Laterna Magica

Laterna Magica (волшебная лампа) — изобретение А. Кирхера, проекционный аппарат, распространённый в период с XVII по XX вв., состоящий из отверстия для объектива, корпуса с источником света и пластин с изображениями.

Я живу в богом забытом посёлке под названием Суму. Он окружён густым карельским лесом и тихо внемлет бурным потокам местной реки. Ближайший город к нам, город К., находится в двадцати километрах, однако даже несмотря на это, в Суму редко ходят автобусы. Объяснение этому достаточно простое: здесь почти никто не живёт. Лишь изредка можно увидеть на двух единственных улицах пару-тройку усталых и дряхлых стариков, ненужных и брошенных. По ночам подрывается истошный вой собак вкупе с рёвом машин, что мчат по трассе на огромных скоростях.

Тихое, спокойное место, обречённое в скором времени окончательно опустеть и погибнуть. Готов поспорить, что однажды никто уже и не вспомнит о том, что оно вообще когда-либо существовало. Гниющее, сыреющее, крошащееся – оно медленно саморазрушается. Старики, что живут здесь, уже даже не жалуются: знают, что обращаться в управляющую компанию бесполезно. Зачем спасать что-то заведомо мёртвое? И речь здесь не только про здания.

Я вырос здесь, в Суму, и помню те времена, когда посёлок процветал. Чуть поодаль от нас находится работающая и по сей день гидроэлектростанция, на которой когда-то трудились местные работяги, среди которых был и мой отец. Мама днём и ночью пропадала на заправке, где была директором. Я почти не видел её.

Каждодневно ходили автобусы: многочисленных сумусских детей необходимо было везти в школу, находившуюся в соседнем посёлке. А ведь ещё лет десять назад улочки полнились детскими голосами: мы вместе смеялись и плакали, и в этом кусочке цивилизации, окаймлённым лесом, мы были как никогда близки друг с другом. Летом на лавочках рассаживались старики: они смотрели на нас и о чём-то судачили. Белый камень заливало тёплое летнее солнце.

Теперь здесь едва ли можно найти хоть одну живую душу. Старики умирают, а все остальные бегут отсюда при первой же возможности перебраться в город. Признаться честно, я бы и сам не прочь переехать туда исключительно ради удобства, но понимаю, что Суму — вот оно, моё место силы. Только здесь, в немоте улиц, я обретаю долгожданный покой.

Недавно мне исполнился двадцать один год, и в этот же двадцать один год я осиротел: из моих близких не осталось никого. За несколько лет умерла вся моя родня, и произошло это настолько стремительно, что я не успевал оправиться от бесчисленных трагедий. С тех пор я стал затворником.

Каждое утро во мне отзывается ноющая боль, непомерно сильная, словно переходящая от душевного воплощения к физическому. Я открываю глаза, и тотчас же на меня нападает непреодолимое чувство тошноты, а с ним – невыносимая головная боль, словно кто-то вбивает в мой мозг раскалённые гвозди. Порой я уже не справляюсь без многочисленных лекарств, среди которых я перестал различать анальгетики, антидепрессанты и транквилизаторы. Все они смешались в единую горсть белых-белых абсолютно одинаковых таблеток. Мне повезло работать из дома, что сделало мою жизнь проще. Ведь никто не видит моего искажённого болью лица.

Конечно, порой возникают проблемы: то соседям что-то нужно, то приезжает доставка из города, то самому хочется выйти и подышать свежим воздухом. Но в целом именно сейчас я полностью доволен своей жизнью. Безусловно, я всё ещё скорблю по умершим родным, однако в такие моменты в сознание моё закрадывается крайне пугающая мысль: теперь на мне нет никаких обязательств, вызывавших во мне тревогу.

Но об этом, наверное, чуть позже. У меня вообще само по себе крайне запутанное сознание. Наверное, так влияет моё долгое пребывание в одиночестве. Оно сказывается на многом: уже с несколько месяцев я не слежу за собой, редко моюсь и почти не бреюсь. В зеркале я вижу грубую щетину и лицо, испещрённое сыпью. Чуть ниже, на шее — расцвёл расчёсанный в мясо дерматит. Да, в последнее время я страдаю от ужасного, раздражающего зуда. Мне слишком тяжело встать с кровати и помыться. Мне слишком тяжело совершать даже самые простые действия.

Теперь мне не для кого приводить себя в порядок. Не с кем говорить. Некого звать на чай. Я брожу один по двухкомнатной квартире с затёкшим потолком и отсыревшими стенами и шепчу в пустоту. Порой где-то громко мяукает кошка, и я насыпаю ей корм. Порой по стенам мимолётно проскальзывают тени, но я не пугаюсь их: я привык. Для человека, лишившегося семьи и возлюбленной, и это уже какая-никакая компания.

