«В вере»

Я не знал Бога. После моего рождения на этот свет меня крестили в Русской Православной церкви, но это не говорило ровным счётом ничего. Первые семь лет моей жизни прошли под знаменем тяжёлой музыки и хоть и постсоветского, но всё же совсем не выветрившегося безверия. Мои родители не были глубоко верующими, даже просто верующими людьми. Отец был рок-музыкантом, и этим всё сказано; мама, любя его, потакала тем же, пока это было возможно – всему ведь в этой жизни есть предел. И он настал. Всё это подробно описано в моей автобиографии – книге под названием «Исповедь уничтоженного, совесть справедливого».

Если искать малейшие корни, то моя родная бабушка по материнской линии являлась лютеранкой по вероисповеданию; однако в СССР людей верующих не любили.

Мне до 1997 года вообще никто никогда не говорил о Боге; мы жили без Него. Как-то жили, но это был ад. Хотя и тогда, когда я с этим Богом «познакомился», лучше не стало. А до того я просто ловил иногда на слух причитания и оханья людей в виде фраз «О, Господи», «Боженька накажет» и тому подобное – маленький ребёнок ведь как губка; впитывает в себя всё, что несут, правильное и неправильное. А уж потом задача родителей и педагогов вырулить всё это дело подобно штурманам, взяв курс на верный путь.

После развода люди бывает, что падают вниз морально, топя грусть в вине, или же срочно ищут супругу замену. Ни того, ни другого не случилось – мой крёстный позвал маму в Римско-Католическую Церковь. Мама перестала курить, слушать рок-музыку, заниматься хиромантией; в общем, ей это пошло только на пользу.

Что до меня, то мама заставляла меня ходить в церковь: я категорически был против. Поскольку пошли угрозы в виде наказаний, мне пришлось через «не хочу».

Я не виню маму в том, что она насильно заставляла меня ходить в церковь. Сейчас я осознаю, что это было из благих побуждений. Но тогда я противился и упрямился.

Больше всего меня раздражали не так как мессы, а розарии. Я уже свыкнулся с тем, что меня никто никогда не понимал, но всё же отмечу, что вряд ли семилетнему ребёнку было интересно сидеть на святой мессе; слушать, как старые бабки шепчут молитвы, а так называемая молодёжь кривляется им же в ответ, передразнивая.

Я рано научился говорить и читать, но до конца не понимал тогда смысл песен из молитвенников. Я находил это дремучим лесом. Ребёнку надо бы поиграть, порисовать, побеситься, в конце концов, а не сидеть сиднем на лавочке и повторять, как попугай, непонятные слова. Я места себе не находил и мечтал, когда же эта муть голубая наконец-то уже прекратится. Да, я молил этого самого бога именно о том, чтобы поскорее уйти домой и смотреть мультфильм, а не о том, о чём просили этого бога взрослые. Уже тогда я чувствовал, что родился не для того, чтобы кому-то там ещё кланяться – коленопреклонения выводили меня ужасно.

В школе никак не проявлялось то, что я ходил в католическую церковь. Да, я отлично учился, но я был крайне неусидчив. Приставал к девочкам, матерился. Всё это я сейчас считаю пережитками прошлого; тогдашнего предцерковного периода, когда я жил вне веры и с отцом. Видя, как поступает отец, я делал точно так же. Религия отложила на меня свой отпечаток гораздо позже – когда я уже был старшеклассником и вскоре вообще перестал посещать богослужения. Таким образом, пик моего христианства пришёлся на мои последние годы в церкви, как бы это банально не звучало.

Через два-три года после начала хождения в церковь я стал принимать причастие, хотя крещение на мне осталось православное. Католическая церковь, наверное, была единственная в своём роде, где «паслись» представители иных конфессий и даже атеисты; по крайней мере, в нашем приходе – эта черта вселенской церкви и отличает католиков от всех остальных.

