: резать госрасходы и налоги для богатых и корпораций. Идея была в том, что сэкономленные деньги бизнес вложит в производство, создаст новые рабочие места, и богатство «просочится» сверху вниз ко всем. На практике внешний долг США взлетел до небес, а расслоение между богатыми и бедными усилилось.Маргарет Тэтчер (премьер-министр Великобритании). Её политику звали «тэтчеризм». Она жёстко боролась с инфляцией, не обращая внимания на растущую безработицу. Она массово приватизировала государственные компании — от сталелитейных заводов до железных дорог. Она считала, что «общества не существует, есть отдельные мужчины и женщины и их семьи», и безжалостно ломала силу профсоюзов. Её знаменитый лозунг: «Людям надо разрешить делать всё, что им по душе» в рамках жёстких рыночных правил.

Их успех сделал неолиберализм господствующей моделью для всего мира. А инструментом её распространения стал так называемый Вашингтонский консенсус.

«Рецепт для всех»: Вашингтонский консенсус

Представьте, что страна в Латинской Америке или Африке погрязла в долгах и кризисе. Она просит помощи у Международного валютного фонда (МВФ) или Всемирного банка — мощных финансовых организаций, базирующихся в Вашингтоне.

В ответ она получает не просто деньги, а жёсткий список условий. Этот список, сформированный в 1980-х, и есть «Вашингтонский консенсус» — пакет неолиберальных реформ, которые, по мнению советников, должны спасти любую экономику. В него входило:

Сокращение госрасходов (включая субсидии и социальные программы).Приватизация всего, что можно.Открытие рынков для иностранных товаров и капитала.

По сути, это был универсальный рецепт, который пытались применить ко всем странам подряд, невзирая на их историю, культуру и готовность людей к таким шокам. Критики позже назовут это рыночным фундаментализмом — слепой верой в то, что рынок решит все проблемы.

Российская катастрофа: как ураган ударил по дому

И вот этот всемирный ураган докатился до наших берегов в начале 1990-х. Страна уже была ослаблена. Новые российские реформаторы, часто советуясь с западными экспертами из тех самых вашингтонских институтов, решили применить к России шоковую терапию — самый жёсткий вариант неолиберального курса.

Что это означало на практике для таких, как дядя Максима, мастер с завода?

Гиперприватизация. Гигантские заводы, комбинаты, шахты, которые были становым хребтом страны, за бесценок продавались в частные руки. Часто — своим же директорам или сомнительным дельцам. Завод, на котором работал дядя, не «встал» сам по себе. Его целенаправленно остановили, разобрали и распродали по частям как активы.Уничтожение социального контракта. Государство одномоментно сняло с себя все обязательства. Бесплатное образование, медицина, гарантия работы и пенсии — всё это было объявлено пережитком, мешающим рынку. Социальные расходы рухнули.Ценность знаний обратилась в ноль. Знания и опыт заводского мастера, инженера, учёного больше ничего не стоили. Новый мир требовал других навыков: умения выживать, торговать, «крутиться», быть жестоким.

Это была не эволюция, а цивилизационный слом. Экономика была не просто повреждена, она была разрушена так, как разрушают в горячей войне. Результатом стал небывалый в мирное время скачок смертности, обнищание миллионов и рождение двух новых классов: кучки сверхбогатых «новых русских» и огромного моря «выживальщиков».

Наследие урагана для нашего поколения

Именно этот слом и сформировал тот мир, в который вышли мы, Максимы и Кати, с нашими дипломами в руках.

Мы унаследовали травму нестабильности от родителей, переживших 90-е. Наша базовая установка — «держи ухо востро, всё может рухнуть в любой момент». Мы вышли из дверей вузов с дипломами, предназначенными для индустриальной экономики, которой больше не существовало. Конвейер образования продолжал штамповать детали для машины, отправленной в утиль. Мы попали в мир, где нет долгосрочных обязательств — ни работодателя перед работником, ни государства перед гражданином. Есть только бесконечный, нестабильный поток, в котором нужно любыми способами держаться на плаву.

Тот ураган прошёл, но он навсегда изменил ландшафт. Он превратил твёрдую землю профессий и гарантий в зыбкую почву гиг-экономики и вечной неуверенности. А следующей жертвой стала сама система, которая должна была давать нам карту и компас для плавания, — система образования.

Часть вторая. КРИЗИС КАРТЫ И КОМПАСА

Глава 3. Башня из слоновой кости: Зачем учиться, если завтра всё изменится?

Итак, мы остались на руинах. Старые опоры — завод, профессия, государственная забота — рухнули. Казалось бы, вперёд должна вести одна надёжная лестница: школа → университет → диплом → карьера. На эту лестницу и бросились миллионы семей, включая родителей Максима. Она обещала ясный путь вверх в неясном мире.

Но беда в том, что сама эта лестница оказалась приставлена не к прочной стене будущего, а к облаку, которое постоянно меняет форму.