Иногда я сталкиваюсь с тем, что уже не различаю сна и реальности между собой: всё смешалось в безобразную серую массу. Вечерами, когда я нахожусь дома один или выхожу в лес, меня одолевает странное чувство, будто бы кто-то следит за мной. Пристально, не моргая. Отовсюду ко мне подбирается запах гниения и сырости. Временами я слышу голоса тех, кого мне довелось потерять, и это не может не пугать меня. Знаете, это достаточно жутко, – ощущать, что тебя зовут те, кто давно уже мёртв.

А ведь всё началось несколько лет назад… Простите мне мою прерывистость, бога ради. Я только что обратил внимание на старую фотографию, хранящую в себе кусочек хрупкого и безвозвратно погибшего счастья. Обратите внимание на фотографию в отсыревшей и разваливающейся рамке на моей тумбочке. Тут я и мои родители. Папа с мамой улыбаются, а я радостно размахиваю только что купленным самолётиком, сидя у отца на плечах. Я очень люблю эту фотографию: она напоминает мне о лучшем времени в моей жизни – раннем детстве.

Одним из последних людей, которых я потерял, стал мой родной отец. Эта утрата здорово подкосила меня: я имею привычку болезненно привязываться даже к тем, кто причинял мне вред. Любить их, несмотря ни на что, прощать из раза в раз. И, конечно же, переживать смерть близкого человека всегда тяжело, особенно когда это происходит столь неожиданно.

Мой отец не был безгрешным человеком. Наоборот, он причинил и мне, и всей нашей семье слишком много боли. Отец мой трудился на гидроэлектростанции, где занимал должность инженера. Тогда его профессия считалась престижной, а потому хорошо оплачивалась. У него было всё: хорошая работа, жена, маленький сын. И бутылка. Много бутылок этой мерзкой прозрачной дряни, именуемой водкой. Он пил, что называется, «по-чёрному».

В трезвости этот человек выглядел эталоном спокойствия: никогда ни на кого не кричал, славился своей доброжелательностью и вежливостью, пусть и держал со всеми определённую дистанцию. Из-за его отстранённости и невозмутимости мне порой даже казалось, что мой папа — робот. Руководство и сотрудники ГЭС знали его как исполнительного и ответственного работника, у которого всегда всё под контролем. Щедрый муж, мудрый отец, отзывчивый сосед — таким его знали все. Но, к сожалению, не мы.

Мы знали его другим. С самого детства у меня был только один страх — найти бутылку в пакете с продуктами. Все знали, чем это чревато, но никто не мог сказать и слова против. Все просьбы разрушались одним единственным аргументом: «Я устал». По вечерам он превращался из человека в настоящее чудовище, лишённое всякого сострадания. Как только находился повод поругаться, отец начинал кричать, и крик его походил на рычание неведомого дикого зверя. Стены словно дрожали от каждого произнесённого им грязного слова в адрес моей матери.

Каждый мой вечер был бесконечным переживанием за их жизни и здоровья, сопровождаясь ужасно громкими криками и битой посуды. Порой глухо гремели стены: отец прижимал к ним мать и душил, пока та не начинала задыхаться. Играл с ней, как кот, собирающийся убить раненую им птицу.

Моя мама всегда ходила в закрытой одежде: отец не бил её только по лицу, чтобы никто не знал, какой он на самом деле. Но я видел, как на ней распускаются цветы боли: синие, фиолетовые, жёлтые. Видел кровоподтёки, царапины, порезы. Сметал веником клоки её светлых волос, вырванных в порыве драки. Порой мать пыталась ударить его об угол двери или стола, чтобы тот потерял сознание. Не помогало. Больше всего на свете я желал, чтобы в нашей семье воцарился мир. Есть ли что-то более болезненное, чем наблюдать, как близкие тебе люди каждый день медленно убивают друг друга?

Я сидел у себя в комнате, под столом, и плотно-плотно закрывал уши. Тогда я ещё не знал, что меня ждёт, стоит мне чуть-чуть подрасти. Когда я перешёл в подростковый возраст, бесконечная брань полилась и на меня: отец часто жаловался на мою непонятливость, грубость, тупость и безалаберность. Криворукий, жалкий и недостойный — таким я был для него. «Если не можешь учиться, то вали работать: буду я тебе ещё жрачку и сигареты за свои деньги покупать. Ты здоровый лоб и можешь сам себя обеспечивать!» — сказал он мне в вечер, когда я впервые поднял на него руку.

С тех пор драки с отцом стали частью моей повседневности: каждый вечер, когда он напивался, я либо защищал зашедшую проверить нас мать, либо становился жертвой его словесных нападок. Мне было мерзко от себя: как только рука может подняться на родного отца? Что же я делаю? Но инстинкт самосохранения навязчиво шептал: «Либо он тебя, либо ты его».

