«Завтра вчерашнего дня»

Артём Викторович, сорок восемь лет, бухгалтер. Жизнь его к пятидесяти стала похожа на аккуратно выведенный баланс, где все суммы сходятся, но итог — нулевой. Он жил в однокомнатной квартире в спальном районе, ходил на работу в офис фирмы «Вектор» тем же маршрутом, ел одни и те же котлеты по средам. Его развлечения сводились к вечернему бокалу «Каберне» и старым фильмам, где диалоги он знал наизусть. Он не был несчастен. Он был пуст. Будущее виделось ему не как дорога, а как длинный, пыльный коридор с одинаковыми дверями, которые он уже открывал. Главным его принципом было не ждать. Не надеяться. Так было спокойнее. Так не больно.

14 октября, первый раз.

Тот день ничем не отличался. Будильник в 6:30, скрип пружин дивана, горький кофе под бодрые предупреждения радио о магнитных бурях. В автобусе кашлял подросток в наушниках. В офисе Марина из кадров остановила его у лифта: «Артём Викторович, вы не видели, куда Сергей Петрович папку с отпускными задевал?» Он весь день правил отчет, находя раздражающую ошибку в седьмой колонке. На обед ел сухой бутерброд с колбасой. Вечером смотрел черно-белый фильм, где актер в смокинге произносил знакомую шутку. Перед сном, глядя в потолок, он подумал: «Завтра то же самое». Это не была жалоба. Это был факт, такой же неопровержимый, как курс доллара в его таблицах. Он вздохнул, повернулся на бок и уснул.

14 октября, второй раз. Пробуждение.

Будильник зазвонил с той же металлической настойчивостью. Артём, не открывая глаз, потянулся к телефону, чтобы заткнуть этот звук. Палец нащупал кнопку, и он машинально взглянул на экран, все еще затянутый пеленой сна.

14 октября. 6:30.

Секунда тишины в голове. Мозг, еще вязкий от сна, попытался переварить цифры. «Глюк, — подумал он. — Не перелистнул». Он ткнул в экран еще раз, открыл новостную ленту.

И мир рухнул.

Заголовки ударили его по памяти, как молотком. «В центре города откроют новый сквер». Он читал это вчера. Он точно читал это вчера. Он прокрутил вниз — тот же репортаж о проигрыше местной футбольной команды, с тем же счетом, теми же фамилиями.

Сначала пришло леденящее недоумение. Чистое, почти стерильное. Мозг отказывался складывать два и два. Он встал, почувствовав легкое головокружение, и прошел на кухню. Из радио лился тот же бодрый голос, предупреждающий о тех же магнитных бурях. Артём застыл у окна. На чистом осеннем небе, на том же самом месте, висело облако. То самое. Похожее на дракона, с вытянутой шеей и маленькой головой. Совершенная копия.

Затем, из-под льда недоумения, выполз страх. Сперва тонкой струйкой по позвоночнику, потом сжимая горло. Он суетливо начал проверять все: время на микроволновке (6:34), бумажный отрывной календарь-домик на холодильнике (давно не перелистываемый, но сегодняшний листок гласил: «14 октября. Среда»). Он открыл браузер на компьютере — везде одно и то же. Даже курс доллара был тем же до сотой.

Паника накрыла его, горячая и тошнотворная. «Я схожу с ума», — прошептал он, и голос прозвучал хрипло и чуждо. Нужен был якорь, голос извне. Он нашел в телефоне номер Дмитрия, старого приятеля, с которым иногда пили пиво раз в полгода.

Тот ответил на третьем гудке, голос хриплый, проваленный: «Алё? Артём? Чего так рано?»

Артём сжал трубку. Этот хрип. Он слышал его вчера у кофемашины, когда Дмитрий жаловался на насморк. Слово в слово.

— Ты… ты вчера болел? — выдавил Артём.

— Да я и сегодня болею, чуть жив. Ты чего?

Артём бросил трубку. Руки дрожали.

В офисе его ждал сюрреализм, граничивший с кошмаром. Все было на своих местах, слишком на своих. И когда Марина из кадров, с тем же легким взмахом ресниц, произнесла: «Артём Викторович, доброе утро! Вы не видели, куда Сергей Петрович папку с отпускными задевал?» — его охватила волна тошнотворного, физического дежавю.

Он не выдержал. — Вчера вы уже спрашивали! — Его голос прозвучал резко, почти истерично.

Она отшатнулась, ее лицо исказила маска вежливого, стерильного недоумения. «Извините? Мы с вами вчера не пересекались, я болела».

Весь день был восковой копией. Та же шутка Сергея Петровича про начальника, тот же сухой бутерброд, та же ошибка в седьмой колонке, которую он «находил» с тем же раздражением. К вечеру отчаяние стало материальным — давящая боль в висках, дрожь в коленях. Он сидел в своем кресле, не включая телевизор, и смотрел в темноту. Его мир, предсказуемый и тесный, превратился в идеальную клетку. Исчезла даже призрачная надежда на случайность, на дождь не по расписанию, на опоздавший автобус. Исчезло само понятие «завтра».

Он застрял. Намертво. Это была не метафора его жизни. Это был ее буквальный, чудовищный итог.

14 октября, энный раз. Эксперименты.

