Ларец Клевреты порока

В тот вечер комната погрузилась в особого рода тишину — густую и вязкую, как остывший бульон. Я сидел перед камином, слушая, как догорают последние поленья, и смотрел на ларец. Он стоял на низком столе, и свет пламени скользил по его полированной поверхности, не задерживаясь.

Ларец был небольшой выполненный из тёмного дуба, а по его бокам тянулись серебряные нити, похожие на дороги на старой карте, ведущие в никуда. Самоцветы на крышке были тёмными и молчаливыми. Иногда мне казалось, что они не отражают свет, а поглощают его, как крошечные чёрные дыры.

Я приобрёл его на аукционе неделю назад, обойдя Сергея Морозова. Мы с Сергеем давно соперничали, и эта победа была небольшой, но сладкой. Правда, продлилась недолго. Ларец не открывался. Сколько я ни пытался, крышка не поддавалась, будто её удерживала невидимая сила.

В тот вечер я особенно остро ощущал присутствие Сергея. Будто он стоял за моей спиной и наблюдал за моими потугами с издевательской ухмылкой. Усталость и раздражение накапливались весь день, и сейчас они достигли пика.

«Хватит, — прошептал я, глядя на ларец. — Оставь меня в покое, Морозов! Исчезни! Пропади!».

Я не ожидал ответа. Но в тот же миг под пальцами что-то щёлкнуло — тихо, словно лопнул мыльный пузырь. Крышка отъехала сама собой, беззвучно и плавно.

Я отпрянул. Внутри была пустота — глубокая и абсолютная. Из ларца пахло влажной землёй и чем-то ещё, неуловимо знакомым. Как будто я когда-то давно уже чувствовал этот запах, но не мог вспомнить, когда именно.

Я, не отдавая себе отчет, интуитивно захлопнул крышку. Руки слегка дрожали. «Показалось, — подумал я. — Просто нервы». Я решил выпить старого доброго коньяка Camus и лечь спать, надеясь, что утро принесёт ясность.

Ночью мне снился странный сон. Я шёл по бесконечному коридору, стены которого были уставлены книгами. Но это были не мои книги. Кожаные переплёты были старыми до бесцветности, а корешки — гладкими, без единой буквы, будто их содержание было намеренно стёрто в угоду единообразию вечного молчания.

Где-то впереди играл джаз — томный и меланхоличный, как осенний дождь. Это была одна-единственная, бесконечно зацикленная мелодия саксофона, звучавшая как вопрос, на который нет ответа. Я шёл на звук, но не мог найти его источник. Он был повсюду — пропитывал собою воздух, сочился из пор деревянных полок, вибрировал в костяшках моих пальцев, которыми я проводил по безымянным корешкам.

Внезапно я осознал, что иду не по коридору, а по лабиринту. Каждый поворот, каждая арка были идентичны предыдущим.

И тогда я увидел его. В конце очередного, ничем не примечательного отрезка коридора, в стене зияла ниша. В ней, на бархатной подушке цвета запёкшейся крови, стоял ларец.

Это был лабиринт без выхода, созданный из забытых знаний. Я подошёл ближе, чувствуя, как сердце замирает в груди, боясь взглянуть, но и не в силах отвести глаз.

На тёмной поверхности крышки было несколько камней, но горел и привлекал внимание только один. Вишнёвый янтарь. Вместилище моего одиночества. Он пульсировал ровным, вишневым светом, словно живое, одинокое сердце, вырванное из груди и запертое в этой деревянной темнице. Его свет был настолько ярок, что затмевал всё вокруг, отбрасывая длинные, искажённые тени.

Я ждал, что вот-вот вспыхнут остальные. Но нет. Горел только он. Один. Его свет был обвинением, но в нём была и странная, пугающая истина.

Я проснулся с одним этим образом, врезавшимся в сетчатку: бесконечность, тьма и один-единственный горящий камень. И пониманием, что всё остальное — вся последующая жуть — лишь потенциальное будущее, которое можно избежать. Но это значение сна до меня дошло гораздо позже. Тогда же, в ту ночь, это было просто сновидение. Жуткий, но всего лишь сон.

Я лежал и смотрел в потолок, а на внутренней стороне век всё ещё стояло вишневое пятно, пульсирующее в такт моему сердцу. Оно было похоже на сигнальный огонь одинокого маяка в кромешной тьме. Предупреждение или путеводная звезда — я пока не знал.

Утром раздался телефонный звонок. Это была моя ассистентка, её голос звучал приглушённо и неестественно.

«Артем Андреевич, Вы слышали? Сергей Морозов... умер. Прошлой ночью. Говорят, сердце».

Я медленно положил трубку и долго смотрел в окно. На улице был серый, непримечательный день. Люди шли по своим делам, не подозревая, что где-то только что оборвалась чья-то жизнь.

Я повернулся и посмотрел на ларец. Он стоял на своём месте, но что-то изменилось. Один из самоцветов на крышке — тёмно-красный, почти чёрный — теперь горел ровным, глубоким светом. Он напоминал глаз крысы или далёкую звезду в ночном небе.

Я подошёл ближе и прикоснулся к камню. Он был тёплым. И в тот миг я осознал.

Это не было совпадением. Мои слова, моё мимолётное желание — всё это было услышано. И исполнено. Я не нажимал на курок, но стал причиной. Как будто я бросил камень в пруд и вызвал волну, которая достигла берега лишь спустя время.

Я посмотрел на свои руки. Они были чистыми, но мне почудилось, что на них остался след — невидимый, но ощутимый. Словно я только что держал что-то холодное и влажное.

Я был убийцей. Не в привычном смысле этого слова, но в каком-то другом, более глубоком и трагичном. И теперь мне предстояло жить с этим знанием. Как жить — я не знал. Но чувствовал, что с этого дня моя жизнь разделилась на «до» и «после». Как страница, перевёрнутая беззвучным ветром.