«Вне сценария: Чужой канон»

Боль была единственным, что имело смысл. Честная, пульсирующая, она связывала меня с реальностью лучше любого паспорта. Грязная траншея под Авдеевкой, липкий запах чернозема, перемешанный с едким мазутным духом сгоревшей «коробочки». Дождь перемешивал глину с кровью, превращая мир в однородную скользкую жижу.

Пуля 5.45 — подлая, маленькая — вошла в колено, превращая сустав в бесполезное крошево. Я помню свои пальцы: они были черными от копоти и красными от моей собственной юности, когда я пытался заткнуть дыру в рваной штанине. Кровь толчками уходила в землю, жадную до человеческого мяса, и вместе с ней уходил свет. Я помню последнюю мысль, вспыхнувшую в угасающем мозгу: «Хоть бы не в плен. Только бы не в плен...»

А потом мир просто... выключился. Как старый телевизор с перегоревшим кинескопом. И включился в другом режиме. Без предупреждения. Без перехода.

Я очнулся не под хриплый мат санитаров и не под скрип колес ржавой каталки в переполненном госпитале. Вокруг царила стерильная, пугающая тишина рая. Свет не падал из окна — он лился отовсюду, дорогой, бестеневой, хирургически точный. От этого света в затылке начинал сверлить тонкий ультразвуковой гул, будто ко мне в череп засунули камертон и ударили по нему молотком.

Я попытался дернуться, и тело отозвалось странной, ртутной тяжестью. Каждое движение стоило невероятных усилий, словно я лежал в ванне, наполненной жидким свинцом. Колено... я же слышал, как оно хрустнуло там, в грязи. Звук был сухой, как у сломанной ветки на морозе. Но сейчас под бинтами вместо боли я почувствовал шевеление.

Это было тошнотворно. Будто тысячи микроскопических игл или насекомых лихорадочно ткали полотно прямо под моей кожей. Не больно, нет. Скорее, это напоминало зуд, который невозможно унять, потому что он внутри кости. Будто я перестал быть человеком и превратился в поврежденную деталь, которую спешно латают нано-сваркой в секретной лаборатории.

— He’s awake. Check the vitals, — голос был сухим, как наждак по металлу.

Я вскинулся, превозмогая тошноту. Английский? В голове зашумело. Мои школьные знания на уровне «London is the capital» сейчас казались бесполезным мусором, накопленным за годы мирной жизни, но слово «awake» — проснулся — впечаталось в мозг, как клеймо.

В палату вошел врач. Высокий, седой, с лицом человека, который привык отдавать приказы богам, но при этом явно страдает от тяжелой бессонницы. На его белоснежном халате, отутюженном до бритвенной остроты складок, синела эмблема: «Presbyterian Hospital of NY».

Нью-Йорк? Я что, за десять минут перелетел океан в состоянии клинической смерти? Или меня выкрали из воронки инопланетяне с очень хорошим бюджетом на медицину?

— Где я?.. — хрип вырвался из горла вместе с густым привкусом железа. Я попытался выдавить из себя хоть что-то членораздельное: — Where... am I?

Врач улыбнулся, но эта улыбка была натянута, как пластырь на рваную рану. Он заговорил быстро, его руки чертили в воздухе какие-то схемы, понятные только ему. Из потока чужой речи я вылавливал обломки, которые не укладывались в сознание: «...battlefield», «...emergency service», «...unidentified donor».

Он поднес к моим глазам пустой пакет из-под плазмы. На нем не было печатей ведомств или Минздрава. Вместо этого — корявая наклейка с химическими формулами, которые казались живыми, и черная метка в углу. Символ черного рынка.

Врач обернулся к ассистентке и, думая, что я в полубреду ничего не понимаю, быстро прошептал:

— The Z-serum worked. That General... his DNA is stable in the subject. We used the Zod-derived sample. (З-сыворотка сработала. ДНК того Генерала... стабильна в объекте. Мы использовали образец, полученный от Зода).

«Зод». Это слово упало в мою память тяжелым камнем, оставив круги на воде. Я не знал, кто это. Какой-то генерал? Тайный проект Пентагона? В моем мире «З-сывороткой» могли назвать новый энергетик, но врач произносил это имя с таким придыханием, будто речь шла о дьяволе, расфасованном по ампулам.

Первая ночь в этой стерильной камере стала моим персональным адом. Когда свет в палате притушили, тишина не наступила. Наоборот. Мир вокруг начал «прорастать» сквозь стены.

Я лежал на спине, уставившись в потолок, и вдруг понял, что слышу всё. Вообще всё. В трехстах метрах отсюда, на улице, у кого-то не заводилась машина — я слышал щелчки реле и запах бензина, который просачивался сквозь вентиляцию. Слышал, как в подвале здания со стоном ворочаются гигантские турбины генераторов, их вибрация передавалась в мои зубы, заставляя их ныть.

А потом я услышал людей. Десятки, сотни ритмов. Тук-тук. Тук-тук. Сердца медсестер, пациентов, охранников. Это было похоже на безумный барабанный оркестр, который заперли у меня в голове. Я зажал уши руками, но это не помогло. Звук шел не снаружи. Он шел отовсюду. Я слышал, как течет кровь по венам соседа по палате. Слышал, как его легкие с хрипом засасывают воздух.

Я сполз с кровати на пол, вцепившись в волосы.