Порой я бросался на него первым, заслышав крик матери. Не мог позволить, чтобы это животное, этот зверь трогал самого дорогого человека в этой семье. С каждым годом я становился лишь сильнее, и он уже не мог сопротивляться. Но даже тогда, вжав его в диван и крепко держа его за руки, я не пытался останавливать себя. И бил, бил нещадно, так, чтобы он понял, как это больно. Отец не понимал, а наутро уже и не помнил ничего.

А потом я закрывался в комнате и рыдал. Навзрыд, истошно, теряя голос. Кусал подушку, чтобы не быть слишком громким, отчего вскоре в ней появились многочисленные дыры. Бил себя, царапал ключицы и грудь, надеясь хоть так успокоить разрывающуюся в противоречиях душу. И каждый раз, когда на следующий вечер он возвращался с работы, я мог лишь беспомощно смотреть на него, не смея выдавить из себя хоть одно слово. Комом в горле замирало дурацкое «прости». Я любил отца, больше, чем кто-либо другой, в каком бы состоянии он ни был.

В трезвости он был хорошим отцом: мы часто катались к тётке в Мурманск, и каждый раз я открывал для себя новую музыку. Мы говорили о жизни, и его шутки вызывали во мне улыбку. Казалось бы, человек попросту травил достаточно бородатые анекдоты, но его харизма заставляла воспринимать их совершенно по-другому. На пустынных участках трассы он садил меня за руль и учил водить машину. На удивление терпеливо и спокойно. В его чистых голубых глазах сияла гордость.

Порой мы могли вечерами сидеть на веранде и вспоминать прошлое: отец часто возил меня в детский сад перед работой. Раздевал, отдавал в заботливые руки воспитателей, от души смеясь над любой смороженной мною глупостью. Он смотрел на меня и не мог поверить, что время пролетело так быстро: вчера еле достающий до шкафа, сегодня я перерос его самого. Совсем скоро мне предстояло выйти в самостоятельную жизнь, и отец искренне верил, что у меня всё сложится лучше, чем у него.

Он умер в декабре. Нелепо и быстро. Этого никто не ожидал. Вечером он почти не пил: мы впервые за долгое время ужинали за одним столом. Отец налил мне стопку водки, и мы поговорили по душам. Папа выглядел необычно уязвимым. Настолько, что я решил поделиться с ним радостной новостью – мы с Жанной помолвлены. Высохшее лицо его, испещрённое морщинами, красное, беззубое, впервые за долгое время не искажала гримаса гнева. Он улыбался. Поздравлял, подшучивал и сам же смеялся, а потом поутих. Попросил прощения, пронзительно глядя мне в глаза, признав, что они с мамой совершили много ошибок. Мы обнялись, и я почувствовал небывалую лёгкость на душе. Договорившись завтра пригласить Жанну и открыть в честь такого дела лежащие «на особый случай» закрутки, мы разошлись по комнатам. Уснуть мне удалось удивительно быстро.

Утром я проснулся достаточно рано и направился на кухню за стаканом воды. Неладное почувствовал, только-только встав с кровати: ноги обдало мертвецким холодом, словно откуда-то с улицы задувал морозный воздух. Пахло сыростью. Я вышел из комнаты и обнаружил, что открыта дверь в подвал. Это показалось мне достаточно странным, ведь туда никто не заглядывал несколько лет. Предположив, что он может быть там, посветил фонариком. Отец лежал на полу, распластавшись в неестественной, изломанной позе. Уже холодный. Мёртвый. Рядом одиноко лежала бутылка из-под водки. От страха я не смог даже пошевелиться: лишь дрожал, тщетно пытаясь проглотить застрявшую комом в горле подступающую истерику. Это действительно был он. Мой папа. Папа, с которым ещё вчера мы обсуждали поездку к тёте в Мурманск. Он был таким необычно весёлым и даже счастливым. Обнимал меня, повторял: «сынка, сынка».

Хоронить всеми любимого коллегу, Михал Владимировича, пришли многие, причём лица некоторых были мне совершенно незнакомы. В сердце непрерывно кололо: даже несмотря на его алкоголизм и агрессию, я любил его. Он всё ещё был, в первую очередь, моим отцом. Дома на меня напала паника и удушающий приступ истерики: я буквально захлёбывался в рыданиях. Мне казалось, будто бы кто-то пристально глядит на меня, следует по пятам и чего-то требует. Я стал бояться зеркал: ночью они делались ещё более жуткими, чем днём. Из зеркала на меня словно смотрел Совершенно другой человек.

С тех пор в моей жизни появились бесчисленные кошмары, причём нередко повторявшие друг друга. Сознание переносило меня в тёмное помещение, потолок которого был усыпан мириадами глаз, смотрящих прямо на меня. В воздухе стоял устойчивый запах перегара и рвоты, порой — ещё и спирта. Пространство вокруг наполнялось звериным рычанием и оглушающим омерзительным звоном.

