«Зов, услышанный кровью»

Письмо пришло в среду, заказным, с печатью национального парка «Куршская коса». Конверт был шершавый на ощупь, словно пропахший солёным ветром и хвойной смолой. Я вскрыла его прямо у почтового ящика в парадной своего старого кёнигсбергского дома на улице Черняховского, под неторопливый стук дождя по стеклянному козырьку.

«Уважаемая Алиса Воронцова, — гласил текст, отпечатанный на простой бумаге. — Ваше имя было упомянуто в связи с интересом к локальным историческим аномалиям. На территории вверенного мне участка в последние месяцы фиксируются события, не имеющие рационального объяснения и вызывающие беспокойство среди местных жителей и посетителей. Как егерь, я обязан обеспечивать порядок, но сталкиваюсь с тем, что не могу описать в официальных рапортах. Возможно, Ваш опыт, о котором я слышал, мог бы пролить свет на ситуацию. Речь идёт о явлении, известном в местном фольклоре как «Куршская ведьма». Готов обсудить детали при личной встрече. С уважением, Семён Игнатьевич Грошев, участковый государственный инспектор, пос. Лесной».

Я перечитала текст трижды. Сердце забилось чаще — не от страха, а от того знакомого щемящего любопытства, которое всегда предшествовало погружению в новую тайну. «Ведьма». Слово это в устах практичного егеря звучало не как метафора, а как рабочий термин. Что могло заставить человека в форме, чья задача — измерять толщину коры на соснах и считать туристов, обратиться ко мне, владелице скромного антикварного магазина с репутацией чудачки?

Я подняла глаза на потолок парадной, где поблёскивала лепнина в виде дубовых листьев — наследие немецких хозяев дома. Казалось, само место дышало историей, шептало её обрывками. Кёнигсберг, а теперь Калининград, всегда был городом-слоёным пирогом, где под советской штукатуркой проступали готические буквы, а под асфальтом лежала брусчатка тевтонских времён. Но Куршская коса… это особая материя. Узкая полоска песка между морем и заливом, мираж, держащийся на корнях древних сосен. Место силы, говорят эзотерики. Место трагедий, поправляют историки. Корабли, исчезающие в песках. Деревни, погребённые под дюнами. Немецкие колонисты, сменившие балтийских рыбаков. Советские ракетчики, сменившие немецких лётчиков. И сквозь все эти слои — легенды. О Чёрном дьяволе косы. О поющих песках. И о Ведьме.

Дождь усиливался. Я сунула письмо в сумку, нахлобучила капюшон старой ветровки и вышла на улицу. Воздух пах мокрым камнем и осенними листьями. Мой «Фолиант» находился в двух шагах, но ноги сами понесли меня дальше, к «Мельнице» — кофейне Макса Орлова. После всего, что мы пережили вместе — тайны Росгартенских ворот, тот леденящий душу обряд усыпления сущности в мокрых казематах форта №3 — он уже не был просто скептичным наблюдателем. Он стал соучастником. Единственным человеком, который видел всё своими глазами и потому верил мне не вопреки, а благодаря.

В кофейне пахло свежемолотым кофе и корицей. Было пустынно — несезон, будний день. Макс, высокий, чуть сутулый, с вечной пятидневной щетиной, протирал бокалы за стойкой. Увидев меня, он кивнул к своему любимому столику у окна.

— Лиска, — сказал он без предисловий. — Вид у тебя как у кошки, которая нашла в подвале не то скелет, не то карту сокровищ. Неси свою находку, будем разглядывать.

Я села, достала письмо, положила перед ним. Макс, достав очки, медленно прочёл. Его лицо, обычно выражающее ленивую иронию, стало сосредоточенным.

— Грошев, — пробормотал он. — Кажется, слышал. Мужик с репутацией. Не болтун, не фантазёр. Если он пишет — значит, реально что-то происходит.

— Ты знаешь что-то о ведьме? — спросила я.

Макс пожал плечами, пошёл за двумя чашками кофе.

— Что все знают? Призрак женщины в чёрном, бродящий по дюнам у Танцующего леса. Пугает туристов, особенно в туман. Говорят, её видела ещё довоенная немецкая охрана. Потом наши пограничники докладывали. Сейчас, в эпоху, когда у каждого в кармане камера, её, кажется, уже не раз фотографировали в тумане, выкладывали в сети. Обычная байка для привлечения любопытных.