Ещё через два-три года я стал министрантом, то есть, служкой, помощником священников, которые к нам приезжали. Их было немало, и все – иностранцы. Так что если бы я постарался, то овладел бы словацким, немецким, французским, английским, итальянским и польским языками в совершенстве и сразу в двух формах – разговорная речь и язык богослужений. Причём, не со всяких там словарей, глоссариев и педагогов, а аж от самих носителей языка. Но я был ленив, и просто слегка интересовался всем этим, не более.

Став министрантом, святее я не стал. Я по-прежнему толком не знал ни одной молитвы нормально, еле подпевал песни, зато гордыня проснулась немереная. Теперь я считал себя приближённым к священникам, а то и наравне с ними. Ещё бы – я же тоже стал носить всякие длиннополые альбы. А на мирян я смотрел свысока, отгораживаясь тщеславием, хотя в их рядах я знал действительно глубоко верующих людей, которым я и в подмётки не годился и не гожусь до сих пор, как бы сильно не старался в последнее время.

На всякого рода реколлекции, адорации и прочие мероприятия меня не брали довольно долго – из-за малого возраста и особенно из-за характера. Позднее это всё случилось, но на мне никоим положительным образом это не отразилось – если в сердце нет веры, то хоть убей, всё бесполезно; я по-прежнему не принимал все эти догмы и нравоучения. Не ходить в церковь я тоже не мог – повторюсь, заставляла мама. Сама она кардинально изменилась. Её не узнавали. Она словно святой стала, избегая во всём греха. Но это не было верой – ей двигала корысть, как бы это прискорбно не было. Она просто очень сильно хотела уехать в Германию, ибо мы наполовину немцы. Именно об этом она и молилась. А когда оттуда пришёл отказ, вся её вера испарилась напрочь. Образ её жизни уже не изменился, она стойко всё выдержала, но теперь читала библию только для успокоения нервов.

Библию я читать пытался, но тщетно – ужасно непонятная книга. Бытие ещё, куда ни шло так себе, в меру интересная; но последующие читать невозможно. Дело даже не в архаично написанных текстах, а во всяких еврейских законах, которые им следовало соблюдать. У католиков вообще-то оба завета равнозначны, но всё же евангелие на первом месте. Его и советовали читать. Я же так устроен, что мне нужно сначала прочесть то, что предшествовало, а уж потом всё остальное. Всё – по порядку. Но так не получалось. Читать ветхий завет, да и в целом библию было крайне утомительно для меня; что тогда, что сейчас. Я не спорю, что там есть и вера, и истина, и путь. Но мне лично понять не дано, хотя старался и не раз. Я встречал людей, которые прямо целые стихи оттуда запоминали и говорили их к месту; прямо сыпали, как подтверждения и факты. У меня же память всегда была не очень, и я иногда даже саму суть не улавливал, не воспринимал. Это потом я сам стал лучшим из лучших, как говориться. Позже принадлежность к церкви у меня стала ассоциироваться с чем-то возвышенным; я ставил себя над другими, смотрел свысока. Это очень плохо, ибо я был всего лишь маленьким мальчиком, а уже такое неправильное мировоззрение и отношение к окружающим. Разумеется, были люди, которые говорили мне, что так нельзя, и все равны перед богом. Но я не слушался.

Раздвоение личности у меня было всегда. Я умудрялся совмещать в себе рок-музыку и посещение церкви. Этого в школе не понимали и осуждали; причём, и к тому, и к другому явлению относились негативно. Церковь для моих одноклассников означала то, что я выделялся из толпы как святоша. А рок вообще находили вещью странной, неприемлемой для большинства. Я был некоторое время единственным в классе, который слушал тяжёлую музыку. И я же был единственным, который ходил в церковь. Я сам понимал, что это ненормально, ибо потом у людей будет восприятие того, что люди верующие слушают рок, а это явления несовместимые.