Кризис «конвейера»: диплом для призрака

Советская система образования была гениальным инженерным проектом. Это был идеальный конвейер по производству человеческих деталей для гигантской индустриальной машины. Государству нужны были 50 000 инженеров-механиков и 30 000 учителей химии? План спускался в министерство, оттуда — в вузы, которые ровно через 5 лет выдавали нужное количество специалистов. Спрос и предложение жёстко планировались.

Но в 1990-е машину разобрали на металлолом, а конвейер почему-то оставили работать. Он продолжал с грохотом штамповать детали, для которых больше не было цехов. К 2010-м годам разрыв стал вопиющим:

Скорость мира возросла в разы. Технологии и рынки труда стали меняться быстрее, чем пятилетний учебный цикл в вузе. Пока утверждали программу, пока её преподавали, — профессия могла устареть. Экономика стала другой. Вместо тысяч промышленных гигантов возникло множество маленьких и средних фирм в сфере услуг, торговли, IT. Им были нужны не узкие специалисты-«винтики», а гибкие универсалы с навыками коммуникации, продаж, адаптации.

Университеты же, особенно в регионах, часто продолжали готовить специалистов вчерашнего дня. Диплом из гарантии трудоустройства превратился в красивый, но бесполезный входной билет на рынок труда, где у кассира требовали «высшее образование — любые направления».

История Максима — не анекдот, а системная поломка. Глобально профессия рыбовода и эколога водных ресурсов критически важна. Но в экономике российского региона, ставшей к тому времени сырьевой и зависимой от импорта, для неё не нашлось места. Государство, следуя неолиберальной логике, сокращало финансирование науки и отраслевых НИИ. Выпускнику предлагался уродливый выбор: либо уехать в единственный сохранившийся анклав (завод в Ленобласти с 6 часами в дороге), либо согласиться на нищенскую зарплату в умирающем научном институте, либо — признать четыре года обучения ошибкой и начинать с нуля в другой сфере.

Выгорание отличников: когда правила игры поменялись посередине матча

Самую тяжёлую психологическую травму в этой ситуации получили те, кто честнее всех играл по старым, объявленным правилам — школьные отличники, олимпиадники.

Их вся прежняя жизнь доказывала простую истину: «Приложи усилия → получишь результат». Они вкладывались в учёбу, в ЕГЭ, в победы на конкурсах. Они верили в меритократию — власть достойных. И вот, выходя из университета, они с ужасом обнаруживали, что правила изменились. Теперь для успеха часто важнее не глубокие знания, а:

«Мягкие навыки» (soft skills): умение красиво подать себя, договориться, понравиться.

Связи и блат.

Слепая удача.

Возникал чудовищный когнитивный диссонанс. Мозг отказывался верить, что система, на которую потрачены лучшие молодые годы, может быть несправедливой и иррациональной. Защитной реакцией становилось тотальное выгорание и потеря мотивации. Зачем стараться, если результат случаен? Зачем гореть делом, если оно не кормит? Так гас свет в глазах будущих хирургов, филологов, учёных.

VUCA-мир: жизнь в условиях постоянной неопределённости

Экономисты придумали термин для новой реальности, в которой мы живём: VUCA. Это аббревиатура от четырёх английских слов:

Volatility — нестабильность. Всё меняется стремительно и непредсказуемо.

Uncertainty — неопределённость. Невозможно строить долгосрочные планы.

Complexity — сложность. Все процессы переплетены, причины и следствия неочевидны.

Ambiguity — неоднозначность. Одно и то же событие можно трактовать по-разному.

В таком мире образование не может быть «полученным» раз и навсегда, как чемодан знаний. Оно должно стать постоянным процессом, навыком учиться и переучиваться на протяжении всей жизни. Но как объяснить это школьнику, родители которого выросли в мире «одной профессии на всю жизнь»? Как перестроить огромную, неповоротливую государственную машину образования, которая всё ещё работает по лекалам XX века?

Ответов нет. И в этом вакууме рождается главный экзистенциальный вопрос нашего поколения: «Если мой диплом ничего не гарантирует, а учиться нужно всегда, то в чём был смысл того гигантского, изматывающего старта под названием «11 лет школы + 4 года вуза»?».

Кризис образования — это не кризис грамотности. Это кризис доверия к самой карте, которую выдают на старте взрослой жизни. А когда карте верить нельзя, а компаса нет, человек оказывается в открытом море. И тут он сталкивается с новой реальностью рынка труда — миром без обязательств, лояльности и профессиональной гордости, миром прекариата.

Часть вторая. КРИЗИС КАРТЫ И КОМПАСА

Глава 4. Прекариат: Человек-оркестр на вулкане

Представьте два звука.

Первый звук — заводской гудок. Глубокий, протяжный, из чугуна и стали. Он звучал два раза в день, отмечая начало и конец рабочей смены. Он делил жизнь на ясные отрезки: работа и дом. Он был голосом порядка, который, пусть и суровый, давал чувство ритма и принадлежности к чему-то большому, незыблемому.