— Заткнитесь... — прохрипел я по-русски. — Пожалуйста, заткнитесь все!

Я размотал бинты на колене, просто чтобы отвлечься на физическое действие. Руки дрожали так, что я едва не разорвал ткань. Там, где пуля должна была оставить изуродованную плоть и торчащие осколки кости, была кожа. Гладкая, идеальная, розоватая, как у новорожденного. Но стоило мне напрячь ногу, как внутри раздался звук. Не хруст кости, а едва уловимый, гитарный звон металла. Будто мои сухожилия заменили на титановые струны, натянутые до предела.

Я подошел к окну и реальность рассыпалась окончательно, оставив меня стоять на обломках здравого смысла.

Над зеркальными шпилями небоскребов, в багровых лучах заката, величественно плыл огромный дирижабль с логотипом, который я видел только на старых кассетах. А выше него... Я протер глаза, до боли надавив на яблоки. В небе замерла золотистая точка. Она не летела, она присутствовала в пространстве, игнорируя инерцию и гравитацию. Резкий маневр, мгновенное ускорение — и она исчезла в облаках со звуковым хлопком, который отозвался болью в моих сверхчувствительных ушах.

На тумбочке лежал журнал «Time». С обложки на меня смотрел человек в синем костюме с красным S-образным гербом на груди.

«SUPERMAN: PROTECTOR OR THREAT?»

Я медленно осел на пол. Пазл начал складываться, и картинка мне чертовски не нравилась. Зод. Генерал Зод. В тех старых фильмах, что мы иногда смотрели на базе в свободное время, это был враг Супермена. Пришелец. Монстр, который хотел выжечь Землю, чтобы построить на её пепле свой новый дом.

И теперь его кровь — или что там от неё синтезировали эти безумцы на черном рынке — текла в моих венах. Они влили в меня концентрат бога, чтобы спасти мясо обычного солдата из-под Авдеевки. Они не спрашивали разрешения. Они просто провели «экспериментальный ремонт».

— Это сон, — зашептал я, раскачиваясь из стороны в сторону. — Сейчас прилетит 120-я мина, и я очнусь в Донецке. Пожалуйста. Пусть это будет просто затянувшаяся агония в воронке.

Но сон не кончался. Наоборот, мои чувства выкрутили на максимум. Солнечный свет, падающий на кожу сквозь стекло, теперь имел вкус и вес. Он ощущался как глоток крепкого кофе натощак — бодрящий, обжигающий, вызывающий мелкую дрожь в каждой мышце.

Я посмотрел на свою руку. Сжал кулак. Костяшки не просто побелели — кожа натянулась на них, как на стальных подшипниках. Я почувствовал плотность. Монолитность. Эта сила казалась паразитом, который ждал момента, чтобы вырваться из грудной клетки и превратить всё вокруг в пыль.

Через несколько дней меня выписали. Дали временные документы на имя «Николай». Какая-то программа для беженцев, благотворительный фонд... В этом мире привыкли к странным людям. Здесь ты либо супергерой, либо жертва, либо статистическая погрешность в отчете страховой компании после очередной битвы богов.

Я шел по Манхэттену, и каждый шаг был испытанием воли. Я боялся наступить слишком сильно и проломить бетон тротуара. Боялся задеть прохожего плечом и превратить его ключицу в труху. Мир вокруг казался сделанным из дешевого картона и тонкого стекла. Одно неосторожное движение — и всё это рухнет.

Над головой пролетела группа людей на реактивных ранцах — полиция или Старк-тек, я уже не разбирал. Люди вокруг даже не подняли голов. Для них это был обычный вторник. Для меня — галлюциногенный кошмар, замешанный на ПТСР.

Я зашел в дешевую забегаловку, просто чтобы спрятаться от шума улицы.

— Water. Please. One, — выдавил я. Мой голос звучал для меня самого как гром в пустой бочке.

Официантка, не глядя, сунула мне стакан. Я взял его — и услышал сухой «хруст». Стекло в моих пальцах превратилось в пыль еще до того, как я успел осознать усилие. Вода залила стол, мелкие осколки впились в мою кожу, но не оставили даже царапины. Женщина вскрикнула.

— Sorry... I... — я выбежал на улицу, пряча руки в карманы куртки.

Сердце колотилось в горле, как пойманная птица. Я не хотел этого. Я хотел домой, в свой серый город, где деревья не летают, а люди умирают от обычных стальных пуль, а не от лазерных лучей из глаз. Я хотел быть обычным! Хотел просто лежать в палате с простреленным коленом и ждать, когда меня комиссуют.

Но когда я поднял взгляд на солнце, пробивающееся сквозь вечный смог небоскребов, страх начал медленно трансформироваться в ледяное, колючее любопытство.

Если я здесь, и если я выжил там, где должен был сгнить в черноземе — значит, у этой вселенной на меня очень специфические планы. И, судя по тому, как вибрируют мои новые титановые сухожилия, эти планы не включают в себя пенсию по инвалидности.

Я свернул в глухой переулок, где пахло мочой и старым картоном. Глубоко вдохнул, закрыл глаза и прислушался. Сначала был гул мегаполиса. Потом — миллионы сердец. А потом, где-то за гранью физики, я услышал, как плачет металл в фундаменте здания напротив.

Мир комиксов только что обрел своего самого нежеланного и злого гостя. И я еще не решил, буду ли я его спасать, или просто разнесу здесь всё к чертовой матери при первой же возможности.