В школе я никогда не считал себя верующим, хотя ходил в церковь. Каждый божий день я предавал мессию. Один из его учеников в своё время трижды отрёкся от него; я же делал это постоянно. Но опять же я считал, что раз я хожу в церковь, значит, я избранный и на голову все передо мной ниже. С психологической точки зрения это была линия самозащиты: ты знаешь, что на святошу будут показывать пальцем, но в ответ наоборот сам на всех тычешь. Дескать, я весь такой хороший, а вам всем до меня далеко.

Я не мог назвать себя христианином ни в школьные, ни в вузовские годы; всякий раз я грешил хуже некоторых намного более примерных. Нет, я никогда не прикасался к сигарете и прочей дряни, зато рос честолюбивым диванным эгоистом. Обидчивым, злопамятным и ленивым. Может быть, умным и одарённым, но всё это меркло, ибо, когда во мне хотели видеть человека, они его не находили. Так я потерял некоторых друзей ещё в школе. Очень жаль, ибо потом у людей будет неверное представление о людях верующих; что они подлы, корыстны, хитры и очень жестоки. Ученический класс – это ведь тоже по сути определённая окружающая тебя среда. И видя, какой ты на самом деле, но бьёшь себя в грудь, что любишь бога, невзначай в ответ крутят у виска пальцем и никогда после этого в церковь не придут. Вера познаётся в делах, а я ни делал ничего для того, чтобы она крепла.

Я не был миссионером, не агитировал, не навязывал. Самым близким друзьям предлагал посетить храм, но они отвечали отказом. Видели, наверное, какие люди туда ходят. Такие, как я. Потом и думают плохое о таких местах. А чего вы все хотите от меня и ждёте? Плевать я хотел тогда на эту веру! Я ходил, ибо заставляли; так бы я с превеликим удовольствием не ходил бы в церковь. Сдалась она мне сто лет. Маленький мальчик. А люди что-то себе удумали. Типа, раз ходишь в церковь, то и поступки должны быть соответствующие. Какие? Меня привели туда против моей воли, и я ничего не мог сделать, ибо маленькие дети не имеют права голоса. Меня никто не спросил, хочу ли я, интересно ли мне, нравится ли. Я ведь был несовершеннолетний, кто бы меня стал слушать. Но принуждали лишь мама и крёстный, это да; остальные католики меня ни к чему не обязывали. Мама пришла в веру осознанно, и она этого хотела; ей это было нужно. А мне это было не нужно. Я вообще считаю, что в церковь может прийти лишь взрослый человек. Осознанно. Это его право. А детей спрашивать надо! Хотят они такого «счастья», или нет. Меня вот не спросили. Поэтому на будущее, уважаемые родители: не ждите совершеннолетия своих детей; всегда спрашивайте, хотят ли они ходить с вами в храм, или нет. Не принуждайте, не заставляйте. Они ведь тоже личности. Они должны сами к этому прийти. Просто вот из-за всего этого я стал изгоем в глазах многих…

В принципе, католики неопасны. Меня в церкви не унижали, не били, почти не ругали и не обижали. Но сама та атмосфера, какой бы она ни была, мне не подходила. Да, я был мал, но уже тогда я понимал, что мне нравится, а что мне не нравится.

Многие критики обрушиваются на католиков за якобы их педофилию среди священников и монахов. Так вот я с уверенностью могу заявить, что не было такого. Ни у меня в посёлке, ни в Астане, ни где-либо ещё, куда я ездил. Много к нам приезжало священников и монахинь из самых разных орденов (францисканцы, доминиканцы, бенедектинцы, иезуиты, кармелитки и многие другие), но никакого упадка нравственности не было. Всё строго и правильно. Наоборот, учили целомудрию, почтению, морали. Вот что-что, а плохому в церкви меня не учили никогда. Это я говорю, положа руку на сердце. Просто я сам по себе в детстве был непредсказуемым и противным. Церковь со временем всё-таки исправила меня, привив некоторые присущие на сегодняшний день такие мои черты, как строгость к себе и окружающим, честность, порядочность, принципиальность в некоторых взглядах и убеждениях. Именно это я и называю сейчас воспитанием. Всё-таки искоренили во мне некоторые плохие качества. За это – искренне благодарю. Ибо оглядываюсь назад и ужасаюсь, каким я был когда-то. Я мог ударить девочку, прикоснуться к её интимным местам, хотя на тот момент у обеих сторон период полового созревания ещё не подошёл. Слава богу, теперь этого всего во мне нет. Железно.