Второй звук — пиликанье уведомления на смартфоне. Тонкий, назойливый, электронный. Он может прозвучать в любое время: в шесть утра, в десять вечера, в субботу, в отпуске. Это может быть новое задание от заказчика на фрилансе, сообщение о переносе собеседования, письмо о сокращении штата или напоминание об оплате ипотеки. Этот звук не задаёт ритм — он его сбивает. Он — голос новой реальности, где работа больше не место, а процесс. Где ты не часть цеха, а самостоятельная единица, временно нанятая для выполнения задачи.

Именно в пространстве между этими двумя звуками и живёт современный работник. У социологов для этого состояния есть точное, жёсткое название — прекариат.

Кто такой прекариат?

Это не просто «временный работник». Прекариат — это новый социальный класс, который пришёл на смену индустриальному «пролетариату». Если раньше рабочий продавал свой труд на постоянной основе и имел хоть какие-то гарантии (соцпакет, защиту профсоюза), то прекарий продаёт отдельные куски своего времени, внимания и навыков. Его положение нестабильно, непредсказуемо и не защищено.

Портрет прекария — это портрет поколения:

Он работает по краткосрочным контрактам, на фрилансе, в «гиг-экономике» (от англ. gig — разовое выступление музыканта). Вчера — лаборант, сегодня — менеджер по продажам, завтра — верстальщик сайтов. Его трудовая книжка (если она ещё есть) похожа на лоскутное одеяло. У него нет карьерного лифта. Он не поднимается по ступеням внутри одной корпорации. Он прыгает по веткам с одной неустойчивой работы на другую, надеясь не сорваться. Его доход непредсказуем. Нельзя планировать бюджет, когда не знаешь, будет ли заказ через месяц. Премии, «тринадцатая зарплата», оплачиваемый больничный — архаизмы из прошлой эпохи. Он — «человек-оркестр». Он вынужден постоянно инвестировать в себя: проходить короткие курсы, осваивать новые программы, собирать «портфолио». Его образование никогда не заканчивается, потому что остановиться — значит выпасть из обоймы.

Почему так произошло? Ответ — в логике неолиберализма, о котором мы говорили. Помните принципы? Гибкость и эффективность. Для бизнеса содержать постоянный штат с социальными отчислениями стало «неэффективно». Гораздо выгоднее нанимать людей под проект, как подрядчиков, и не нести за них ответственности.

Психология человека на вулкане

Такое существование рождает особый тип хронического стресса. Учёные называют его тревогой предварительного проживания. Человек живёт не в настоящем, а в мучительном ожидании будущих проблем: «А что, если контракт не продлят?», «А вдруг заболею, и не на что будет лечиться?», «Как платить ипотеку, если заказы закончатся?».

Это состояние убивает возможность долгосрочного планирования — основы взрослой, осмысленной жизни. Как завести семью? Как взять кредит на образование? Как просто расслабиться и отдохнуть, не проверяя почту? Прекарий лишён фундаментального чувства — онтологической безопасности (уверенности в том, что мир стабилен и завтра будет похож на сегодня).

Именно эта тревога ведёт к цинизму и выгоранию. Если твой труд — всего лишь временная транзакция, разовая сделка, то в нём трудно найти смысл. Зачем выкладываться на 100% для компании, которая тебя вышвырнет при первой же необходимости? Исчезает профессиональная гордость, чувство мастерства, созидательная радость от хорошо сделанного дела. Работа превращается в способ выживания, а не самореализации.

История Максима — типичная биография прекария. Инженер-химик, лаборант, программист… Частая смена мест и сфер — не признак неуживчивости, а вынужденная стратегия выживания в экономике, где постоянство наказуемо. Задержки зарплаты и невыплаченные премии — не досадные исключения, а системная норма для тех, кто находится в самом уязвимом положении.

Глобальная эпидемия: от Токио до Сан-Франциско

Важно понимать: это не российская специфика. Это плата за вступление в глобальный неолиберальный порядок. И симптомы везде одни и те же:

Япония: культура переработок («кароси» — смерть от переутомления), социальное явление «хикикомори» (молодые люди, добровольно запирающиеся в комнатах от безысходности), выгорание даже у успешных офисных работников.

Китай: знаменитая система «996» (работа с 9 утра до 9 вечера, 6 дней в неделю), гигантское давление на молодёжь в мегаполисах, где нужно постоянно бежать, чтобы не отстать.

Южная Корея: невероятно жёсткая образовательная гонка (дети учатся по 12-14 часов в сутки), чтобы попасть в топ-корпорации («чеболи»), которые остаются одними из последних островков стабильности.

Запад: расцвет «гиг-экономики» (Uber, Deliveroo), эрозия среднего класса, поколение миллениалов, которое впервые в современной истории живёт хуже, чем их родители.