— Но егерь-то не заинтересован в привлечении, скорее наоборот, — заметила я. — Он пишет о «беспокойстве» и событиях, которые не может описать в рапорте.

— Может, вандалы какие, — предположил Макс, но без убеждённости. — Или браконьеры. А он, чтобы тебя заманить, мистикой прикрывается.

Я покачала головой, пригубила горячий кофе.

— Нет. Тон другой. Он не предлагает мне «разгадать тайну». Он просит пролить свет. Он признаёт, что есть нечто за пределами его компетенции. А ты знаешь, как трудно официальному человеку такое признать.

Макс вздохнул, и в его глазах мелькнула та самая понимающая усталость, которая появилась после нашей ночи в форте. Он видел, как стены плакали солью, и слышал тот шёпот, что был тише ветра. Он больше не спорил о природе вещей, он оценивал риск.

— И что, поедешь?

— Конечно.

— Одна? На косу? Осенью? Там сейчас ветер с Балтики кости выстудит.

— Я не из сахара, Макс. И мне нужны детали. Ты же сам говорил — место уникальное.

— Уникальное и непредсказуемое, — проворчал он. — Помнишь, что было в Росгартенских? Там хотя бы стены были. А там — песок и ветер. Они не помнят, они стирают. Ладно. Держи меня в курсе. Каждый день. Хоть смской. А то придётся самому туда ехать, отрывать задницу от этого стула. Одно условие: если почувствуешь, что дело пахнет тем же, чем в форте — немедленно на попятный. Не геройствуй.

Я улыбнулась. Его забота была грубоватой, но выстраданной. Он стал моим якорем не потому, что верил в призраков, а потому что видел, что они, какими бы ни были, могут навредить живому. И поэтому после тех событий между нами возникла связь иного рода — не романтическая, а почти фронтовое товарищество.

***

Дорога на косу на рейсовом автобусе заняла чуть больше часа. Я сидела у окна, наблюдая, как городской пейзаж сменялся пригородным, затем сельским, и наконец, перед въездом на самую узкую часть перешейка, открылся вид на Куршский залив — плоский, свинцовый, под низким небом. Воздух стал другим — влажным, насыщенным йодом и запахом влажных водорослей. По обе стороны дороги тянулся сосновый лес, но какой-то особенный, приземистый, с корявыми стволами, выросшими в постоянной борьбе с ветром.

Посёлок Лесной встретил меня шквалистым порывом, вырвавшим из рук карту. Домики, в основном деревянные, некоторые — старые немецкие виллы с черепичными крышами, прятались среди сосен. На улицах было пустынно. Я нашла контору национального парка — небольшое бревенчатое здание с вывеской. Внутри пахло древесиной и старыми бумагами.

Семён Игнатьевич Грошев оказался мужчиной лет пятидесяти, крепкого телосложения, с обветренным лицом и внимательными, немного уставшими глазами цвета морской воды. Он был в форменной зелёной куртке. Пожав мне руку сильной, шершавой ладонью, он без лишних слов предложил пройти в кабинет.

— Спасибо, что откликнулись , — сказал он, когда я устроилась на стуле напротив его простого деревянного стола. На стенах висели карты косы, схемы миграции птиц, фотографии лосей. — Я понимаю, что моё обращение может показаться… нестандартным.

— Вы упомянули в письме события, — начала я, стараясь говорить деловито. — Можете описать?

Он откинулся на спинку стула, сложил руки на столе.

— Описать сложно. Это скорее ощущения. На участке от Танцующего леса до высоты Эфа в последние три месяца участились случаи… скажем так, паники среди туристов. Не просто испуга, а настоящей истерии. Люди выбегают из леса, кричат о «женщине в чёрном», о «лице без лица», о чувстве удушья, преследования. Вначале я списывал это на впечатлительность, на туманы, которые здесь бывают густыми, как молоко. Но потом стали происходить вещи посерьёзнее.

Он помолчал, глядя в окно на качающиеся верхушки сосен.

— Две недели назад пропала группа студентов-геологов. Нашли их только через сутки, в пяти километрах от места, где они разбили лагерь. Все в состоянии шока, один парень с сильнейшей астматической реакцией, хотя астмой не страдал. Они бормотали что-то о том, что их «отогнали», что земля уходила из-под ног, а деревья наступали. Местные рыбаки стали жаловаться на странные огни над дюнами в ту ночь, когда не было ни луны, ни туристов с фонариками. И последнее… — он потянул ящик стола, достал папку, положил передо мной. — Посмотрите.