Ноги спотыкались о многочисленные пустые бутылки, из-за чего тело кубарем катилось с бесконечных лестниц. Отовсюду что-то бормотали многочисленные голоса, и все они смешивались в один неразборчивый поток звука. Конечности не слушались: меня будто то пинали, то тянули, то толкали. Спина, руки, голова — всё с силой билось о ступени, причиняя ужасную боль. Падение — бесконечно.

Затем всё как будто бы сметалось в безумную и безудержную спираль, что засасывала в себя все объекты, находившиеся в помещении: разбросанную еду, пустые бутылки, лестницы, даже линии, тени, свет, и, конечно же, меня. Каждую ночь я просыпался в холодном поту и дрожал от страха. Я смотрел в потолок, и мне виделась в нём всё также воронка-спираль.

С тех пор мне стало страшно оставаться дома в одиночку: из подвала слышался запах перегара и рвоты, до боли знакомый с детства. Порой сознание моё будто застывало, и очертания родной квартиры смешивалось в водовороты, от которых ужасно кружилась голова и тошнило. Без отца стало одиноко и страшно. Алкоголь забрал его насовсем.

Я не ощущал ничего, кроме давящей на меня прессом апатии: стоило лишь понадеяться на то, что всё стало налаживаться, как судьба обрубила мне все пути к примирению с отцом. После уезда полиции и скорой, я заперся в душе и долгое время стоял под струями холодной воды. До тех пор, пока кожа моя не начала отдавать оттенками синевы. Я не ощущал ни времени, ни пространство: вокруг был только я сам и мои мысли, а внизу – водоворотом утекающая в небытие вода.

Из раза в раз я думаю о том, что, окажи я хоть какую-то помощь ему, предложи лечение от зависимости, он не погиб бы в ту ночь. Чувство вины гложет меня и по сей день. Если бы я посидел с ним подольше и помог достать из подвала то, за чем он туда вообще спускался. Вместо того, чтобы вытащить его из бездны, я лишь молча позволял ему губить себя.

Порой я чувствую, как рука отца ложится мне на плечо, как раньше, когда он был добр ко мне. В такие моменты я словно слышу его голос, а потом испуганно озираюсь по сторонам: может, со мной что-то не так?

Знаете, я часто думаю о том, что моя боязнь проявлять инициативу оказывается губительной для окружающих: если бы только я был к ним более внимателен, если бы только позволил им подойти ближе и не закрывался. Моё сознание часто затягивает меня в ужасный омут собственных мыслей, спиралью закручивающихся вокруг одной-единственной, озвучить которую мне не хватит сил. В глубине водоворота всегда была бездна безграничного одиночества. Увы, даже в собственной жизни я не более чем беспомощный наблюдатель.

Папа был со мной до конца. Продолжал растить меня даже после развода. Моей матери повезло уйти от отца задолго до его смерти: она встретила хорошего человека и вскоре вышла за него замуж. Она ушла, а с ней ушла моя причина жить дальше. Я остался с ним один на один. Мама поселилась в квартире этажом выше и, конечно, порой навещала меня, однако после и даже её мнимое присутствие в моей жизни сошло на нет. Появился Кирюша.

Кириллу повезло с самого рождения: полная семья и непьющие родители, достаток и внимание со стороны матери, её любовь, забота, ласка. То, чего я не видел, потому что она постоянно работала, а теперь, в связи с появлением Володи, она могла полностью посвятить себя домашним делам и воспитанию детей. Я был рад за неё: она наконец-то начала улыбаться. Я впервые увидел её счастливой.

Я любил Кирилла, и даже порой оставался с ним: малой тянулся ко мне, равнялся на меня, часто звал играть во двор. Как сейчас помню: мы гоняли мяч с местными ребятами, гуляли по лесу в поисках грибов и ягод, пару раз даже выбирались на рыбалку. Моё сердце, как мне всегда казалось, радовалось за него, пусть он и забрал у меня самое ценное. Я верил, что в нём смогу обрести счастливую семью. Он любил меня, искренне и безусловно. Я отвечал ему тем же.

Мамины соцсети всегда пестрили фотографиями счастливой семьи: вот они с Володей и Кирюшей в отпуске, вот день рождения, вот утренник в начальной школе. Со мной фотографий всегда было мало: мама не приходила на линейки и праздники в школу, оправдываясь завалами на работе. Кириллу доставались дорогие и хорошие подарки, а меня в один из годов она забыла поздравить с днём рождения. Вспомнила в десять часов вечера.

Ночами я представлял себя на месте Кирилла: немо шевелил губами, разговаривая с созданным моим же сознанием призраком матери. Гладил себя по засаленным волосам, представляя её руки. Желал спокойной ночи. Впоследствии это вошло в привычку, и поутру я смотрел в противоположный угол комнаты и улыбался, шепча: «Доброе утро, мама».