Прекариат — не маргиналы. Это новое большинство. Это учителя на коротких контрактах, IT-специалисты на аутсорсе, курьеры без трудовых договоров, научные сотрудники, живущие на гранты. Это состояние, которое стирает границы между «успешным» фрилансером и «неудачником», потому что почва под ногами зыбкая у всех.

Именно из этой всеобщей неустойчивости, из невозможности построить дом на песке, вырастает следующая глобальная драма — жилищный кризис, который превращает мечту о своём угле в непосильную ношу, а семью — в роскошь.

Часть третья. ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ В ЭПОХУ НЕСТАБИЛЬНОСТИ

Глава 5. Крепость в долг: Когда дом перестал быть крепостью

Два ключа.

Первый ключ — железный, простой, часто самодельный, на веревочке. Его носил с собой мой отец Сергей в Сыктывкаре. Этот ключ отпирал дверь квартиры №11, которую его семья постепенно выкупила у государства в том самом деревянном доме. Процесс занял годы. Это была не покупка в современном смысле, а скорее выкуп — признание твоих прав на пространство, которое ты уже давно считаешь своим. Стоимость была символической, доступной для рабочего. Ключ был финальным аккордом долгого труда, знаком победы над коммунальной теснотой. Он открывал не просто квартиру — он открывал статус хозяина.

Второй ключ — красивый, брендовый, от современной стальной двери. Его получают сегодня на торжественной церемонии в банке. Это ключ от ипотечной квартиры. Его блеск меркнет от осознания, что это не финал, а начало каторги. Он открывает не только твоё жильё, но и долговую яму на 20–30 лет. Этот ключ — символ не победы, а пожизненного залога.

Между этими двумя ключами — пропасть. Пропасть между миром, где жильё было социальной гарантией (пусть и скромной), и миром, где оно стало финансовым инструментом, самым дорогим товаром, доступным только в кредит.

Как дом стал роскошью? Экономика на костылях.

Чтобы понять, почему квартира стала недоступной, нужно снова взглянуть на большую картину. После шока 1990-х российская экономика в 2000-е встала на сырьевые костыли — нефть и газ. Цены на них росли, в стране появились деньги. Но вместо того чтобы создавать современную промышленность, которая давала бы стабильные рабочие места и роскошь средней зарплаты, государство и крупный бизнес сделали ставку на строительство и финансовые спекуляции.

Квартира перестала быть просто местом для жизни. Она стала активом, объектом инвестиций. На этом сыграли все:

Застройщики продавали «квадраты» по всё более высоким ценам.

Банки с удовольствием кредитовали и застройку, и покупателей, зарабатывая на процентах.

Состоятельные люди скупали квартиры как «кубышки» для сбережений, взвинчивая цены.

Но где взять деньги простому человеку, если зарплаты не растут такими же темпами? Ответ — кредит. Ипотека стала массовым явлением, подменив собой государственную жилищную политику. Государство фактически сказало: «Мы не будем строить и распределять жильё, как раньше. Идите в банк, возьмите в долг на четверть века — и вот ваше решение».

И тут в игру вступает магия цифр — ключевая ставка. Простыми словами: это процент, под который Центральный банк выдаёт деньги коммерческим банкам. Чем она выше, тем дороже банкам брать деньги, и тем дороже они выдают кредиты нам. Ипотека под 9.9%, как в случае Максима, — это не просто высокий процент. Это индекс экономической болезни. Высокая ставка означает, что государство борется с инфляцией (обесцениванием денег) и недоверием инвесторов, жертвуя благополучием граждан. Твой ежемесячный платёж — это не только оплата квартиры, но и плата за риски всей национальной экономики.

Семья как непозволительная роскошь.

Нагрузка в 30-40% от общего дохода на ипотеку меняет всё. Это не просто «туго с деньгами». Это фундаментальная перестройка жизненных сценариев.

Отложенное взросление. Ты не можешь съехать от родителей в 20, потому что не накопил на взнос, а аренда съедает возможность копить. Ты застреваешь в подростковом статусе, даже имея диплом.

Отложенная семья. Как предложить любимому человеку создать семью, если ты сам — «ипотечный крепостной»? Рождение ребёнка, особенно для женщины, становится огромным профессиональным и финансовым риском в мире прекариата. Больничные, декрет, потеря клиентов или проекта — всё это грозит дефолтом по кредиту.

Любовь сталкивается с калькулятором и проигрывает.

Тотальная уязвимость. Потеря работы, болезнь, кризис в экономике — любая встряска грозит потерей жилья. Дом, который должен быть убежищем, становится источником перманентной тревоги. Ты не живёшь в своей квартире — ты её охраняешь для банка.

Вот почему «молодые девушки ищут богатого парня с квартирой». Это не меркантильность поколения. Это рациональная стратегия выживания в мире, где собственные силы часто недостаточны для выполнения базового социального сценария. Мечта не в «богатом», а в стабильном. В человеке, который может быть той самой «стеной», которой больше нет у государства.