Бабульки приходили в храм ещё задолго до начала всех молитв. Прибирались, цветы свежие ставили у алтаря (столик). Усердно молились, и я только диву давался их выдержке. Сам я мог запросто опоздать на розарий, а то и вовсе только к началу самой мессы прийти. Сидел, вертелся из стороны в сторону, крутился. Откровенно позёвывал. Ужасная картина.

До мессы как я уже говорил, шёл розарий. Но священник сидел в сакристии (комнатка для них) и принимал людей, идущих на исповедь. Монахини в другой комнате возились с такими непослушными детками, как я. Библию (детский вариант) объясняли, игрались с нами. Этого не отнимешь. Мы рисовали, разукрашивали, разгадывали. Ничего такого, всё безобидно.

Крёстный достаточно сурово напутствовал меня. Всегда вёл себя со мной, как с взрослым. Не было грубости и рукоприкладства, никогда; просто обидно порой было выслушивать словесный монолог. Я про себя тогда ворчал на него, но сейчас мечтаю о том, чтобы вернуться в то время, и чтобы он меня ещё жёстче повоспитывал, отвечаю. Честное слово. Может, хоть так бы ума прибавилось. У меня. Я и так весьма умный, но сейчас речь не о грызне науки, а об образе жизни. Да, я был без многих вредных привычек. Но были ведь и другие нюансы. Но о них говорить будет лишним – я не собираюсь всю книгу себя линчевать.

Беседы, поучительные фильмы и диафильмы на библейские темы; всего этого было хоть отбавляй. Нам раздавали множество памяток и иконок, чётки, медальончики с мамой мессии. Одно время мне даже это всё нравилось – любил коллекционировать всё подряд, и такое – тоже.

Порядок церковной службы, мессу я не понимал. Как сейчас помню, что лучшим моментом оттуда была проповедь; всё остальное – фигня полная. Зато на проповеди я отдыхал. Даже слушал. Позднее вообще внимательно вслушивался в каждую проповедь. Священник с амвона (кафедра) упрекал и даже порой ругал общество за греховность и призывал к святости. Приводил ссылки на библию и труды блаженных отцов церкви. Зачитывал отрывки из библии и папской энциклики (послание). Мне именно эта часть, проповедь и нравилась более всего.

Когда стал министрантом, в мои обязанности входило смирение, покаяние, зажигание свечей, подаяние одежды священнику, заложить песенник священнику, отнести «всё» на алтарь и приготовить, подаяние воды и разбавленного вина с полотенчиком, одинарный звон три раза колокольчиками во время поднятия хостии (хлеб как символ тела мессии) и троекратный звон ими же три раза во время поднятия чаши с вином (символ крови мессии). Если крестили, я тоже помогал. По приезде епископа держал его митру и скипетр. Во время крестного пути тоже что-то делал, хотя обычно его пропускал, ибо боялся насмешек – все же будут видеть меня в числе членов процессии.

Поворотной точкой стал приезд папы римского в столицу моей страны; всегда это говорю и буду говорить. Лично на мне внешне в поступках это не отразилось, но внутри что-то проснулось, что ли. Как министрант к тому же я потом был приближён к церковной иерархии. А тут, кстати, ничего такого запретного нет: епископ – не олигарх, и с ним запросто можно поздороваться за руку и поболтать. Это и отличает церковь от государства. Вы ведь просто так не сможете подойти к президенту страны и что-то спросить, верно? А мне посчастливилось это делать с епископами. Папа римский, кстати, тоже всего лишь епископ; просто он – епископ Рима, который изначально был центром всех христиан, поэтому именно римский епископ является главой церкви среди всех прочих других епископов, оттого и зовётся папой. Ниже епископа – священники, за ними – диаконы.