Мне казалось, что я должен был уступить реальную мать Кириллу: я же старше. Это стало моим утешением, в то время как я всё больше отказывался от этого мира в пользу своих фантазий. Звуки и образы вокруг меня словно засасывала в себя невидимая спираль, и я был ей благодарен.

С нами мама не была такой счастливой. Никогда. Даже на фотографиях она угрюма или безэмоциональна. Я пересматривал их и плакал, чувствовал, как разгорячённые солёные дорожки обжигают кожу. В горле вставал ком. Обидно. Обидно и больно. Я никогда не вызывал у неё такого восторга, такой гордости, да даже любви.

Порой мы ругались, и я высказывал ей всё, что накопилось за долгое время, слыша в ответ лишь обвинения и оправдания. Мама не видела проблемы. Мама не знала ни о каком дефиците внимания. Сказал бы спасибо, что был одет, обут и накормлен. Мы замолкали только под плач Кирилла: он обнимал нас, рыдал и просил помириться. Я не отталкивал его: понимал, что малой ни в чём не виноват.

Зато было то, в чём определённо моя вина. Это случилось в марте. Мы вышли в лес, близ электростанции, на прогулку. Я был беззаботным (за исключением проблем с отцом) десятиклассником, он только-только заканчивал второй. Начались весенние каникулы. С ними пришло солнце, бездонные лужи и гололёд. Трава ещё была жухлая, жёлтая, а подо льдом проглядывались чёрные мёртвые листья.

В тот день над рекой стелился непроглядный белый туман. Кирилл бежал впереди, и я пристально следил за детским силуэтом в красной куртке. Порой, когда он рисковал поскользнуться, я резко хватал его за капюшон и останавливал. Мало ли, в воду ещё упадёт. Мама бы мне этого не простила никогда. Надрывно шумела ГЭС.

Она всегда казалась мне жуткой: огромным белым кубом она высилась над рекой, как бы показывая власть человека надо всем, что его окружает. Воды реки смиренно подчинялись ей, бурными потоками проходя через водоочистительные сооружения. Сильное течение вызывало во мне непреодолимое чувство тревоги: животный страх внутри меня вторил, что вот-вот обрушится мост, и я буду поглощён этой самой рекой.

В тот день я тоже заворожённо смотрел на неё – на воду, которую до ужаса боюсь. Белые волны набирали силу и стремились вдаль. Шум вытеснял всё остальное: я не слышал ни птиц, ни ветра, ни машин.

Я отвернулся лишь на минуту, чтобы прикурить. Сигарета выпала из моих рук, стоило мне услышать громкий плюхающий звук. В ужасе я посмотрел на бурую тёмную воду. В сильном потоке её ускользало красное пятно. Боже, он упал в реку. Кирилл кричал, а я стоял, словно окаменевший, не в силах пошевелиться. Вода уносила его всё дальше, и я с ужасом понял, что произошло. Рука потянулась к телефону. Экстренные службы. Дядя Вова. Мама. Я отзвонился всем.

Тело так и не нашли, но смерть Кирюши оставила на нас на всех неизгладимый след. Обычно улыбчивый дядя Володя стал мрачен и угрюм, он замкнулся в себе и редко стал звать меня в гости. Я не мог жаловаться: сам виноват, что не уследил за ребёнком и причинил им столько боли. Мама и вовсе едва ли не сошла с ума: вскоре её поставили на психиатрический учёт с тяжёлой формой депрессии. Она не пила, не ела, не говорила. И совершенно не хотела меня видеть.

Мне было плохо: меня непрерывно рвало, кожа опухла и потрескалась от бесконечных рыданий. Отец пил. Я смотрел в зеркало и не мог простить этому лицу его слишком живой цвет. Я смотрел на изодранные в кровь пальцы и не мог им простить, что они не держали Кирю за капюшон постоянно. Я стремительно терял вес, и каждое утро видел в зеркале обтянутый кожей череп.

Однажды я даже разбил зеркало в ванной. Это было в ночь на сороковой день: я пошёл в душ и долго стоял под едва тёплой водой. Внутри копошились черви. Они медленно сжирали меня, а я ничего не мог с этим поделать. Лишь думал, что убью их, если замёрзну сам. Но их становилось больше. Не только внутри, но и вокруг меня: в волосах, в еде, в постели. Сколько бы ни убирал, они плодились с бешенной скоростью.

Под глазами, которые смотрели в нужный момент явно не туда, появились яркие серые круги. Я лишился сна. Во сне меня преследовали до боли знакомые образы: шумящая бурая река и белый-белый непроглядный туман. Влажная одежда липла к телу и холодный весенний ветер заставлял его непрерывно дрожать. Я чувствовал каждую капельку, стекавшую с мокрых волос по лицу.