Я открыла папку. Внутри лежали распечатанные цветные фотографии. Следы на песке. Но не человеческие и не звериные. Что-то бесформенное, словно вмятины от огромного мешка, тащившегося по склону дюны. На другом снимке — странное повреждение коры на нескольких соснах в Танцующем лесу: не царапины и не обломанные ветки, а как будто дерево… вздулось, покоробилось изнутри.

— Я показал эти фото биологу из нашего научного отдела, — тихо сказал Грошев. — Он сказал, что подобного не видел. Это не грибок, не насекомые, не погодное явление. И эти следы… Они появляются после ночей, когда кто-то из местных видит «ведьму». Я не мистик, Алиса. Я бывший военный, потом лесник. Верю в то, что можно пощупать и измерить. Но здесь… Здесь я просто не знаю, что делать. Официально писать не буду — спишут с работы как неадекватного. А игнорировать больше нельзя. В прошлую субботу женщина-туристка чуть не умерла от сердечного приступа, увидев нечто в тумане. Еле откачали.

Я внимательно изучала фотографии. Во мне шевельнулось что-то знакомое — не страх, а своего рода резонанс. Я уже сталкивалась со следами присутствия иного, с материальными отпечатками нематериального. В форте №3 на стенах оставались влажные пятна, повторяющие контуры тел, которых не было. Это были именно такие следы — необъяснимые, искажённые, словно реальность на мгновение прогибалась под тяжестью чего-то чужеродного.

— Легенды о ведьме , — спросила я, закрывая папку. — Что именно рассказывают?

Грошев вздохнул.

— Разное. Самая старая версия — что это дух балтской жрицы, жившей здесь до прихода тевтонцев. Она охраняла эти места от чужаков. Немцы переиначили: мол, это колдунья, наложившая проклятие на косу за то, что рыцари убили её возлюбленного. В советское время рассказывали, что это призрак женщины, расстрелянной фашистами за связь с партизанами. А теперь… теперь говорят, что это просто дух, ненавидящий людей. Появляется в тумане, уводит путников с троп, может наслать удушье или панику. Местные старожилы, те, кто помнит ещё немецких хозяев, шепчут, что она особенно злится, когда к берегу подходят малые суда ночью. Не рыбацкие, а какие-то другие.

У меня в сознании щёлкнул первый, едва уловимый зубец шестерёнки. Малые суда. Ночью.

— А такие суда подходят часто?

Грошев нахмурился.

— У нас здесь режим национального парка. Рыболовство ограничено, частные катера должны согласовывать маршруты. Но залив — территория большая, контролировать всё невозможно. Да, иногда ночью видим огни. Думали, браконьеры на рыбу или раков. Но связи с… явлениями я не проводил.

Я провела. Связь была слишком очевидной: появления призрака совпадали с нелегальной активностью на воде. Ведьма как страж. Но страж чего? Или кого?

— Мне нужно поговорить с местными , — сказала я. — С теми, кто видел её. Или хотя бы слышал истории из первых уст.

Грошев кивнул, но в его глазах мелькнуло предостережение.

— Будьте осторожны. Люди здесь особенные. Одни — коренные, их семьи живут на косе поколениями. Они недоверчивы к чужакам. Другие — дачники, «культурный отдых», они могут насочинять что угодно для красного словца. А третьи… — он запнулся.

— Третьи?

— Третьи — это те, кому коса принадлежит по факту, хоть и не по бумагам. Семья Зиминых. Староверы туристического бизнеса, как их тут называют. Контролируют полосу от Лесного до Морского: гостевые дома, прокат велосипедов, сувениры, кафе. У них свои интересы. Им скандалы с призраками на руку — привлекает экстремальных туристов. Но если расследование копнёт глубже… Они не любят, когда кто-то лезет в их дела.

— Вы думаете, они как-то причастны? — спросила я прямо.

Грошев развёл руками.

— Не знаю. Но они — сила. И с ними лучше не ссориться. Я договорился о вашем размещении в одном из гостевых домов. Скромно, но чисто. Хозяйка — Анфиса Петровна. Ей за семьдесят, она родилась здесь, ещё когда посёлок назывался Заркау. Она знает все истории. И, кажется, относится к ним… серьёзно.

Он дал мне ключ и нарисовал на карте схему. Когда я выходила из конторы, он сказал мне вслед:

— Воронцова. Не ходите в Танцующий лес после заката. И не игнорируйте туман. Здесь он не просто вода. Он память.