Глобальная тоска по дому.

И снова — это не наша уникальная беда. Это симптом позднего капитализма по всему миру.

В Китае молодые люди в мегаполисах годами копят на 首付 (shǒufù) — первыйвзнос, частосоставляющий 40-50% от стоимости. Квартира — обязательное условие для брака, и её отсутствие обрекает на статус «брачного изгоя».

В Германии, Канаде, Новой Зеландии цены на жильё в крупных городах оторвались от доходов, породив поколение «вечных арендаторов».

В Южной Корее сумасшедшие цены на недвижимость в Сеуле — одна из главных причин рекордно низкой рождаемости и социального недовольства.

Везде одна и та же формула: финансиализация жилья + стагнация зарплат + культ индивидуального успеха = кризис семьи и тотальное одиночество.

Так мир, который обещал нам невиданную свободу, загнал нас в новые, невидимые, но прочные клетки. Клетки долга, страха и вынужденного одиночества. И в этой клетке мы остаёмся наедине с последним, самым болезненным вопросом: а зачем всё это? В чём смысл этого бега, если он не ведёт к простому человеческому счастью — дому, семье, покою?

Именно этот экзистенциальный тупик заставляет нас вглядеться в самое сердце системы, которая привела нас сюда. В тот самый центр, где формируются правила игры, распределяются ресурсы и где, кажется, сидят те, кто разорвал старый контракт, не предложив нового.

Часть третья. ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ В ЭПОХУ НЕСТАБИЛЬНОСТИ

Глава 6. Центр и периферия: География обмана

Два Сыктывкара.

Первый Сыктывкар — тот, что на карте Республики Коми. Город на реке Сысоле, столица региона, богатого когда-то лесом, углём, а позже — нефтью и газом. Здесь есть университет имени Питирима Сорокина, куда когда-то хотел поступить Максим. Здесь есть его школа №12 и снесённый дом на Интернациональной. Этот город кажется точкой на карте, местом, где можно жить.

Второй Сыктывкар — тот, что существует в экономической реальности России. Это город, находящийся где-то на полупереферии огромной империи неравенства. Чтобы понять его место, а значит, и судьбу всех, кто в нём родился, нужно увидеть не политическую, а экономическую карту страны. Карту, на которой место твоего рождения слишком часто становится приговором.

Почему в одних регионах есть работа, а в других — нет? Теория «центра и периферии»

Учёные-экономисты, изучая, как развиваются территории, сформулировали простую, но жёсткую закономерность, которую называют «центро-периферийной моделью».

Представьте каплю чернила, упавшую на промокашку. Вокруг точки падения образуется тёмное ядро — центр. Дальше цвет бледнеет, превращаясь в полупереферию, а на самых краях бумаги остаются лишь бледные разводы — это переферия. Примерно так устроено пространственное развитие.

Центры (Москва, Санкт-Петербург, миллионники) — это места, куда стягиваются все лучшие ресурсы: деньги, талантливые люди, технологии, инновации. Здесь концентрируются головные офисы компаний, лучшие вузы, культурная жизнь. Центр как могучий магнит притягивает к себе всё ценное.

Переферия (малые города, сёла, многие региональные центры вроде Сыктывкара) — это места, которые эти ресурсы поставляют. Отсюда уезжает молодёжь, отсюда выкачиваются природные богатства, а обратно возвращается слишком мало.

Как объясняют экономисты, в нормальной системе центр, развившись, должен «тянуть» за собой переферию, распространяя на неё инновации и инвестиции. Но в России, как отмечают эксперты, этот механизм работает плохо. Процесс стягивания ресурсов в центр идёт отлично, а вот обратная диффузия — медленно и с перебоями. Получается «двухтактный двигатель», который работает только на первом такте — всасывании.

«Факторы первой природы»: почему богатство земли не делает богатым народ?

Почему одни регионы становятся центрами, а другие — вечной переферией? Часто виновата география, или, как говорят учёные, «факторы первой природы».

Наличие востребованных ресурсов (нефть, газ, алмазы). Казалось бы, это должно делать регион богатым. Но здесь кроется главная ловушка — «сырьевое проклятие».

Географическое положение. Удобный выход к морю, пересечение торговых путей, близость к богатым соседям. А что если твой регион, как Республика Коми, находится в глубине континента, а граница с более развитой Европой воспринимается не как возможность для сотрудничества, а прежде всего как рубеж обороны? Экономисты отмечают, что в России позитивный эффект от приграничного положения почти не работает.

«Сырьевое проклятие»: как нефть и газ создают пустыню вокруг себя

Фраза «сырьевое проклятие» звучит как парадокс. Как богатство может быть проклятием? Нобелевский лауреат по экономике Джозеф Стиглиц объясняет это так: в странах, богатых ресурсами, эти ресурсы, которые по праву должны принадлежать всему народу, слишком часто концентрируются в руках узкой группы людей и используются в их интересах.

