Ласточка

Коль уж попала в Птичий терем, пташечка, не жалуйся. Вольная жизнь хороша, но разве превзойдет хрусткий морозец или вольный ветер тепло натопленной печи и мягкость пуховой перины? Это пока тело молодое, ему все нипочём, но рано или поздно силы станут клонит клониться к закату.

На всё-то у старухи-Сипухи был один ответ. Стоило младшим начать жаловаться и причитать, укутанная в шали старушка оказывалась тут как тут и принималась монотонно бормотать слова, как заученный наговор. Крючковатыми пальцами она распутывала волосы своих пташечек и заплетала их в тугие косы. А девушки, еще мгновение назад утиравшие пышными рукавами слезы, тут же притихали, словно бившийся в агонии разум засыпал, но глаза их — по-птичьи круглые — оставались широко распахнутыми. Сипуха вплетала им в волосы красные ленты, возвращала на место колокольчики, как будто украшала дорогое полотно вышивкой. Потом довольно оглядывала свою работу и подталкивала девицу в плечо, давая ей какое-нибудь нехитрое задание. Пыль протереть, воды наносить, печь натопить, чтобы остальным пташечкам было где тревогу смыть.

— Давай-давай, а то придет хозяин, увидит вас зареванных, тогда нам точно несдобровать, — приговаривала она, следуя за расплакавшейся Малиновкой след в след, точно та могла очнуться от дурмана и снова попытаться ткнуть себе вязальной спицей прямо в сердце.

Уже на пороге Сипуха замешкалась и обернулась. Желтые глаза вцепились в одиноко сидевшую у окна Ласточку.

— Если узнаю, что ты ее надоумила, — костистые пальцы сжались в кулак. Каким бы хрупким ни казалось тело Сипухи, удары ее не утратили силы. Ласточка поджала губы и опустила взгляд, с головой уходя в книгу. Сипуха лишь хмыкнула и повела Малиновку дальше.

Стоило им выйти, дверь тяжело затворилась. Снаружи клацнул механизм. Ласточка тяжело вздохнула — значит, разговора с хозяином не избежать. Птица-девица оторвала взгляд от букв и уставилась в окно. Весь двор Птичьего терема был занесен тяжелыми сугробами. Зябко жались друг к другу голые деревца. По узким тропам шатались, замотанные в платки, другие птицы-девицы, прислужницы и ученицы Хозяина, подопечные Сипухи.

Каждую из них Хозяин подобрал еще птицей. Кого-то ранили охотники, на кого-то напали дикие звери, над кем-то издевались до полусмерти человеческие дети, а кого-то просто иссушила голодная зима. Так или иначе, каждая из них добровольно легла в теплые руки чародея, моля то ли о спасении, то ли о легкой смерти. А чародей был только и рад принять их услугу. Ласточка появилась в тереме летом с перебитым крылом и несколькими раздробленными костями после кратковременного знакомства с пущенным в нее камнем. Крестьянские дети перепутали с вороной. Как Хозяин нашел ее в высокой траве — она понятия не имела, но в то мгновение едва ли не поверила, что небо услышало ее птичьи мольбы. Хозяин отнес ее в терем, где залечил крыло и чарами поставил на место каждую косточку. Потом он долго смотрел в черные ласточкины глаза, не глядя смешивал в ступке травы.

— Умная какая, тихая, славная, — ворковал он, и на тонких губах мелькала голодная улыбка. — А за мою помощь, будешь служить мне верой и правдой, Ласточка. Будешь моей ученицей и помощницей.

Потом был крепкий травяной настой, который Хозяин по капле влил ей в горло, была боль и жар, а затем — тяжелое бескрылое тело, вечно мерзнущая кожа, вечно ломавшиеся ногти и постоянно прикушенный язык. Как вообще люди помещали его во рту? Первое время Ласточка только на него и обращала внимание. Даже научиться ходить и правильно надевать платье было не так трудно, как следить за тем, чтобы язык спокойно лежал на небе и упирался в зубы. А еще был нос. Несколько дней Ласточка видела перед собой только его, пока не научилась смотреть мимо.