Сначала были попытки грубого выхода. Он не пошел на работу, сел на первый попавшийся автобус и уехал на другой конец города, в краеведческий музей. Он впитывал детали: трещину на мраморной лестнице, имя экскурсовода Людмилы, запах нафталина. Купил уродливый магнит с лысым сфинксом. Вечером напился в незнакомом баре до беспамятства, пытаясь стереть этот день.

Проснулся в своей постели. В 6:30. На тумбочке не было магнита.

Потом была попытка с моста. Ледяной удар, темнота, разрыв.

И снова: постель. Звонок. 14 октября.

Безумие отчаяния сменилось апатией исследователя. Если нельзя выйти, надо изучить тюрьму. Он стал картографом одного дня. Выучил расписание всех автобусов, имена всех барист в округе, узор плитки в вестибюле метро. Он искал сбои, говоря людям абсурдные вещи, но мир был прочен, как алмаз.

Единственной аномалией была она. Девушка из кафе «У Генриха» с рыжими волосами в пучке. На пятидесятый (или сотый?) день цикла их взгляды встретились, и в ее глазах мелькнуло не любопытство, а узнавание. Она замерла, губы приоткрылись, будто хотела что-то сказать. Его сердце колотилось, как птица в клетке.

На следующий день он ворвался в кафе. Она стояла за стойкой, вытирая кружку, и посмотрела на него пустым, вежливым взглядом новичка. «Здравствуйте. Что будете?»

Надежда, яркая и болезненная, лопнула, оставив горький осадок.

Затем пришли тени прошлого. Мир петли стал проектором его памяти. Запах духов в толпе — и он снова в своей старой квартире, слышит плач Лены: «Я устала быть твоим фоном!», а сам хлопает дверью. Он застрял не только во времени. Он застрял в себе. В своих страхах, в своей трусости, в своих «невысовывайся». Петля была лишь материализацией его выбора — каждый день делать самый безопасный шаг, пока не уперся в стену.

14 октября, новый подход.

Изменилось что-то внутри. Гнев и страх выгорели, осталась тихая, ясная решимость. Если это его личный ад, значит, правила здесь — его.

Он перестал пытаться сбежать. Он начал менять не мир, а свои действия в нем.

Он не пошел в офис, а пошел в парк и час качал на качелях маленькую девочку, пока ее мама, с изумлением и благодарностью, говорила по телефону. Он купил в табачном все пачки «Парламент», которых никогда не было в наличии, и раздал их подросткам у подъезда со словами: «На, только бросайте потом». Он набрал номер бывшей жены и, зная, что завтра этот звонок «не будет», сказал: «Лена, прости. Я был слепым эгоистом. Ты заслуживала большего». В трубке повисло долгое, шумное молчание, а потом сдавленный, женский вздох: «С чего это вдруг… Артём? Спасибо. И ты… не вени себя».

Он стал приходить в кафе «У Генриха» и каждый раз говорить рыжей баристе что-то простое и доброе. «У вас сегодня прекрасный цвет волос». «Ваша улыбка делает мой день». Сначала она краснела, потом стала улыбаться в ответ, а однажды сказала: «Вы… какой-то особенный».

Он прожил этот день сотни раз. Как подвиг. Как искупление. Как единственную в своем роде жизнь. Он писал картины (оказалось, может), учил итальянский, кормил бездомных котов, слушал, как шумит листва в парке — по-настоящему слушал.

И однажды утро наступило без будильника. Он проснулся сам. Открыл глаза. Тишина. Он подошел к окну. На лавочке во дворе сидел незнакомый мужчина в ярко-синей куртке. Его раньше не было.

Сердце екнуло, но не от страха, а от странного предвкушения. Он вышел на улицу. В его киоске вместо всегдашней тети Вари стоял веснушчатый парень. «Подмена?» — спросил Артём. «Нет, я новый, с сегодняшнего дня», — улыбнулся тот.

День тек знакомым руслом, но в нем появились новые притоки. Птица села не на ту ветку. Коллега рассказал другую, свежую шутку. В сводке новостей мелькнул сюжет о спасенных котятах. Мир не рухнул. Он просто… дрогнул.

Артём не анализировал. Он шел, и воздух казался ему на удивление свежим, а краски — чуть ярче.

Последнее утро.

Он проснулся опять. В тишине. Он встал, босиком прошел по прохладному полу и отдернул занавеску.

За окном моросил дождь. Тонкие, серебристые струйки стекали по стеклу, размывая знакомый двор в живую, дышащую акварель. Все предыдущие «сегодня» были облачными.

Артём замер. Он смотрел на этот дождь, на первые настоящие перемены за бесконечную череду одинаковых дней. И тогда по его лицу, медленно, преодолевая привычную скованность мышц, поползла улыбка. Не торжествующая. Спокойная. Примиренная.

Он не знал, что будет завтра. Ослабла ли петля или он сам стал настолько другим, что смог, наконец, заметить дождь в своем застрявшем дне.

Но сегодня, в это утро, которого, казалось, никогда не наступит, — шёл дождь. И этого было достаточно.

Он стоял и улыбался, глядя, как капли рисуют новые узоры на стекле, пока мир вокруг не растворился в мягкой, светлой темноте, обещая нечто новое. Или просто — продолжение. Но теперь это его не пугало.