Вокруг было мокро и пахло влажной землёй. Вдали мелькало серое здание гидроэлектростанции. В воде то и дело образовывались всё новые и новые воронки, сливаясь со временем в одну-единую, огромную, что затягивала в себя всё. Отовсюду слышался детский плач. В водовороте мигали красные пятна. Из-под ног резко ушла земля. Меня затянуло внутрь. Я пытался кричать, только не мог издать ни звука. И на этом моменте просыпался по звонку будильника. Начинались отвратительные школьные будни, от которых меня спасала мною же придуманная мать. Я стал всё чаще видеть её за пределами комнаты, и это отчасти пугало меня.

Никто не понимал, что я ищу и куда смотрю, и лишь некоторые старожилы нашего посёлка испуганно перешёптывались, видя меня. Нервно и тихо здоровались, а воображаемая мама шла рядом. Она постоянно держала меня за руку и улыбаясь, внушая странное ощущение спокойствия везде, где не было воды. Среди спиралей она была единственным объектом, остававшимся без изменений.

Порой меня опутывал странный холод, как бы тепло я ни одевался. Порой волосы и руки становились как будто мокрыми, и я буквально чувствовал, как капли стекают по моему лицу. Наверное, это были слёзы. Что же ещё? А может, это действительно была вода. Я и сам уже не понимаю собственных чувств: зрение, слух, обоняние, вкус, осязание – все они обманчивы. Уже даже и не знаешь, чему верить.

Я почти перестал навещать родную мать, ровно до тех пор, пока не умер отец.

После смерти Кирюши мать слегла. Замкнутая, безвольная и безэмоциональная, потерявшая обоих мужей и сына, она уже не была похожа на человека. Ещё теплившийся в моём сознание образ, сложившийся в детстве, рассыпался окончательно, разбиваясь о холодную и пугающую реальность. Четыре месяца назад она попала в больницу: мне повезло найти её раньше, чем случилось непоправимое. Она оказалась в реанимации.

Очнувшись, мать пронзила меня максимально болезненным взглядом. «Почему?» — спросила она, схватив мою руку. Я понял, что она хотела умереть. «Я хочу, чтобы ты жила и была рядом» — не скрывая, ответил ей, поглаживая по поседевшей голове. Внутри всё сжималось от боли: передо мной лежал человек, который перестал жить уже давно, ещё с тех пор, как не стало Кирилла.

Она не видела меня. Не воспринимала, словно чужой человек выдёргивал её из долгожданного забвенного омута. В водянисто-серых глазах собирались слёзы, стекали по щекам, и я проводил по них платком. Она сжимала моё запястье, пыталась остановить, но после молча мирилась с происходящим. Я не понимал, почему не могу стать её новым смыслом, её причиной жить.

Воображаемая мать смотрела на неё не то с тоской, не то с презрением во взгляде. Клала руку мне на плечо и просила подождать: всё ещё наладится. В конце концов, у меня есть она. Рядом с ней в мою душу закрадывалось хрупкое и недолговечное чувство спокойствия. Порой я даже не понимал, с кем из них говорю сейчас: с реальной ли? воображаемой ли?

Психика материальной матери пошатнулась: она то впадала в апатию, то проваливалась в детство и становилась капризной и вредной. Мама могла кричать, биться в истерике, рыдать и пытаться драться. Выгоняла из комнаты, говоря, что не хочет никого видеть. Я сидел под дверью, и слух мой улавливал её тяжёлое дыхание и всхлипы.

Я не узнавал её: в детстве она была боевой и полной энергии, всегда защищавшей меня от нападок отца. Мама всегда достигала своих целей, пусть и не располагала огромными средствами. «Тот, кто хочет что-то изменить, всегда найдёт способ это сделать» — говорила она, притаскивая домой очередную коробку с новомодной техникой.

В браке с моим отцом её отличала грубость и резкость: порой я часами стоял в углу, если смел шуметь, пока она отдыхала после ночной смены. Это научило меня терпеть боль и передвигаться бесшумными, невесомыми шагами по квартире, и даже когда однажды на руку случайно вылился кипяток, я не издал ни звука.

С Вовой она стала совсем другой: была легка и весела, и даже лицо её потеряло всякий след усталости. Её глаза излучали радость жизни и любовь к жизни, в большей степени — к Кириллу. Чувствовал ли я обиду? Определённо. Мне хотелось стать частью её идеального мира. Мне хотелось бы быть её счастьем.

Но я виделся ей лишь блёклым призраком, что настойчиво заставлял её жить: кормил, принуждал принимать таблетки, возил по врачам, не жалея денег на такси до города. Мама вскоре и вовсе перестала сопротивляться, полностью отдаваясь моей воле. В свои сорок лет она походила на постаревшую шарнирную куклу. Пустую и бесчувственную марионетку.