Кроме нее, Хозяина и Сипухи в тереме жили еще шесть птиц-девиц. Жили неплохо, насколько это возможно. Девицы под строгим надзором Сипухи хлопотали по хозяйству, а когда домашние дела были улажены, учились. Читали книги, упражнялись в малом колдовстве — шепотком жар прогнать, мертвые цветы оживить, воду заговорить. Еще танцевать и петь им разрешалось — у птиц-девиц в крови талант к этому. Одна беда, летать им не дозволялось, даже в новолуние, когда девичье тело само собой сжималось и оперялось. Птицы-девицы хлопали крыльями, задорно перекрикивались, но взлететь не могли — надежно держали их повязанные на лапах алые нити. А если сильно усердствовать будешь, то навлечешь на себя гнев Сипухи: та бесшумно подлетит в два взмаха крыла и обрушится сверху, прижмет к полу, пока не притихнешь.

Временами Хозяин наведывался в девичьи чертоги. Ласточка все гадала, отчего не могла как следует рассмотреть его в птичьем теле, хоть глаза-бусинки, какими бы маленькими ни были, куда превосходили человеческие по зоркости. Хозяин был выше своих подопечных и намного старше. В человеческих годах Ласточка ничего не смыслила, но отчего-то ей думалось, что мужчина все-таки скорее стар, чем молод — лицо у него было белым, щеки впалые, черты прямые, а длинный прямой нос — точно вороний клюв. Еще и носил Хозяин все черное. Прямые волосы цвета волчьих ягод серебрила седина, перекинувшаяся и на острую бородку. Двигался при этом Хозяин совсем как молодой человек: спину держал прямо, шагал широко, так что просторные рукава кафтана хлопали на ветру, точно крылья. Сипуха всегда первой слышала его шаги и тут же пришикивала на девиц, чтобы те привели себя в порядок — пощипали за щеки, чтобы нагнать румянца, отложили еду и заняли руки чем-нибудь полезным. Для Хозяина освобождали кресло подле очага, несколько девиц приносили еду и питье, а остальные принимались всячески его развлекать — пересказывали прочитанные книги, пели и танцевали. Наслушавшись вдоволь, Хозяин крепко целовал каждую из своих подопечных и уходил на свою половину терема. А Сипуха, стоило ему скрыться, принималась отчитывать девиц за кривые спины и не вовремя поднятые взгляды.

Чаще всего ее гнев обрушивался на Ласточку, свободолюбивую и любопытную, находившую в себе достаточно дерзости, чтобы подойти к Хозяину и спросить какую-нибудь глупость. Например, когда он их восвояси отпустит. Или когда настанет им пора улетать в теплые края. Хозяин на то лишь хмыкал, давя смешки, порой отвлекал птицу-девицу какой-нибудь книгой, если та становилась слишком настырной. Старуха-Сипуха была уверена, что подопечная слишком много себе позволяет. «Ишь, решила, что раз хозяин тебе свои книги дает, то он тебе благоволит? Ну, радуйся-радуйся. Сейчас появится какая-нибудь новая птичка-синичка, и все! Останешься клювом щелкать», — кряхтела Сипуха.

Ласточка особой милости от Хозяина не чувствовала. Порой он звал одну из них на свою половину. О происходившем там девицы не говорили, но по застывшему льду в глазах было ясно, что творилось одно и то же. Или почти одно и то же. В золотистом свете свечей Хозяин казался почти неотделимым от теней, клубившихся по углам. Белая, как снег, жилистая рука делала взмах, и завязки на одежде распускались, следуя воле Хозяина. Одежды с шелестом падали на пол, оставляя неукрытое перьями тело зябнуть. Хозяин выходил из тени, приближался вплотную, но от его присутствия становилось только холоднее. Пальцы пробегались по покрывшейся мурашками коже, очерчивали контуры и изгибы, нажимали и щипали. Потом хватали локоны, тянули, наматывали и отпускали. В конце хозяин брал девушку за подбородок и заставлял повертеть головой, хмыкал в ответ собственным мыслям и просил птицу-девицу, не приказывая одеться, сделать что-нибудь. Накрыть на стол, разделить с ним ужин, спеть или сплясать. И лишь после этого отпускал восвояси.

А через несколько дней, ближе к полнолунию, к той же девице являлась Сипуха и наряжала ее в тяжелые расшитые бисером и жемчугом наряды. Остальные девицы собирались в сенях и что было сил мочили платочки и рукава слезами. Подруга, ни жива, ни мертва, шла в дорогом одеянии, едва в силах переставлять ноги. За ней грохотали на кряжистых ножках сундучки и ларцы с инкрустированными крышками, а замыкал процессию Хозяин в черной парче и с тяжелым плащом на плечах. Все грузились в сани и уезжали, а через несколько дней — а то и недель — Хозяин возвращался один.