***

Гостевой домик Анфисы Петровны оказался старым немецким домом с мансардой и резными ставнями, заботливо отреставрированным. Сама хозяйка, маленькая, сухонькая женщина с пронзительными голубыми глазами, встретила меня на крыльце. Её взгляд сразу стал оценивающим, сканирующим.

— Воронцова? Егерь предупредил, — сказала она без улыбки. — Комната наверху. Ужин в семь. Завтрак в восемь. Правила простые: не шуметь после десяти, не курить в доме, и, ради всего святого, не приносите сюда песка. Его и так хватает.

Я поблагодарила, поднялась в свою комнату. Она была крошечной, но уютной: деревянные стены, узкая кровать, письменный стол у окна, из которого открывался вид на верхушки сосен и кусочек залива. Поставив рюкзак, я первым делом достала блокнот и ручку.

Первой записью стал вопрос: «Ведьма как реакция на внешнюю угрозу? Связана с судами». Второй: «Зимины. Контроль над территорией. Заинтересованы в мифе или боятся его?»

Спустившись вниз к ужину, я застала Анфису Петровну за раскладыванием стола. Пахло картофельным супом и свежим хлебом.

— Садитесь, — приказала она. — Рассказывайте, зачем вам наша коса? Туризм в ноябре — не сезон. Работа? Не похожи вы на учёную.

— Интересуюсь историями, — осторожно сказала я, садясь. — Легендами. Особенно о местной… жительнице.

Анфиса Петровна метнула на меня быстрый взгляд.

— Жрице, — поправила она сухо. — Не ведьма. Жрица. Куршская жрица. Или, как немцы переиначили, Хекс фон дер Курше Нерунг. Она не колдунья. Она страж.

— От кого она охраняет? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Старуха налила суп в тарелку, села напротив.

— От чужих. От тех, кто приходит с дурными помыслами. Кто шумит, гадит, оскверняет тишину. Песок помнит всё. И она — голос песка.

— А Зимины? Они… чужие?

Анфиса Петровна на мгновение замерла, затем медленно положила ложку.

— Зимины — хозяева. Они пришли с материка лет тридцать назад. Скупили полпосёлка, когда люди после перестройки бежали кто куда. Они умные. Делают бизнес. Но для косы они чужие. Коса их не принимает до конца. И она… — она кивнула куда-то в сторону окна, в темноту, — она их чувствует.

— А вы её видели? — рискнула я спросить.

Глаза старухи стали непроницаемыми.

— Видеть — не обязательно. Её чувствуешь. Как давление перед грозой. Как холодок по спине, когда знаешь, что за тобой наблюдают. Особенно на Каштановой аллее.

— Каштановой аллее? Здесь же в основном сосны…

— Была такая аллея, — тихо сказала Анфиса Петровна. — При немцах. Вела от виллы управляющего лесничеством к берегу залива. Каштаны не прижились — климат не тот, вымерзли. Но название осталось. Там, где аллея когда-то была, теперь тропинка. И там… там она чаще всего появляется. Особенно когда с залива ночью огни.

Мой внутренний детектив уже выстраивал цепь. Каштановая аллея (старое немецкое название) — ориентир, ведущий к берегу. Ночные огни с залива (нелегальные суда). Появления стража. Защита территории. Но от чего именно? Что такого ценного на этом пустынном берегу?

— Спасибо, Анфиса Петровна, — искренне сказала я.

Она кивнула.

— Спать ложитесь пораньше. Ночью не выходите. И если услышите, как песок поёт… не слушайте. Это она зовёт.

После ужина я вернулась в комнату, но спать не могла. В голове крутились обрывки разговоров, образы. Я взяла фонарик, накинула куртку и тихо вышла из дома. Ночь была холодной, звёздной. Ветер стих, и в тишине было слышно далёкое, мерное дыхание моря. Я решила просто пройтись по посёлку, подышать воздухом, осмотреться.

Посёлок спал. В окнах лишь изредка мерцали огоньки. Я шла по центральной улице, читая вывески: «Кафе «У Зиминых», «Сувениры «Куршская коса», «Гостевой дом «Ветер странствий». Всё это, как я понимала, принадлежало одной семье. Их влияние было повсюду.

Свернув на одну из боковых тропинок, я вышла к окраине, где сосны редели, и открывался вид на тёмную гладь залива. И тут я увидела её.