В масштабах региона это выглядит так:

Вся экономика затачивается под добычу и экспорт одного-двух ресурсов (нефть, газ, руда).Огромные деньги текут мимо местных жителей. Они оседают в карманах корпораций (часто с головными офисами в Москве или за рубежом) и в федеральном бюджете.

Не развиваются другие отрасли. Зачем строить высокотехнологичные заводы, развивать IT или современное сельское хозяйство, если проще и быстрее качать нефть? Экономика становится однобокой и уязвимой.

Растёт гигантское неравенство. Зарплаты высоки только у тех, кто напрямую связан с добычей (инженеры-нефтяники, руководители). Учитель, врач, инженер-эколог, как родители Максима, оказываются на обочине этого «нефтяного пира». Исследования подтверждают, что экономика, основанная на добыче, часто ведёт к росту неравенства в доходах.

Вот почему в Тюменской области или на Чукотке (нефть, газ) такие высокие зарплаты, а в соседних, казалось бы, регионах — в разы ниже. Ресурсное богатство не растекается по территории, а концентрируется в узких «трубопроводах» прибыли.

Российская «обширная середина» и судьба специалиста

Экономисты, анализируя данные, приходят к выводу: проблема России — в «обширной середине». Это две трети регионов, которые не входят ни в клуб сырьевых лидеров (как Тюмень), ни в число столичных агломераций (Москва, Питер). У них нет явных конкурентных преимуществ. Сыктывкар, несмотря на нефть вокруг, — типичный представитель этой «середины». Нефть добывается, но современная переработка, наукоёмкие производства, головные офисы — всё это где-то далеко.

В таких регионах не работает логика «получи специальность — будешь востребован». Потому что сама экономика региона не создаёт спроса на многие специальности. Зачем здесь, в «середине», десятки специалистов по управлению водными биоресурсами, если нет развитой аквакультуры, а экологический мониторинг сводится к формальным отчётам для добывающих компаний?

Почему учителям и врачам платят «копейки»? Институты vs. география

Теперь ответ на самый болезненный вопрос: почему труд учителя или врача в госструктурах оплачивается так по-разному и часто — так мало?

Отмена единой тарифной сетки (ЕТС). Раньше по всей стране действовала ЕТС — система, которая гарантировала, что учитель математики в Сыктывкаре и в Москве за одну и ту же работу получал одинаковую базовую ставку. С 2008 по 2010 год от неё отказались.

Передача полномочий регионам. Теперь каждый регион устанавливает зарплаты бюджетникам исходя из своих финансовых возможностей. А возможности, как мы выяснили, у всех разные. Бюджет Чукотки или Ханты-Мансийского АО, сидящий на нефтегазовых доходах, раздут. Бюджет Республики Ингушетия или многих областей «Нечерноземья» — скуден.Результат — чудовищный разрыв. По данным на 2023 год, разница между средней зарплатой врачей в самом высоко- и низкооплачиваемом регионе составляет 5 раз (от 53 тыс. руб. в Ингушетии до 269 тыс. руб. на Чукотке). У учителей разрыв — 5.5 раз (от 26 тыс. до 143 тыс. руб.).

Получается порочный круг: в регионе нет развитой экономики → у региона нет денег в бюджете → он не может достойно платить учителям и врачам → качественные кадры уезжают туда, где платят больше (в столицы или сырьевые анклавы) → человеческий капитал региона деградирует → экономика развиваться не может.

Казнь средним образованием

Так вырисовывается жестокая география судьбы. Твои возможности, цена твоего труда, сама стоимость твоей жизни напрямую зависят от лотереи под названием «место рождения».

Максим, получив диплом рыбовода в Петербурге (центре), был обречён вернуться в Сыктывкар (полупереферию), где для его знаний просто нет экономической ниши. Его профессия — не из «первой природы» (не нефть), и не для «второй природы» (не для диверсифицированной экономики сервиса и технологий, которой в регионе нет). Он — человек без географии. Специалист, для которого в географической и экономической реальности его родины не нашлось координат.

Государство, которое в социальной рекламе говорит «оставайтесь в регионах», одновременно выстроило такую экономическую машину, которая всеми своими рычагами выталкивает людей из этих регионов либо обрекает их на выживание. И в этом железном треугольнике «сырьевая экономика — центр-периферия — низкие зарплаты бюджетников» теряются не только отдельные судьбы вроде Максима. Теряется будущее целых территорий и поколений.

И когда человек оказывается зажат между невозможностью реализоваться на родине и кабалой ипотеки в чужом городе, у него возникает последний, отчаянный вопрос: а есть ли выход? Или этот контракт не просто разорван, а перечёркнут навсегда?