Он вообще частенько уезжал. Но даже в его отсутствие девицам легче не жилось, Сипуха становилась ворчливее и злее, чаще бранилась на девиц, могла даже огреть кого-нибудь полотенцем, если уж ее совсем выводили из себя. А потом, непременно, жаловалась Хозяину.

Соловка, успевшая пожить в человеческих домах, все пыталась растолковать подругам по терему, что Хозяин — чародей. Один из немногих, кто пережил жуткую сечу, когда колдуны пытались собственное царство отстроить, да все разругались. Одни спрятались в горах и глубоких лесах и не имели дел ни с людьми, ни друг с другом, набирали себе учеников, да упражнялись в колдовском искусстве. Другие же пошли служить ко дворам царей, князей и ханов. А Хозяин ни там, ни тут, но повсюду. Вскоре и Соловка уехала в санях к радости Сипухи, снова сделавшейся в глаза птиц-девиц самой мудрой.

Одной Ласточке не доводилось еще бывать в хозяйских покоях. Порой Хозяин передавал ей книги, но пристальным вниманием не одаривал. А Ласточка пряталась в шелесте страниц и переплетении букв. Хозяйские книги были в основном колдовскими, но были там и о дальних краях, куда можно добраться разве что на кораблях или птичьих крыльях. Какие-то места Ласточка помнила еще из птичьей жизни, но воспоминания выцвели, как старое полотно. Ласточка снова и снова пыталась вытянуть их, ощутить порывы ветра, обнимающие оперенное тело и подбрасывающие его все выше к облакам. Но стоило только на секунду ощутить прикосновение разреженного воздуха, как удушающей петлей на шее стягивалось тепло Птичьего терема.

«Да и куда лететь-то в такую стужу?» — обреченно подумала Ласточка. Взгляд блуждал по шапкам сугробов, отчаянно ища, за что бы зацепиться, но соскальзывал с ослепительной белизны.

«Вот, была бы весна», — вздохнула птица-девица и прикрыла глаза. — «Тогда и солнце бы светило ласково, и снег не резал бы крылья, а под крылом зелени — видимо не видимо.»

Мелькнул перед глазами зеленый сполох, будто целое поле раскинулось под крылом. Ласточка распахнула глаза и удивленно заморгала — и правда, весь пол в светлице устлал ковер молодой травы, да такой высокой, что щекотала кончики пальцев. Ласточка протянула руку, ухватилась за стебелек, но стоило ей сжать пальцы, как видение рассыпалось, только сердце билось часто-часто, как после полета.

— Не ошибся я с тобой, Ласточка, — раздался голос. Хозяин стоял у раскрытой двери, привалясь к косяку. И Ласточка готова была поклясться своей птичьей душой — впервые она видела, как Хозяин улыбался.

Теперь и Ласточку позвали в хозяйские комнаты. И не раз. Правда, ее Хозяин обнажаться не заставлял, а о творившемся за закрытыми дверями строго-настрого велел молчать. Сажал в освещенном магическими огнями углу и давал книги, которые строго-настрого запрещал выносить из своих покоев. В каждой строке там сочилось колдовство, и Ласточка чувствовала, как оно проникает в нее, в глубь самых тонких косточек. Хозяин учил ее ставить руки и движением пальцев ткать из воздуха целые картины. У Ласточки получалось, а Хозяин ласково приговаривал: «Хороша» и легкими прикосновениями выправлял ей стойку, чтобы спина была прямее, а руки — мягче.

Покидали терем птицы-девицы, появлялись новые. Только Сипуха и Ласточка так и оставались на своих местах. Лютовала старая сова, не понимая, чем тонкокрылая Ласточка полюбилась Хозяину, с опаской поглядывали на черноволосую подругу те, что поначалу называли сестрицей. А Ласточка так и наведывалась к Хозяину, чтобы в полумраке его комнат ткать из видимых одной ей нитей далекие просторы.

Как-то раз, когда снега уже растеклись ручьями и умыли заспанную землю, Ласточка соткала целый город. Она ни разу его не видала, лишь читала о нем в хозяйских книгах. Город был столицей дальнего ханства, и знала о нем Ласточка лишь то, что читала: что на главной площади из-под пестрых шатров торговцы выкрикивают названия диковинных специй, что под ярким солнцем переливаются драгоценности и стеклянные бусины, а женщины скрывают лица, потому что красота считается самым страшным колдовством.