В один непростой момент мама отошла к свидетелям Иеговы, и меня, естественно, увлекла за собой. Полгода я был как в дурдоме. Представители этой организации тоже не причинили мне вреда, но их учение явно никоим образом не ввязывалось в мой разум, где были уже сугубо католические зёрна.

Я не понимал в свои 14, как это нельзя справлять дни рождения и прочие так называемые «мирские» праздники. Не понимал, откуда взялись 144 000 избранных, если в библии об этом всём ничего ровным счётом не сказано. И каждый год кормят завтраками про конец света, Армагеддон и апокалипсис. Поначалу занесло меня, и я с этой сектой занимался. Отмечу, что журналы у них интересные и даже в некотором роде полезные. В общем, они также безвредны. Мне близка та их позиция, что они пацифисты (противники воинской повинности).

Поначалу мне было с ними интересно, а потом я вернулся к своему излюбленному наркотику – рок-музыке и в один прекрасный день порвал с теми людьми и сам вернулся к католикам, ибо там было то, чего я не мог никак обнаружить у тех. Что именно, я не знаю. Но это «что-то» заставило прийти обратно, как блудного сына к отцу. Я просто очень люблю и ценю стабильность.

В католической церкви кормили бездомных и нищих, всегда помогал «красный крест».

Пик моей так называемой «веры» пришёлся на период 2005-2006 годов, когда я сам начал искать для себя как я думал верные пути. Бывал на встречах молодёжи, реколлекциях, адорациях и прочих мероприятиях; оставался министрантом. Старался и на розарий приходить тоже, а не только на святую мессу. Но в школе я менялся мало; всё так же, просто в гораздо меньшей степени.

В церкви же ко мне в отличие от школы относились хорошо; уважали, ценили, даже любили. Это и сыграло ведущую роль, влекло. Священники мне доверяли, я – им. Как-то вот так. Правда, их русский язык был ужасен, и я забыл практически, когда последний раз нормально понимал, о чём говорится в проповеди. Полякам мой родной язык ещё близок, и всё предельно ясно; но когда это ломано, произносит немец или итальянец, пиши, пропало.

Заканчивая школу, я вновь разошёлся взглядами с церковью и с верой во что-то вообще. На фоне рок-музыки я удалился от тех своих близких моментов сердце и больше уже никогда не помышлял подобного.

Стереотипы сломались, когда я увидел нового нунция (папского наместника) курящим трубку. Почва ушла у меня из-под ног, и я был в шоке. Церковь всегда учила, что курение – вредно, а тут на твоих глазах представитель высшей элиты демонстрирует обратное. И это – не где-нибудь в коридоре, а прям на мессе, а ведь там присутствуют и дети! Какой пример им подают такие вот, как он?

Я всегда думал, что итальянские священники более набожные, поскольку в их столице сидит папа. Ничего подобного! У поляков веры куда больше! Те итальянцы, что к нам приезжали, были чванливы и развязны. Скажем так, не настолько консервативны и ортодоксальны. С ориентиром на молодёжь и современность. Адаптированные какие-то, короче. Я такого не смог принять и не приму.

После всех этих казусов я стал думать, а не к таким вот в карман, как они, пошли сбережения таких, как мы, когда нужно было собрать что-нибудь для пострадавших в Индонезии от цунами. Я впервые начал сомневаться сам, а не с подачи кого-либо.

Вскоре я стал замечать массу нестыковок в религиях вообще. Теперь посещение церкви сводилось к понятия «привычка» и «боязнь что-либо для себя менять». Ходил в храм словно нехотя, из-под палки, по чьему-то принуждению. Я чувствовал себя лишним, меня тормозило понятие «одно и то же». Ничего нового. Да, стабильность для меня превыше всего. Но розарий однообразен, месса – тоже; католичество зациклилось на скукоте; так, по крайней мере, мне думалось и казалось. Уже ничего не прельщало, как раньше. Церковь и я превратились друг для друга в обузу.