Часть третья. ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ В ЭПОХУ НЕСТАБИЛЬНОСТИ

Глава 7. Есть ли выход? Между адаптацией, бунтом и поиском нового смысла

Психологи, изучающие поведение в ловушке, описывают пять реакций: замереть, бороться, бежать, сдаться, приспособиться. Наше поколение, загнанное в гигантский социально-экономический лабиринт, демонстрирует все пять одновременно. Тупики системы становятся тупиками сознания, и каждый ищет свой выход. Или убежище.

1. Адаптация как выживание: стать идеальным «человеческим капиталом»

Первый, самый очевидный путь — полностью принять новые правила. Если мир требует гибкости — стать текучим, как вода. Если требует постоянного обучения — превратить себя в вечного студента. Если не ценит верность — не испытывать никакой лояльности, меняя компании как перчатки.

Эта стратегия выглядит разумной. Ты больше не борешься с системой, ты её оптимизируешь под себя. Ты учишься продавать не товар, а свой личный бренд. Ты превращаешь хобби в «монетизируемый навык», а отдых — в «перезагрузку для повышения продуктивности». Ты живёшь в режиме вечного бета-тестирования собственной жизни.

Но у этой адаптации есть обратная сторона — тотальное истощение. Бесконечная гонка за актуальностью, страх выпасть из обоймы, необходимость постоянно изображать успех в социальных сетях ведут к синдрому самозванца и эмоциональному выгоранию. Ты выживаешь, но перестаёшь чувствовать себя живым. Ты эффективен, но не осмыслен. Как показало исследование причин бедности и неравенства, низкая производительность труда часто является не личным недостатком, а структурной проблемой, связанной с качеством рабочих мест и системой стимулов. В погоне за адаптацией можно вложить все ресурсы в конкуренцию за место в системе, которая сама по себе мало что производит ценного.

2. Уход: внутренняя и внешняя эмиграция

Когда адаптация требует слишком большой цены, включается инстинкт «бегства». Оно принимает разные формы:

Географическая эмиграция («утечка мозгов»). Самый радикальный разрыв. Это история айтишников, учёных, врачей, уезжающих туда, где их знания ценятся в деньгах и уважении. Это болезненный, но понятный выбор в пользу достойной жизни для себя и своих детей.

Внутренняя эмиграция. Когда уехать нельзя или страшно, можно уйти в себя. Это может быть циничное отстранение («моя хата с краю»), уход в виртуальные миры или потребительский гедонизм как способ заткнуть экзистенциальную пустоту. Крайняя форма — социальная апатия и добровольная изоляция, когда человек, устав от борьбы, просто «выключается».

Конструктивный уход «вниз». Парадоксальный, но набирающий силу тренд — сознательный отказ от карьерной гонки. Люди бросают офисы в мегаполисах, чтобы открыть небольшую пекарню в провинции, стать ремесленником или фермером. Это не бегство от труда, а бегство от абсурда. Это попытка вернуться к «реальному» производству, где твой труд имеет осязаемый результат, в противовес виртуальной и бумажной работе в корпорациях. Учёные указывают, что смещение экономики в сторону сферы услуг в ущерб реальному производству усугубляет социальное неравенство. Такой уход — личный протест против этой тенденции.

3. «Тихое сопротивление» и новые формы солидарности

Между слепой адаптацией и полным уходом рождается третья стратегия — создание параллельных миров по собственным правилам.

Это не политический протест с баррикадами. Это тихое, повседневное сопротивление логике прекариата и индивидуализма. Оно выражается в:

Развитии горизонтальных связей. Взаимопомощь соседей, профессиональные сообщества без иерархий, товарищеские ссуды вместо банковских кредитов, обмен услугами. Когда государство и крупный бизнес не обеспечивают стабильности, люди начинают плести свою сеть безопасности из человеческих отношений.

Осознанном минимализме и DIY-культуре. Добровольное упрощение жизни, отказ от навязанного потребительства, ремонт и создание вещей своими руками. Это не бедность, а новая этика достаточности, ставящая свободу и время выше статусных символов.

Локализации интересов. Интерес к локальной истории, экологии своего района, защита двора от застройки. Когда большие национальные проекты кажутся чужими и далёкими, смысл и поле для деятельности ищутся в радиусе доступности.

4. Проблема коллективного действия: почему трудно объединиться?

Почему же это «тихое сопротивление» не перерастает в мощное общественное движение, способное изменить правила игры? Причины — в устройстве самого прекариата.

Атомизация. Нестабильная занятость, удалённая работа, постоянная смена коллективов разрушают традиционные формы рабочей солидарности (как профсоюзы). Нет постоянного места работы — нет и стабильного круга для организации.

Разрозненность интересов. Проблемы айтишника на фрилансе, учителя на коротком контракте, курьера без трудового договора — разные. Их объединяет общее чувство неуверенности, но конкретные требования могут сильно отличаться. Согласно исследованиям, неравенство подпитывается сложным переплетением внешних государственных политик и внутренних личностных факторов, что затрудняет выработку единых требований.