Город раскинулся на весь пол, и Ласточка ступала осторожно, перешагивала с улицы на улицу, рассматривая копошение маленьких человечков.

— Хороша, — довольно кивнул Хозяин и пару раз одобрительно хлопнул в ладоши. Поначалу Ласточка вздрагивала, и ткачество ее от испуга рассеивалось, но со временем птица-девица привыкла к такой странной хозяйской радости.

— Как настоящий? — спросила она, поднимая взор. Хозяин бесцеремонно ступил в центр города, вплотную к ней, задел дом — тот пошел рябью, но выстоял.

— Лучше, — протянул Хозяин, разглядывая Ласточкино лицо. Он всегда смотрел в открытую, не стесняясь, но в этот раз будто гладил взглядом, нежно и аккуратно. Поднял было руку, чтобы прикоснуться, но передумал и завел за спину. Отступил на полшага назад.

Ледяным голосом сообщил, что раз дела идут так хорошо, то Ласточка будет упражняться чаще, а к обучению ее прибавятся и другие науки. А чтобы ее не отвлекали другими делами, старухе-Сипухе велели подготовить для Ласточки комнаты подле хозяйских. Так исчезли из ее жизни немногочисленные подруги и собеседницы, теперь Ласточка видела их лишь через запертое окно.

Хозяин учил ее не только колдовать. Подолгу, пока не догорят зачарованные свечи, он учил ее ладно говорить, кланяться, по одеяниям понимать, кто перед ней: князь, царь, хан или кто из их советников, придворный чародей ли или колдун, желающий не быть узнанным другими людьми. Особенно Ласточке нравились уроки, когда Хозяин подводил ее к большому — во весь рост — зеркалу и принимался задорно щелкать пальцами. Одеяния в отражении вспыхивали и менялись, а Ласточке нужно было отгадывать, к какому царству принадлежит наряд и как к ней должны обращаться по такой одежке. Казалось, во время таких уроков угрюмый Хозяин веселел и даже молодел, да и сама Ласточка радостно крутилась на месте, вскидывала руки, глядя, как в отражении переливаются браслеты. Хозяин давал ей порезвиться, а потом неизменно, но как будто с жалостью, просил прекратить дурачиться и вести себя по статусу. И все же в темных глазах Хозяина мерцали веселые огоньки.

Лето уже вошло в свои права. Птицы-девицы за окном прогуливались по саду у терема после работы по хозяйству. На веревках трепетали белоснежные простыни, будто весточки от зимы. На ветвях яблонь наливались плоды, но все никак не могли достаточно округлиться и потяжелеть, и Сипуха шикала на бездельничавших девиц, чтобы те шепотками помогли деревьям. Пташечки кружили вокруг деревьев, подносили лица вплотную к ветвям, чуть ли не опускаясь в их объятия, но ничего не выходило, а Сипуха все бесновалась. Ласточка прижалась к окну и чуть приоткрыла створки, сложила ладони лодочкой и напела пару слов, что прочитала в хозяйской книге. Раздался радостный возглас, и птицы-девицы поспешили к яблоне, что росла под самыми окнами Ласточкиной светлицы. Дерево склонилось под тяжестью огромных, с голову младенца, яблок. В воздухе разлился сладкий аромат. Девицы похватали подолы и передники ровно в момент, когда плоды принялись падать. Зашелестела листва, точно подражая девичьему смеху. И лишь Сипуха была снова недовольна, на сей раз шумом.

На гомон вышел Хозяин. Заложил руки за спину и неторопливо приблизился к девицам, вмиг притихшим в его присутствии. Сипуха выхватила яблоко из рук пташки, кажется, Горлицы, и протянула Хозяину. Тот благодарно кивнул, поднес его к глазам, точно высматривая изъян, и чуть повернул голову, скосил глаза на окно над деревом. Ласточка робко улыбнулась. Губы Хозяина растянулись в довольной улыбке. Отчего-то Ласточке под его улыбкой стало хорошо, как зимой в пятне золотистого солнечного света. Отданное Сипухой яблоко Хозяин принес ей.