Сначала я перестал прислуживать священникам на мессе, совершенно забросив розарий. Я и раньше молился абы как, не было во мне истинной веры. Я решил, что хватит уже обманывать себя самого и других – пора быть кем-то одним. И я им стал; таким же, как и до прихода в церковь и даже в период её посещения.

А потом осознал, понял, что я слишком изменился вообще. Что сам по себе грешить не хочу – не хочется. Не хочу опускаться, как другие. Слишком сильно оказалось церковное влияние и если можно так сказать воспитание. Я сквернословил по-чёрному и был таким же самым ленивым в мире эгоистом; но я не начал пить, курить, шляться по дискотекам и так далее. Уже не потому, что мама запрещала; уже не потому, что церковь это не одобряет; я сам по себе не смог стать другим, да и если честно не хотел. К тебе со временем само приходит, что надо быть мужественней, твёрже и упрямей. Для меня отказ от вредных привычек не означал приближение к богу – эти положительные качества просто помогали мне считать себя выше других на голову. То есть, я вот весь такой хороший паинька, а вы все передо мной испорченные и низкие люди, с которыми мне даже противно поздороваться. Это ненормально, но ведь были и плюсы – на фоне других я по-прежнему считался святошей. Не шлялся с кем попало, приходил домой вовремя и вообще был прилежным и примерным. Однако я в общении стал снова немного развязным и наглым хамом.

К девушкам я приставать перестал давным-давно, ибо так нельзя: я сам пришёл к такому выводу. Перестал основываться на предположениях и собирать чужие сплетни. Стал следить за тем, что я говорю и кому говорю. К уличным понятиям я так и не приблизился, ибо они всегда были чужды такому интеллектуалу и интеллигенту, как я. Но в целом без церкви я катился вниз. В иных направлениях.

Это распутье однажды меня доконало. Перед сверстниками я строил из себя благочестивого паренька, успевая при этом отчаянно материться и трещать смехом над пошлыми шуточками. Более-менее наладил отношения даже с врагами; теми, с кем старался нигде и ни при каких обстоятельствах пересекаться; теми, к которым испытывал обоюдную ненависть; теми, кто всю жизнь отравлял мне жизнь, хотя я даже такой никогда не начинал первым.

Ходить в церковь было утомительным занятием последнее время. Это уже было со стороны, как человек на нелюбимой работе: пришёл, автоматически сделал с натянутой улыбочкой, а по уходе вздохнул с явным облегчением.

Что самое интересное, я никогда себя атеистом не считал. Я верю и сейчас, что бог есть или какая-то высшая сила, ибо категорически не согласен с позицией дарвинистов.

Католическая церковь стала неузнаваема. Я стал замечать, что когда приезжает новый священник, он старается задобрить паству подарочками, чаепитиями, не дай бог кого-то обделив. Весь такой из себя примерный, заботливый и хорошенький. Надо же, у меня даже папы нормального никогда в жизни не было, а тут очередной падре прям как отец для всех родной. Потом всё: проходит время, освоился, оклемался и никакого тебе внимания. Обжился и поклал на всех. Хозяйничает, как у себя дома, хотя настоятелем храма даже не является.

Не знаю, как в других приходах, а у нас и монахини перестали приезжать, и «красный крест» забыл я, когда последний раз что-то присылал. Нельзя так, нельзя: выдрессировал, подпустил, приголубил, а потом – ничего.

Когда я впервые пришёл в храм, молодёжи была куча. Прошло много лет, и теперь туда как говориться ходили лишь три калеки – бабушки и пара человек средних лет, которым видимо больше заняться нечем, как пропадать там пожизненно. Я стал скептиком, и былое рвение, если оно и было, потухло.

В вузе ещё больше соблазнов, чем в школе. Поначалу я держался молодцом, даже с первым сексом повременил. Однако…

В школе никто не понимал меня относительно музыкальных вкусов и предпочтений. Там я даже имидж себе не делал. А в городе сразу всех «своих» нашёл. Тех, кто слушает тоже самое и даже пожёстче. Я был рад: мне только это и было надо.