Воображаемая мать становилась настойчивее: ей не нравились мои попытки угодить настоящей. Хотя, я и вовсе не уверен, кто их них мог таковой являться. Однажды ночью она снова положила руку мне на плечо. «Не будет ли лучше, если я останусь единственной твоей мамой? – спросила она меня, – Ты же и сам прекрасно знаешь, что память о человеке тревожит меньше, чем его существование. Можно любить и не иметь обязательств. Любить и не пытаться понравиться заведомо разочарованному в тебе человеку». Я впервые оттолкнул её. Закрылся в комнате и рыдал. Впервые за долгое время решился выйти в душ и помыться, смывая с себя дурные мысли и усталость.

В ночь на девятое мая мамы не стало: причину смерти установить не удалось. Более того, я категорически отказался от вскрытия, а потому всё списали на приступ. Утром я зашёл в её комнату, принёс заранее приготовленный завтрак, и с ужасом выронил поднос. Стеклянные глаза её смотрели в никуда. Холод мёртвого тела обжигал, точно лёд. Только не физически, а морально.

Я вспоминал увиденный накануне кошмар: меня окружала пустота, пестрящая красным и белым цветами. В нос бил резкий запах спирта и медикаментов, словно я оказался в аптеке. Вокруг — ни души. Тело опутывала колючая проволока, больно впиваясь в кожу, царапая её до крови. Под ногами хрустели таблетки: весь пол был усыпан таблетками! Надрывно пищали аппараты, где-то вдали мигали огни. Писк становился лишь громче. Настойчивее. Ноги спутывали провода. Из ниоткуда на полу образовывалась густая белая пена с отвратительным запахом, неумолимо поднимаясь к потолку. Она поглотила меня так же, как позднее сознание моё поглотило чувство пугающего и мучительного одиночества.

Потерявший всех своих кровных родственников, брошенный своей вчерашней невестой, я и оказался один на один со своими мыслями и собственным воображением. Из ночи в ночь меня мучили кошмары, а воспоминания из разных периодов жизни словно сливались между собой настолько, что нельзя было точно установить, что и когда произошло. Особенно после того, как ушла та, кто хоть как-то возвращал меня в реальность. Она совсем недавно уехала. Насовсем. Просила не искать её и попытаться начать всё сначала.

Жанна покинула меня задолго до своей смерти. Мы всегда были вместе, с самого раннего детства. И с детства же мы поклялись любить друг друга вечно. Она стала моим лучиком света, моей главной причиной жить: мы планировали уехать из Суму, поступить в универ, завести котов и жить счастливо в небольшой квартирке на окраине. Порой мне казалось, что в этом человечке бог заложил всю ту любовь и понимание, которых мне не хватало в отношениях с близкими.

Любовь к Жанне была для меня всем: я стал зависим от неё. Не мог позволить кому-то прикоснуться к ней, не мог долго переносить разлуку, и каждый раз скорбел, словно она умерла, а не уехала. Её изящные черты, её тепло и касания нежных рук заставляли меня трепетать и улыбаться, искренне и тепло. Она принимала меня любым. Что бы ни случилось.

Но после смерти матери всё рухнуло: мы стали друг от друга отдаляться. Жанна могла днями не отвечать на звонки и сообщения. Это заставило меня волноваться: неужели она решила меня бросить? Но почему тогда просто не поговорила со мной? Быть может, случилось что-то? Я пытался прийти к ней домой, но двери никто не открывал. Странно.

Однажды я встретил Жанну у реки: она была бледна и напугана и, завидев меня, собиралась бежать, но я остановил её. В её взгляде отчётливо читался ужас. Я приобнял её, согревая горячими ладонями замёрзшие плечи, и прижал к себе. Нужно разобраться, что случилось. Неужели кто-то обидел? Но почему избегает именно меня?

Жанна говорила кратко и холодно: её пугало то, как стремительно из моей жизни уходят все, кто причиняет мне боль. У неё создавалось впечатление, словно меня окружает какая-то тень нескончаемых страданий, и ей не хотелось бы тоже попасть под её руку. За последний год ушли три человека, и таких совпадений, как она сказала, не бывает.

Я попытался успокоить её, но всё тщетно: она вырывалась и просила оставить её в покое. Говорила, что всё случившееся должно оставаться в Суму, а она уедет как можно дальше и начнёт жизнь заново. Я отступил. Она уехала.

Вчера мне снова снился сон. Я уснул в кресле, а очнулся в затхлом вонючем подъезде. Вокруг было темно, заколочены все двери. Вокруг всё пульсировало. И снова чёртова проволока сковывала мои движения. Тело пронзала ужасающая боль, отовсюду эхом било по ушам тяжёлое дыхание, мычание и стоны. Болезненные стоны. Вырвавшись из железных пут, я побежал наверх.