Ласточка не сразу поняла, когда начала ошибаться и запинаться. Хозяин сохранял терпение, даже не хмурился. Спокойно подходил к ней и уже привычными движениями брал ее руки в свои, поправляя положение пальцев, клал руку ей на спину между лопаток и приговаривал: «Расправь крылышки, Ласточка». И от звука собственного имени Ласточка заливалась пунцом, чувствовала, как трепещет сердце. И на следующий день опять ошибалась, будто нарочно, а Хозяин отпускал ее пораньше, давал отдохнуть.

И все-таки терпение Хозяина оказалось не безграничным. Он не бранился, не сдвигал брови и не раздувал ноздри, но его слова сделались холоднее, и голос его уже не был так ласков, когда он отпускал птицу-девицу отдыхать. Ласточка мерила шагами свою комнату — от окна к двери и обратно. Когда ноги начинало жечь, она устало падала на кровать, но тут же поднималась и продолжала метаться беспокойной птахой. Сердце билось, стучало в голову настойчивой мыслью: «Что же не так?» Нужно было извиниться перед Хозяином, соткать искусное полотно, чтобы в нем поместилось целое царство с городами и деревнями, дворянами и крестьянами. Да, точно. Ласточка направилась прямиком в комнаты Хозяина, да так и застыла у его притворенной двери.

Золотая лента света лежала на полу, а из комнаты доносился нежный девичий голос, до того сладкий и пленительный, что на глаза навернулись жгучие слезы. Ласточка осторожно приблизилась к двери и заглянула в щелку. Посреди комнаты стояла раздетая донага девица, одна из новеньких. Маленькая ростом, с русыми кудрями и мягким округлым телом. «Пеночка», — вспомнила Ласточка. Хозяин стоял перед ней и разглядывал, как обычно — прямо, не пряча взгляда, а Пеночка пела и пела, даже не прерывая песни, чтобы набрать воздуха в грудь.

— Хорошо, хватит, — оборвал ее Хозяин. Голос его потеплел. — Очень хорошо.

— Спасибо, — кивнула птица-девица.

— Отправишься во двор к Вольноградскому князю. Спой ему пару разков, он тебя женой для своего младшего сына и сделает, — продолжал говорить Хозяин.

Наконец он отвел взгляд, в это мгновение Ласточка будто вновь вспомнила, как дышать. Мужчина пошарил по столу и достал кругленькое зеркальце и протянул его Пеночке.

— Будешь мне обо всем рассказывать, поняла? О чем говорит князь, о чем он думает, не собирается ли он на новую войну с колдунами. Поняла?

— Но зачем? — щебетнула Пеночка.

— Затем, пташечка, что чародеи тебе жизнь спасли, и ты теперь эту жизнь отработать должна верной службой, — произнес Хозяин, на его губах появилась новая, совершенно незнакомая Ласточке улыбка. Холодная, жестокая, хищная. Пеночка затряслась всем телом под его взглядом. Ласточка застыла, ни жива ни мертва. не зная, что и делать.

— Но я же… Не хочу. Не умею. Не буду! — топнула ножкой Пеночка. Колдун удивленно посмотрел на нее. Сложил руки на груди и усмехнулся. Опять недобро.

— Ах, не будешь, — кивнул он и щелкнул пальцами. Алая нить на щиколотке Пеночки лопнула, и девичье тело мгновенно сжалось в пернатый комочек. Пеночка забилась, попыталась взлететь, но крылышки ослабли без полетов, стали тоньше бабочкиных. — Ну, лети тогда, пташечка. Лети. Что же ты не летишь? Отъелась на сытной еде? Как же ты будешь в лесу жить? Как ты в теплые края полетишь?

Он качал головой, но в голосе Хозяина не было ни жалости, ни сочувствия, только едкая насмешка. Пеночка грустно зачирикала. Чародей щелкнул пальцами, обращая ее обратно девицей.

— Передумала?

Пеночка не ответила, лишь всхлипнула и кивнула. Затем подобрала одежду с пола и торопливо оделась. Ласточка едва успела опомниться и отшагнуть поглубже в тень, когда птица-девица выскочила из хозяйских комнат и бросилась на девичью половину.

— Все слышала? — спросил в темноту Хозяин. Девица дернула плечами, стряхивая оцепенение и вошла в покои, встала на место, где только что стояла Пеночка. Хозяин выглядел раздраженным, руки так и лежали скрещенными на узкой груди, брови сошлись на переносице. В глазах гнев и опаска, не кипящая злость, как у Сипухе при виде пролитого молока или просыпанной муки.