Я решил доказать всему миру, кто я такой. Захотелось утереть всем «малиновским» нос за то, что не признавали меня и критиковали. Всем назло я в корень изменился.

Забросив на неопределённое время церковь, я отрастил длинные волосы, стал носить рюкзачок с монстрами, цепи, шипастые наручи, страшные и вызывающие футболки. Стал играть в рок-группе, подающей очень большие надежды.

Очень хотел стать музыкантом. Известным, знаменитым. Чтобы приехать потом звездой в родное село, и у меня на коленях выпрашивали автограф, глядя с восхищением, обожествляя и молясь, как на иконы, целуя ноги и бегая за мной. Просто очень велика была обида на своих земляков за то, что они никогда не понимали меня, смеялись надо мной, игнорировали прослушивание тяжёлой музыки и самое её явление в мире вообще, радовались каждому моему падению.

Иногда сам на себя злился за то, что не в той стране я родился – в Казахстане не развита рок-музыка так, как на Западе. Вот если бы, к примеру, я жил в Германии, Англии или США, не было бы таких проблем – там лейблы даже платят за тяжёлую музыку. А здесь последние деньги уходили на репетиции.

Барабанил я и раньше – почти с детства. А в вузовские годы набрался опыта и стал неплохим барабанщиком. Настолько востребованным, что от кого только не поступали предложения! Не только от таких же «металлистов», как и я сам, но даже от панков и девичьих групп. Отбоя, в общем, не было; жаловаться не приходилось.

Где я только не играл, ибо коллективов сменилось немерено. А между тем бога я позабыл совсем. До такой степени, что даже не заступался за мессию, когда его прямым текстом оскорбляли, не защищал, соглашался со всем. И однажды меня чуть не посвятили в сатанисты. Этого захотел я сам, ибо сложился жизненный непростой период, но в самый последний момент передумал. Не потому что струсил, нет. К тому моменту мне было абсолютно плевать на общественное мнение и на резонанс, который в обществе объявится после моего поступка. Наверное, сказалось то, что я всё-таки был крещён в своё время, и ангел-хранитель (если он, конечно, существует) не дал мне пасть ещё ниже, на самое дно.

Даже играя в музыкальной команде, я не пристрастился к вредным привычкам. Ни к одной из тех, что имеются у представителей тяжёлой музыки. Я смог, выдержал, да и просто сам по себе уже стал такой, как есть. Укоренился уже, как человек. Сложился, воспитался. Но в церковь я ходить перестал.

А потом нашло прозрение, озарение. Испугался и смыл с себя всю грязь. Порвал не только с коллегами по музыке, но и с этой самой музыкой также. На последний курс университета я пришёл вообще, без какого бы там ни было имиджа. Да, возможно, чересчур резко, жёстко и кардинально. Но иначе я не мог. Или сидеть в и дальше в болоте – или сжигать все мосты. Что я в принципе и сделал – я выбрал второе. Резко сменил круг общения, хотя это было очень нелегко. Просто в один прекрасный день понял, что меня это медленно косит. Превращаюсь в животное. Рычу, как зверь. Не могу не трясти головой и шеей, когда играет быстрый метал. Конвульсии, припадки, эпилепсия, агония, судороги – хватит. Поскольку я уже был совершеннолетним, человеком взрослым, то это было чисто моё решение. Вполне осознанное и бесповоротное.

Я лично знаю немало людей, которые не подвержены тем опасным издержкам рок-музыки; могут просто слушать её, и всё. Я так не могу: меня, словно сшибает и несёт. Кому как, а мне пришлось отказаться от всего, что с нею связано, пока ещё можно, пока это не стало наркотиком; музыкальным наркотиком. Хотя иногда я всё же срываюсь, ведь я продолжаю сочинять музыку на своём компьютере как хобби; и когда у меня плохое настроение, то в голове рождается соответствующая музыка.

Но и в церковь я не вернулся, ибо всё – обман, а я – не лицемер…