Наверху меня ждало ужасное зрелище. Повешенная. С потолка свисала безликая белая женщина, повешенная кем-то вниз головой. Руки её были вывернуты и безвольно болтались в воздухе. Она вся светилась, разгоняя собой подползающую ко мне темноту. Увы, она оказалась слишком слаба, и вскоре чёрная плотная жидкость поглотила нас обоих. Я в ужасе проснулся. В окно пробивался мертвенно-бледный лунный свет.

Рядом была только мама. Та самая воображаемая мама. Тянула руки ко мне и звала с собой, прося ни о чём не беспокоиться, ведь больше не будет больно. А затем рассеялась, и сознание моё стало как никогда прежде ясным. Моё сознание более не нуждалось в антистрессе, но по-прежнему не оставляло мне возможности ощущать время и пространство.

Я не живу. Существую. В моей жизни не осталось решительно никого, кто смог бы утешить меня: я брожу один в двухкомнатной квартире и смотрю в пустоту, ловя в ней пугающие и откуда-то до боли знакомые образы. Я не моюсь уже полтора года, и оттого ослабшее тело моё постоянно страдает от непрекращающегося зуда. Ко мне невозможно подойти ближе, чем на метр, ибо уже с такого расстояния, по словам соседей, от меня начинает разить потом. На старом сером свитере расплылись огромные жёлтые пятна.

Кто я теперь? Есть ли смысл в дальнейшем существовании, если я и так обречён догнивать с этим увядающим и уже не старающимся цепляться за свою жизнь посёлком? Вряд ли. С каждым годом население его всё редеет и редеет, и многих провожают в последний путь такие же старики, как и сами покойники. Их не станет, и исчезнет память о них. Не станет меня, и больше некому будет вспоминать обо мне, кроме Жанны. Должно быть, сейчас ей намного лучше, чем со мной. Хочется верить, что хотя бы её жизнь сложится удачно.

Меня отовсюду преследуют тени, принимающие очертания близких мне людей: на площадке частенько мелькает детский силуэт. Он приветливо машет мне ручкой и словно зовёт с собой, постепенно удаляясь к реке. К ГЭС. К этой ужасной массивной штуке, шум от которой словно проникает в каждую клеточку моего тела. Я ненавижу её. Я боюсь её. И каждый раз, видя воду близ неё, я ощущаю, что меня тоже засасывает в тёмную бесконечную воронку.

Другие настигают меня чаще в доме, чем вне его: я вижу их на кухне и в ванной, и они стоят недвижно, словно глядя на меня. Но стоит подойти поближе, как они исчезают. Порой в моей тихой квартирке слышатся полные сожаления женские вздохи, и по телу моему пробегает дрожь. Иногда слышится кашель, а по ночам – навязчивый шёпот, прекращающийся, стоит только открыть глаза.

Мне страшно.

Страшно и одиноко, но я не могу пересилить себя и выйти наружу, уехать из Суму подальше и не возвращаться. Где бы я ни был, куда бы ни отправился, они есть везде – вода и мерзкие, дотошные спирали.

Я хожу по комнате, и вновь отовсюду повылезали спирали. Иду в ванную комнату и умываю лицо. На нём застыла гримаса ужаса, а стеклянный взгляд мой прикован к зеркалу.

ЗЕРКАЛО

Я смотрю на себя из зеркала. Я смотрю на безликого бледного человека, испещрённого акне и дерматитами. Он чешется. Бешено, гневливо чешется, раздирая в кровь кожу, словно пытается выцарапать это из себя. Внутри него — я точно знаю это — копошатся черви, потому что внутри он сгнил. Это неудивительно. Мой хозяин ломает голову, смотрит в меня, а я смотрю в него. Мы теперь одни друг у друга.

Мой хозяин одинок, и это убивает в нём всякую надежду. Он апатичен, зол и вял: работает спустя рукава, питается абы чем и почти не следит за нами. В отблеске настольной лампы поблёскивают его засаленные волосы. Я внимательно вглядываюсь: кажется, некогда белая футболка стала ещё более жёлтой.

Я скромный хранитель его тайны, и даже он сам остаётся в неведении. Я скромный исполнитель его самых сокровенных желаний, и с последними я успешно справляюсь. Я избавляю его от всего, что причиняет ему боль, забирая из памяти те фрагменты, что он предпочёл бы забыть. Он ужасается при виде моей улыбки и окровавленных рук. Ему кажется, будто он сходит с ума.

Только я и вправду улыбаюсь. Потому что я знаю, кто виноват в смерти всех, начиная с Кирюши и заканчивая Жанной. Хозяин не помнит, и помнить ему незачем. Его жизнь принадлежит мне.

Я смотрю на тени, полукругом вставшие за моей спиной. С кого-то стекает вода, от кого-то воняет газом, кто-то заходится в приступе удушья, кто-то истекает кровью, а кто-то — обнажён и истерзан. Я улыбаюсь им. Вам меня не остановить. Что бы вы ни делали, вам ни за что не добраться до моих костей.