— Все, — кивнула Ласточка и набрала в грудь побольше воздуха. — Такую судьбу ты нам уготовил? Шпионить за княжичами и царевичами?

— Для всех, кроме тебя. Им колдовства не досталось, как я ни старался, так, крохи. Им и место рядом с младшими сынами и мелкими советниками, такими же жизнью обиженными. Но не тебе, — он понизил голос, и взгляд его потеплел. Он расслабил руки и шагнул к Ласточке. На мгновение девице показалось, что мужчина вот-вот укутает ее объятиями, и сердце от этого забилось быстрее. Но Хозяин замер в полушаге и лишь слегка коснулся кончиками пальцев ее щеки. — Тебе под стать князь или хан. Ты его очаруешь. Ты его заговоришь. Станешь не моими глазами, а моими руками при дальнем дворе.

— Задача не из простых, — повела плечом Ласточка, на долю мгновения прижавшись щекой к его ладони и тут же отстранившись, точно испугалась собственных чувств.

— Ты справишься, — спокойно и уверенно произнес Хозяин, обхватил ее лицо ладонями, вынуждая смотреть ему в глаза. — Ты самая лучшая из моих пташек, Ласточка.

И, словно ставя печать подтверждения, подался вперед, и коснулся ее губ своими. Птичье сердце забилось, затрепетало и замерло, стоило колдуну отстраниться. В глазах Хозяина теплилось что-то похожее на нежность, но Ласточка чувствовала лишь, как грудь пронзает ледяная обида. Хозяин любовался ею, как искусно расшитым полотном. А в ушах гремели его издевки над Пеночкой.

«Справлюсь», — повторила про себя Ласточка и вернулась в покои.

Она снова сделалась прилежной ученицей чародея. Искусно ткала свои образы, делая их почти настоящими. А в новолуние, когда тело оперялось, пользовалась одиночеством в своей светлице и что было сил била крыльями, покуда они не вспоминали, как взлетать. Не налегала больше на еду, приносимую Сипухой, так что вскоре наряды и сарафаны стали болтаться на ней, как на жерди. Вскоре и чародей заприметил эту перемену.

— Что сталось с тобой, Ласточка? — от нежной заботы в голосе сердце кольнуло.

— Невтерпеж уже ко двору отправиться, — призналась птица-девица, скрывая лошь за девичьей стыдливостью. Хозяин этому только обрадовался и потер руки.

— Ну, коль таково твое желание, покажи, какой из дальних дворов ты хочешь сделать нашим.

Ласточка кивнула и прикрыла глаза, вытянула руки и принялась ткать голубые купола и дома из белого камня, запутанные улицы, выжженные ослепительным солнцем, дворцы, шатры и белые барашки волн, разбивающиеся о волнорезы у гаваней. Город пух и высился, пока самая высокая башня не достигла высоты плеча. Хозяин довольно поцокал языком.

— Сразу видно, перелетная пташка. Что ж, полетишь ты к Золотому Хану, он как раз третью жену себе подыскивает, — он подошел к ней со спины, положил руки на истончившуюся талию и шепнул в самое ушко. — Ты затмишь всех.

Как только снег укрыл землю, Ласточка, укутанная в меха, села в запряженные колдовскими конями. Позади устроились сундуки с приданым и ларцы с нарядами. Хозяин сел впереди и правил конями. Сияющие волны снега вырывались из-под полозьев, а перед глазами мелькали леса и деревни. Так они ехали несколько дней, пока на пути им не встретился еще один обоз, от которого также искрило колдовством. Им правили такие же чародеи, похожие на старых воронов. Они внимательно осмотрели Ласточку, перекинулись парой слов с Хозяином и продолжили путь уже вместе до большого города на побережье. Когда-то, еще в птичьей жизни, беззаботной и теперь казавшейся совсем легкой, Ласточка не раз летала над его крышами. Теперь же она продиралась сквозь грязный снег и сидела в пропахших травами комнатах теремов, где жили придворные чародеи. Те все хаживали к ней и напоминали то, что она уже знала. Что Золотой Хан не должен знать, что Ласточку послали чародеи. Что она должна быть ладна и покладиста, послушна и робка. Хозяин с гордостью повторял: «Она справится».

— А ну, как Хан решит с нее нитку снять, Черан?