Нет, не ведьму. Сначала я увидела огонёк. Небольшой, жёлтый, двигающийся по воде в нескольких сотнях метров от берега. Затем ещё один. Маленькое судёнышко, без опознавательных огней, тихо скользило по тёмной воде. Оно шло параллельно берегу, затем замедлило ход и, кажется, бросило якорь.

Я замерла, наблюдая. Ничего криминального в этом не было, но почему-то сердце забилось тревожно. И в этот момент я почувствовала. То самое, о чём говорила Анфиса Петровна. Не холод и не страх. А тяжёлое, плотное чувство внимания. Чьё-то невероятно древнее, безразличное и в то же время оценивающее присутствие. Оно исходило не с воды, а с суши, из тёмной массы леса за моей спиной. Я медленно обернулась.

На фоне чуть более светлого неба, на вершине ближайшей дюны, стояла фигура. Высокая, худая, в чём-то развевающемся, похожем на плащ или на длинные пряди чего-то тёмного. Лица разглядеть было невозможно — только силуэт. Но я чувствовала её взгляд. Он был подобен касанию льда на коже. Без злобы, без любопытства. Просто констатация факта: ты здесь. Ты чужая.

Я не могла пошевелиться. Дыхание застряло в горле. Фигура не двигалась. А с залива донёсся тихий, металлический скрежет — будто опускали или поднимали что-то тяжёлое с лодки.

И тут фигура на дюне плавно повернула голову в сторону залива. Это движение было исполнено такой нетерпимости, такого безмолвного гнева, что меня бросило в дрожь. Затем она просто растворилась. Не исчезла, не ушла — именно растворилась в ночном воздухе, словно пелена тумана, которого на самом деле не было.

Чувство давления исчезло так же внезапно, как появилось. Я смогла вздохнуть. На заливе огни судна уже двигались прочь, удаляясь в темноту.

Я стояла, опираясь о ствол сосны, пытаясь унять дрожь в коленях. Это было не видение, не галлюцинация. Это была встреча. Краткая, безмолвная, но невероятно реальная. И теперь я знала наверняка. Ведьма, жрица, страж — она существовала. И её появление было напрямую связано с теми огнями на воде. Она не нападала на туристов просто так. Она реагировала. На нарушителей. На тех, кто приходил ночью, тайком.

Судно скрылось из виду. Я медленно побрела назад к дому, в голове уже строя планы. Завтра нужно найти карту с отмеченной Каштановой аллеей. Поговорить с рыбаками, которые, возможно, видели больше. И, что самое сложное, попытаться выйти на самих Зиминых. Понять, что они перевозят ночью на своих маломерных судах по заливу, что вызывает такую яростную реакцию у древнего духа этого места.

И ещё одно знание поселилось глубоко внутри: мой дар, эта странная способность чувствовать то, что скрыто, снова активировался. И на этот раз он отзывался не на призрака посёлка , а на нечто куда более древнее и мощное. Как будто сама коса, через своего стража, давала мне знак. Или проверку. После форта я боялась, что эта связь с иным миром ослабла или закрылась. Но нет. Она просто ждала другого ключа, другого места силы.

Войдя в тёплый дом, я вздрогнула от тихого голоса в темноте:

— Видели?

На нижней ступеньке лестницы сидела Анфиса Петровна в халате. Её лицо в полумраке было серьёзным.

Я просто кивнула.

— Она показалась вам? — спросила старуха.

— Не совсем, — честно ответила я. — Скорее, дала понять, что я здесь. И что здесь происходит что-то не то.

Анфиса Петровна медленно встала.

— Значит, приняла вас в расчёт. Это уже много. Теперь будьте осторожнее вдвойне. Потому что если она вас заметила, то и другие заметят.

— Какие другие? — спросила я, но старуха уже повернулась и пошла к своей комнате, не ответив.

Я поднялась наверх, в свою маленькую комнату. За окном по-прежнему была тихая, звёздная ночь. Но теперь я знала, что тишина эта — обманчива. В ней таились и древний гнев, и человеческая жадность. И мне предстояло распутать этот клубок, где маска легенды скрывала сущность реальной опасности. А начинать нужно было с доверия к собственным ощущениям, закалённым в предыдущих историях. С того самого холодного, безошибочного чувства, что говорило: ты на правильном пути. Какой бы тернистым он ни был. Я достала телефон, отправила Максу короткое сообщение: «Приехала. Всё спокойно. Она есть. И она не одна». Ответ пришёл почти мгновенно: «Знаю этот тон. Береги себя. Фонарь под подушку». Он понимал. И в этом было моё главное преимущество. Я была не одна.