Выученная беспомощность и недоверие. Исторический опыт поколений родителей, где коллективные действия часто заканчивались крахом или разочарованием, порождает глубокий скепсис. Логика проста: «Ничего не изменится, а вот проблемы себе наживёшь».

Эпилог. Не конец, а новые координаты

Итак, куда же мы приплыли? Контракт «стабильность в обмен на лояльность» действительно разорван. На его место не пришёл новый ясный договор, а возникло силовое поле постоянного напряжения между силами глобального рынка, ослабевшим государством и атомизированным индивидом.

У поколения Максима не было выбора — в каком мире родиться. Но у него есть выбор — как с этим миром обходиться.

Нет одного правильного ответа. Кто-то, сжав зубы, будет играть по навязанным правилам, выжимая из них максимум для своей семьи. Кто-то уедет искать другую географию для своей судьбы. Кто-то найдёт опору в малом — в своём дворе, ремесле, круге близких.

Возможно, новый социальный контракт уже пишется не в кабинетах министерств, а в миллионах личных решений. В решении не кричать на ребёнка, устав от работы. В решении помочь соседу. В решении не врать в отчёте. В решении остаться человеком в системе, которая часто относится к тебе как к ресурсу.

Смысл жизни нашего поколения, возможно, уже не в том, чтобы «реализоваться» по старым лекалам — построить карьеру в одной корпорации, отдать долг родине и получить квартиру от государства. А в том, чтобы, не имея твёрдой почвы под ногами, научиться танцевать на палубе корабля, попавшего в шторм. Сохранить внутренний стержень, когда всё вокруг течёт и меняется. Найти своё «зачем» в мире, который навязывает бесконечное «как».

Дом на Интернациональной, 164 снесли. Исчезла точка отсчёта. Теперь каждому из нас предстоит найти или построить свой собственный внутренний дом — систему координат из личных ценностей, человеческих связей и маленьких, ежедневных дел, которые имеют смысл. Даже если за окном снова идёт бесконечный питерский дождь.

Конец книги.

Послесловие от автора

Когда я пишу эти строки, за окном — зима. Не та, из открыток, с пушистым снегом. А тихая, серая, без единой снежинки. Просто холод. И в этом холоде острее всего чувствуется тревога. Та самая, знакомая, сжимающая сердце.

Я закончил книгу. Но внутри нет громких финальных аккордов. Есть тишина, в которой слышно эхо всех вопросов, что заставили меня взяться за перо.

Я не прощаюсь с наивным собой. Тот семнадцатилетний парень с дипломной папкой, летевший покорять Петербург, — он где-то здесь, внутри. Его вера не была глупой. Она была честной. И я не дам её растоптать. Пусть она теперь живёт не спереди, а где-то в глубине души, как запасной источник тепла.
Я не прощаюсь с гневом и отчаянием. Они — мои законные спутники. Гнев на несправедливость, которая сломала карьеру отца и выбросила на улицу меня. Отчаяние от беспомощности, когда ты не знаешь, чем кормить семью завтра. Эти чувства — не враги. Это честная реакция на бесчеловечные обстоятельства. Я научился не давать им управлять мной, но и не стал притворяться, что их нет.

Но теперь, рядом с ними, поселилось кое-что новое. Надежда.

Не громкая, не наивная надежда на «счастливый конец» или внезапное чудо. А тихая, упрямая, как тлеющий уголёк. Надежда на то, что понимание — это уже сила. Что, разобрав машину несчастья по винтикам, я отнял у неё главное оружие — ощущение, что это твоя личная, позорная неудача.

Я всё ещё не вижу чёткого пути. Но я теперь знаю, что ищу не его одного. Я ищу людей. Людей, которые смотрят на мир тем же прямым, усталым взглядом. Которые устали от лжи, от игры в поддавки, от одиночества в толпе. С которыми можно молча посидеть в этой зимней тишине и понять друг друга без слов. С которыми можно попробовать построить что-то новое — не глобальное, а маленькое, человеческое. Общее дело, общую поддержку, общее понимание.

Мой дом снесли. Отца нет. Работа исчезла. Но осталось это тлеющее пламя надежды, что из пепла старого контракта можно сложить очаг нового. Не для всех. Для нас. Для тех, кто готов смотреть в лицо реальности, не сломавшись, и искать в ней не только выживание, но и точки человеческой солидарности.

Эта книга — моя попытка зажечь огонёк в зимней тьме. Чтобы другие, такие же замерзающие, увидели его и поняли: ты не один. Твоя боль имеет причину. Твой гнев имеет право на существование. А твоя надежда — имеет шанс.

Возможно, вместе, делясь этим пониманием, поддерживая друг друга, мы сможем не просто пережить эту зиму, но и найти дорогу к своей, общей весне.

Ваш,
Тот, кто больше не просто ждёт у моря погоды, а вглядывается в темноту, ища огоньки других костров.