До отправления были считанные дни. Ласточка ушла в свою тесную комнатку под крышей и лежала без движения. Сон не шел, но чародеи внизу были уверены, что птица-девица уже давно пребывает в царстве грез.

— Не снимет. Для того нужен серебряный нож. А такие Хан вряд ли рядом с супружеским ложем держит. Да и Ласточка знает, что говорить, — Хозяин повысил голос до приторного писка. — Это оберег из моих родных краев, чтобы сыновья крепкими родились.

Внизу громыхнул мерзкий трехголосный смех. Ласточка сжала пальцами подушку, давя слезы и улыбку одновременно. В птичьем сердечке появилась надежда.

Дальше все шло так, как задумали чародеи. Под покровом ночи прибыли сваты со двора Золотого Хана. То ли колдовством, то ли золотыми монетами, их убедили найти для Ласточки место на корабле, и несколько недель, аккурат между новолуниями, Ласточка провела, страдая от жуткой качки. Хозяин остался на том берегу, лишь иногда его темные глаза появлялись в зеркальце, которое он подарил ей перед отъездом.

Затем был Золотой двор, удушливый и пропахший благовониями. Среди смуглых красавиц бледная и тонкая Ласточка вызывала разве что насмешки и жалость, но Золотой Хан, приземистый и крепко сбитый, тут же очаровался ею. Ласточке достаточно было наслать нетрудный морок, вскруживший бывалому воину голову. На следующую же ночь после новолуния назначили пир. Всю ночь Ласточка махала крыльями, летая по просторным покоям невесты и внутреннему саду с фруктовыми деревьями. «Может, и не плоха жизнь ханской жены? Можно жить себе припеваючи, а по новолуниям летать в саду», — думала она, кружа перед окнами.

В одном замельтешили огни. Ласточка осторожно села у приоткрытых створок и заглянула внутрь. В просторной комнате все было устлано коврами, по ним разбросали подушки, а на расстоянии вытянутой руки поставили низкие столики. Чего там только ни было: и мясо, и рыба, и фрукты, и сладости. За одним из столиков сидели две жены хана в сверкающих одеждах и злобно улыбались друг другу.

— Да, хороша будет нам подруга, — сказала старшая.

— Глядишь, может, хоть она ему сына правильного родит, он и подуспокоится, — промямлила вторая, отнимая от лица руку с мокрым платком. От брови до скулы у нее тянулся пурпурный синяк.

Ласточка испуганно пискнула и вспорхнула с окна обратно в свои покои.

Наутро ее облачили в подвенечный наряд и повели на гулянья. Две старшие жены следовали по обе стороны от нее, сокрытые покрывалами, чтобы не отвлекать восторженные взгляды от невесты. А Ласточка все считала, как далеко солнце от горизонта. Залы для пиршеств сменяли друг друга, музыканты и акробаты без устали развлекали гостей. Толпа ликовала, когда Золотой Хан с невестой проезжали в повозке из одного дворца в другой, где их снова ждали музыканты, акробаты, шуты и горы яств.

Только солнце скрылось за горизонтом, празднество замедлилось. Захмелевший Хан на радость гостям наглаживал колени сидевшей рядом с ним молодой жены и приговаривал:

— А чего желает красавица-жена на свою первую брачную ночь?

Ласточка невинно захлопала ресницами.

— Серебряный кинжал из оружейной Хана

.

— На что тебе он, если у тебя будет кинжал твоего мужа? — разразился хохотом Хан, и сидевшие рядом мужчины подхватили.

Ласточка сладко произнесла:

— В моих краях верят, что это к здоровому сыну.

Лицо Хана вытянулось. Он тут же приказал принести кинжал к брачному ложу, а вскоре и сам повел молодую жену туда.

Не успел он опуститься на постель, Ласточка вскочила сверху, потянулась к кинжалу и, прежде, чем муж завопил, перерезала алую нитку.

Хан заорал нечеловеческим голосом, глядя, как на месте прекрасной жены остается лишь ворох одежды. В покои ворвались слуги и солдаты, но никто не увидел жены.

Не увидел никто и выпорхнувшей в окно ласточки с алой ниткой в клюве. В ту ночь открылись замки на женских покоях и сокровищницах. Говорили, что и две другие ханские жены исчезли в той неразберихе.

А еще говорили, что то тут, то там появлялась черноволосая чародейка, искусно ткавшая мороки, и охотились на нее и людские дворы, и чароде